Список, Логика и Маленькая Женщина

***

      Густой туман низко висел над сапогами Энтони, когда он шел по узкой улочке; челюсть у него болела от последнего удара в напряженном боксерском поединке. Он размял плечо — мышцы все еще ломили — и проклял отсутствие экипажей в этот час. Ему стоило бы вызвать один. Но физическая нагрузка пошла на пользу — даже честно — и хоть раз прогуляться, чтобы размять мышцы, казалось предпочтительнее, чем ехать домой в оцепенении.       Он повернул за угол.       Остановился.       И нахмурился.       Впереди две женщины быстро шли по мощеной улице — в простых юбках, плотно затянувших шали, с настороженной и наклоненной осанкой. Не испуганные. Просто… настороженные. Они остановились на углу, где мерцал единственный газовый фонарь, и был виден лишь один профиль. Затем одна из них заговорила. Голос был знакомым, но интонация — нет.       — Не отставай, Рэй, нам еще нужно три магазина пройти. Не стоит задерживаться. — Интонация была ирландской… и рабочей. Не в шутливом смысле. Естественной. Быстрой. Резкой.       Энтони прищурился.       Но следующим, что поразило его, была ее фигура. Походка.       Изгиб шеи.       То, как она оглянулась через плечо.       Знакомо. Он шагнул вперед и протянул руку. Чтобы убедиться… не ошибся ли он. Он хотел сдвинуть капюшон. Внезапно она обернулась. И тут — все потемнело. Что-то с силой ударило его по виску. Затем снова — по плечу. Он пошатнулся, ошеломленный. Она ударила еще раз — яростно, быстро, безжалостно. Четвертый удар уже опускался, когда она ахнула и замерла, не докончив движение. Зонтик задрожал в воздухе. И она прошептала — в ужасе:       — Энтони? — Пенелопа уронила зонтик. Он с грохотом упал на брусчатку, словно сломанная кость, и звук оказался слишком громким в тишине ночи. — О Боже — Энтони — Энтони, ты… — Он застонал. Не без сознания. Но очень сильно помятый. Она опустилась на колени рядом с ним, руки зависли в воздухе, не зная, куда прикоснуться. — Я не… ты не должен был подкрадываться! Я думала… я думала…       Он моргнул, глядя на нее, зрение плыло.       — Ты… напала на меня.       — Я защищалась, — резко ответила она. — И тебе повезло, что у меня не было дубинки с собой.       Он нахмурился.       — Твоей что?       Она прикусила губу.       Слишком поздно.       — Моей дубинки, — сказала она, настороженно глядя на Рэй, которая уже выходила из-за угла, держа в руках пакет и выглядя совершенно раздраженной.       — Нелл, что твой лорд здесь делает? — Пенелопа, или Нелл, просто пожала плечами и продолжила разговор с Энтони.       — Я тренировалась, — быстро сказала Пенелопа. — С бывшим констеблем. В группе самообороны для женщин. Низшие слои общества. В основном горничные. Ему все равно, платим ли мы монетами или хлебом.       Энтони медленно выпрямился, сжимая челюсти.       — Ты тренируешься драться?       — Да, — ответила она. Его выражение лица было странной смесью благоговейного трепета, раздражения и чего-то еще, совершенно иного.       — Почему? — подсказал он. Она посмотрела на него. По-настоящему посмотрела на него — промокшего, побитого, моргающего, словно он забрел в иную вселенную. И она ответила:       — Потому что, если я не защищу себя сама, никто другой этого не сделает.       Тишина.       Даже Рэй ничего не сказала и просто наблюдала, как отреагирует этот лорд.       Энтони выпрямился, напряженно.       — Тебя должны сопровождать, — сказал он наконец. — Выходить одной ночью — ты не можешь. Не в таком виде.       Ее голос теперь был тихим.       — Но я делаю это. — Еще одна пауза. Затем — тихо, но твердо: — И раз я уже уничтожила твое достоинство и чуть не сломала тебе ключицу, могу и остальное рассказать.       Он прищурился.       — Есть еще остальное?       Она вздохнула. И сказала:       — Я — леди Уислдаун.       Они шли в тишине полквартала. Энтони шел рядом с ней, боль в ребрах была острой, но терпимой, хотя он подозревал, что утром у него будут синяки — и глубоко уязвленное самолюбие на несколько недель. Пенелопа держала голову высоко, плотно укутавшись в шаль, с зонтиком под мышкой, как будто ничего и не произошло. Она больше не извинялась. Ей и не нужно было. Именно он наконец нарушил тишину.       — Ты… леди Уислдаун? — Она кивнула. Он уставился глядя перед собой. — Уислдаун.       — Да.       Пауза.       — Как давно?       — С самого начала, это мой второй полный сезон.       Он выдохнул коротко, ошеломленно.       — Так долго? Ты так долго выходила после наступления темноты?       — Я начала в прошлом году, прямо перед своим дебютом. Мне нужно было создать голос. Наладить связи с типографиями. Маршруты доставки. — Она без колебаний повернула за очередной угол. Он последовал за ней.       — А акцент? — спросил он.       — Моя няня была ирландкой. Я могу переходить на него, когда нужно. — Пауза. — Никто не обращает внимания на девушку с мозолистыми руками и плохим акцентом.       Энтони сглотнул.       — Так это… что? Маскировка?       — Это свобода, милорд. — Она сказала это с тихой уверенностью, без драматизма. — Я сама себя обеспечиваю. Я защищаю своих сестер. Я проскальзываю в комнаты и из них, и никто не помнит, что я туда входила. Я знаю все, что имеет значение — потому что никто не ожидает, что я знаю что-либо.       Они снова повернули, в более узкий переулок, слабо освещенный. Впереди тускло светилось витрина магазина: Gore & Sons Printing.      Он остановился.       — Ты пишешь для Уислдаун?       Она оглянулась на него.       — Да, среди прочего.       Он уставился на нее.       Синяки, которых он раньше не замечал.       Молчание, которое он никогда не подвергал сомнению.       Девушка, которую он не замечал — которая тихонько обрела силу. И вот она здесь, на полшага впереди него, практически вызывая его поспевать за ней.       Пенелопа Фезерингтон.       Леди Уислдаун.       Женщина, которая только что сбила его с ног зонтиком.              — Не знаю, что мне хочется больше: злиться или восхищаться, — пробормотал он.       — Попробуй и то, и другое, — сказала она, открывая дверь с ухмылкой. — Похоже, это твой обычный способ действий.       Энтони задержался чуть дальше порога типографии «Gore & Sons», слегка прижавшись к затененной арке входа. Внутри было темно, свет лампы мерцал над стопками бумаги и лотками со свинцовыми буквами, воздух был насыщен чернилами, пеплом и запахом старой бумаги. Сквозь запотевшее стекло он едва разглядел Пенелопу — ее шаль по-прежнему была высоко подтянута, волосы убраны, а фигура не выделялась в унылом, облегающем платье горничной.       Но когда она заговорила?       Она стала совсем другим человеком.       Но когда Пенелопа вошла внутрь — нет, Нелл, поправил он себя, ирландская горничная в поношенных сапогах и с уверенной походкой — он не мог пошевелиться. Пока нет. Он все еще чувствовал себя слишком растерянным. Внутри, под желтым светом лампы, она поздоровалась с типографом с непритворной дружелюбием.       — Добрый вечер, мистер Гор, — сказала она тепло, мелодичным голосом. — У меня есть выпуск для четверга и заметки для понедельничного, если, конечно, хозяйка не передумает.       — Да, ты рано, — сказал Гор, почесав подбородок, когда брал сложенную бумагу. — Опять острые фразы. Та статья про любовницу священника из Ист-Энда? Жестоко. Парни хохотали.       Пенелопа улыбнулась.       — Эта статья написалась слишком легко. Мужчины, которые днем проповедуют добродетель, а ночью занимаются пороком, не должны оставлять окна открытыми.       Они хихикнули.       Энтони моргнул.       Здесь она была… естественна. Не позировала. Не прикрывалась ложной скромностью.              Просто настоящая.       Но тут — её тон изменился.       Низче. Тише. Более… интимно.       — А как ребенок? — спросила она. — У твоей жены все еще хватает молока?       Выражение лица Гора сразу смягчилось.       — Более чем, да. Раньше не хватало даже на наперсток. Но этот пажитник подействовал просто потрясающе — в прошлый вторник она чуть не промочила одежду.       Пенелопа улыбнулась.       — Слава Богу. Я боялась, что чай вызовет у нее тошноту.       Он махнул рукой.       — В первый раз она чуть не подавилась, но помогло. Лучше, чем то что советовали монахини, да хранит нас Бог.       — А козочка? — спросила Пенелопа.       — Все еще кормлю раз ночью, но не так много. Благослови бог вашу хозяйку. Мы бы точно потеряли малыша, если бы не это молоко.       Пенелопа залезла в шаль и протянула маленький сверток.       — Еще листья. Более крепкая партия. Скажи Саорисе, чтобы не заваривала слишком долго — станет горьким. — Гор принял сверток, как будто это было золото.       — Твоя хозяйка, — сказал он с почтением, — женщина, у которой в карманах ангелы. Скажите ей, что мы ей обязаны всем на свете.       Пенелопа просто улыбнулась.       — Думаю, она бы сказала, что мир сам себе должен кому-то получше.       Снаружи Энтони медленно отклонился от дверного косяка, чувствуя сдавленность в груди. Он не знал, как действует пажитник — не совсем точно — но теперь он знал достаточно. И он понял остальное. Мать, которая не могла накормить своего ребенка. Семья без кормилицы, без няни, без надежды. А Пенелопа — в шали, юбке и туфлях — вошла в эту жизнь, тихо и незаметно, со своим самодельным империей чернил и своей теневой сетью женщин, заботы и правды.       Леди Уислдаун спасала не только репутации.              Она спасла жизнь ребенка. По крайней мере, одного.       Он выдохнул один раз, с силой.       И что-то в нем раскололось.       Не благоговение.       Не вина.       Что-то другое.       Преданность.       Дверь распахнулась с тихим скрипом. Пенелопа вышла на освещенный фонарями переулок, поправляя одной рукой шаль и надежно заправляя сверток с листьями за лиф.       Она замерла.       Увидела его.       Энтони стоял в тени, скрестив руки, его лицо было нечитаемым.       Она не вздрогнула. Она позволила двери закрыться за собой, затем шагнула вперед, ее сапоги слегка скрежетали по брусчатке.       — Ты остался.       Он кивнул.       — Как я мог не остаться?.. Я не собирался подслушивать.       — Но ты подслушал, — просто констатировала она.       — Да, — выдохнул он, слегка сожалея. Они стояли мгновение в тишине между зданиями, туман низко завивался у их ног, словно дым от еще не разгоревшегося костра. Она повернулась к выходу из переулка.       — Моя карета стоит через две улицы, — сказала она. — Отсюда пойдем пешком. Чтобы нас не заметили. Рэй уже будет там.       Он пошел рядом с ней.       Они шли.       Некоторое время никто не говорил.       Затем Энтони сказал очень тихо:       — Ты спасла жизнь тому ребенку.       Пенелопа сначала не ответила. Но когда ответила, ее голос был спокоен.       — У леди Уислдаун есть свои мнения. Но у Нелл… у Нелл есть свои люди. Довольно много… моя леди и я делаем, что можем.       Он повернулся, чтобы посмотреть на нее.       — Ты могла бы это опубликовать. Разоблачить. Сделать себя ангелом для бедных.       Она бросила на него косой взгляд.       — И что потом? Завалить ребенка жалостью и стыдом? Пригласить высшее общество спекулировать на тему, должна ли здесь вообще находиться голодающая дочь печатника? — Пауза. — Не все, что стоит делать, должно попадать в печать. Или должно быть известно.       — Я не знал, что ты такая.       — Нет, — мягко сказала она. — Ты не смотрел внимательно.       Еще одна пауза.       Челюсть Энтони сжалась.       — Ты ходишь ночью одна в маскировке. Руководишь газетой. Спасаешь младенцев. Нападаешь на аристократов с зонтиками.       — Я не сожалею об этом, — сказала она с легкой ухмылкой.       — Тебе могут навредить.       — Мне уже навредили, — ответила она. — В течение многих лет. И не здесь… а в моем так называемом доме. Я пережила и это тоже.       Они дошли до конца переулка. Ее карета стояла чуть дальше, фонари притухли, кучер сидел, сгорбившись, с кепкой, натянутой на лоб. Энтони остановился. Она тоже.       — Я не знаю, что чувствовать, — наконец сказал он. Пенелопа наклонила голову.       — Тогда не чувствуй. Подумай. Что бы ты сказал своей сестре, если бы она была мной?       Он посмотрел на нее. И увидел ее.       Не ту девушку, с которой он танцевал.       Не имя в газете.       Не загадку.       Просто ее.              Пенелопу Фезерингтон.       Без маски. Несгибаемую. Живую.       — Я бы сказал, — пробормотал он, — что ей никогда не следовало становиться такой сильной.       Улыбка Пенелопы пошатнулась. Не от грусти. А от острого ощущения того, что ее увидели.       — Залезай, — сказала она, направляясь к карете. — Я подвезу тебя к твоему клубу. Или куда бы ты ни направлялся. — Она взглянула на Рэй, уже сидящую рядом с кучером, и обменялась с ней кивками. Он колебался. Она обернулась. — Или можешь пойти пешком. Если предпочитаешь, чтобы твои синяки остались в тайне, однако…       Он последовал за ней. Карета слегка дернулась, отрываясь от бордюра, фонари слабо колыхались в тумане. Внутри Пенелопа сидела напротив него в полумраке, снова плотно закутавшись в шаль, с перчатками, все еще испачканными чернилами.       Энтони молчал.       Он наблюдал за ней, пока она смотрела в окно, ее отражение — тусклое двойное изображение в стекле.       Не испуганная.       Не стыдящаяся.       Просто… сдержанная.       А его мысли — Боже, помоги ему — они не останавливались.       Она двигалась сквозь тени, как миф, писала под вымышленными именами, заботилась о забытых, владела своим голосом, как клинком, а сердцем — как фонарем.       И она никогда не просила похвалы.       Она просто делала свою работу.       И в тот момент Энтони подумал — тихо, про себя, почти с благоговением: Если бы она привнесла этот же огонь, это же сострадание к людям на землях Бриджертонов… К семьям арендаторов. К фермерам. К слугам. К управляющим. Если бы она правила рядом с ним как виконтесса… Она была бы великолепна.       Он посмотрел на свои руки в перчатках.       Затем на нее, через тусклое пространство между ними.       И впервые он понял:       Он не хотел, чтобы она стала его женой, чтобы исправить скандал. Он не хотел, чтобы она стала решением проблемы. Он хотел, чтобы она стала его партнером. И он не был уверен, что сделал в своей жизни хоть что-то, чтобы заслужить ее.