Глава 9: Невыносимая жара и промокшее достоинство
***
Был ясный день для прогулки в Гайд-парке, такой, что матери выгоняли своих детей на прогулочные дорожки, а гувернантки плотнее затягивали шали на плечах. Деревья тихо шелестели на ветру. Трава еще была влажной от утренней росы. Они были на полпути по дорожке, идя бок о бок, чуть впереди Рэй и необычайно терпеливого лакея, которого Энтони настоял взять с собой. — Для видимости, — сказал он. — И на случай, если нам понадобится кто-то, кто укротит Гиацинт и Грегори. Судя по всему, Шармы тоже вышли на прогулку. Эдвина гуляла со своим поклонником лордом Ламли, а Кейт Шарма собиралась отправиться на прогулку на лодке с доктором Томасом Дорсеттом. Судя по всему, старым другом Энтони. Энтони тепло поприветствовал своего друга, а Пенелопа и Кейт обменялись любезностями, пока старые друзья обменивались новостями. Со стороны Кейт Шарма, которая странно смотрела на Энтони, чувствовались интерес и какое-то странное напряжение. Кейт, оставившая свою собаку Ньютона с младшей сестрой, вдруг приняла испуганный вид. Настолько испуганный, что Пенелопа обернулась, чтобы посмотреть, что вызвало такую тревогу. Ньютон рванулся вперед, его поймали за поводок — едва-едва — Эдвина держала его, но Ньютон, движимый инстинктом и благородной целью, продолжал бежать. Эдвине пришлось отпустить поводок, чтобы не быть утащенной в весьма недостойном виде. Ньютон охотился на белку, бегавшую как сумасшедшая, но, к сожалению, она залезла на дерево. Ньютон безумно лаял на дерево, тщетно прыгая в сторону ствола. Кейт и Пенелопа просто смеялись над этими выходками, но затем Ньютон, казалось, начал охотиться на что-то еще… о боже, крыса! Пенелопа, и без того испытывавшая некоторое беспокойство по поводу грызунов, испустила короткий крик ужаса, когда заметила, что Ньютон гонит животное в их сторону. В сторону своей хозяйки. Кейт попыталась крикнуть: — Нет, Ньютон, плохой пес! Но это было бесполезно. Грызун мчался к ним. Пенелопа отшатнулась в ужасе. Издав довольно высокий звук, где-то между писком и визгом. И чуть не поскользнулась, так как они стояли на скользком причале. Сильные руки удержали ее, Энтони… но прежде чем Пенелопа успела понять, кто ее поймал… начался хаос. Энтони, который наклонился, пытаясь поймать поводок непослушной собаки, потерял равновесие из-за внезапного изменения направления Ньютона, когда тот промчался мимо него, чтобы преследовать свою добычу. Энтони закрутило, и он потерял равновесие; к несчастью, он поскользнулся на мокрой поверхности, начал отчаянно барахтаться и случайно утащил за собой своего старого друга Томаса. И в результате одного мощного, брызгающего, зрелищного просчета виконт Бриджертон и доктор Дорсет оказались прямо в пруду. Наступила пауза. Затем Пенелопа воскликнула: — О нет! Пенелопа побежала к краю. Энтони стоял по пояс в мутной воде, промокший до нитки. Утки разбежались. Лакей замер. Рэй прикрыла рот рукой. И, убедившись, что их спутники в порядке, Пенелопа и Кейт — после полсекунды ужаса и шока —разразились хохотом. Они пытались сдержаться. Им это не удалось с блеском. Энтони посмотрел на них, а точнее на Пенелопу — с мокрыми волосами и расстегнутым галстуком — и сухо заметил: — Я начинаю подозревать, что на этом ухаживании лежит проклятие. Между вздохами Пенелопа сказала: — Оно промокшее, а не проклятое. — Ах. Улучшение. Безусловно, — сухо ответил он. Энтони вздохнул, а затем посмотрел на своего друга Томаса… который ухмылялся. И, как мальчишки, которыми они по духу все еще оставались, они тоже засмеялись над своим затруднительным положением. Энтони попытался без особого энтузиазма извиниться, но смеющийся и мокрый до нитки доктор Дорсетт отмахнулся от него. Энтони пробрался к краю, промокший до пояса, и снял жилет, оставаясь теперь только в белой рубашке. Совершенно мокрый. Ньютон радостно подбежал к ним с мертвой крысой во рту и торжествующим видом преподнес своей хозяйке свой мрачный дар. Чистая абсурдность ситуации заставила всех четверых снова от души рассмеяться. А бедная Кейт… она действительно была довольно развеселена этими выходками… но ради приличия довольно строго отчитывала своего непослушного питомца. Два джентльмена выбрались из воды. Пенелопа шагнула вперед, протянув руку в перчатке, а ее губы все еще дрожали от смеха. Энтони без колебаний взял ее руку — промочив перчатку насквозь — но она не возразила. Он вздохнул, глядя на свой потемневший от воды жилет и испорченные сапоги. — Боже, помоги мне, — пробормотал он, — если об этом узнает Уислдаун. Пенелопа приподняла бровь, сохраняя совершенно невозмутимый вид. Она оглядела тропинку. Три матроны, два проходящих мимо лакея, один цветочник и целая стайка шепчущихся дебютанток стояли на разном расстоянии, наблюдая. Она повернулась к нему, сдерживая улыбку. — При таком количестве свидетелей? — Она слегка наклонилась к нему, говоря тихим, дразнящим голосом. — Не думаю, что тебе удастся ускользнуть от ее внимания. — Прекрасно. — Застонал в ответ Энтони. Но тут — она посмотрела на него. Не просто на его лицо. Ее взгляд скользнул — медленно, неторопливо, оценивающе — от его мокрых волос, вниз по облегающей его промокшей рубашке, мимо расстегнутого воротника, по очертаниям его торса, теперь слишком отчетливо проступающих под почти прозрачной тканью. Она даже не делала вид, что это невинно. Ее глаза блеснули. Голодные. Смелые. Заинтересованные. Энтони почувствовал, как это ударило его, словно второе погружение в пруд — но на этот раз поднималась жара, а не холод. На долю секунды он забыл, как дышать. Пенелопа уловила мерцание в его глазах и улыбнулась — мягко, удовлетворенно и слишком многозначительно. Энтони прочистил горло. — Тебе это нравится, — обвинил он грубым низким голосом. — Немножко, — ответила она коротко и мило. Она протянула ему другую руку. — Пойдем прогуляемся, милорд? Он посмотрел на себя. — Я весь мокрый. — Ваше достоинство уже утонуло, — ответила она, — но я полагаю, что ваша гордость еще может плавать. — Рэй и лакей Джон, стоявшие позади них, фыркнули. Когда они повернулись, чтобы «встретить музыку», Пенелопа увидела, что Кейт смотрит на Энтони почти так же, как она сама представляла себе, что смотрит на Энтони всего мгновение назад. «О нет, так не пойдет», — подумала она. К счастью, Энтони был сосредоточен, по крайней мере, на том, чтобы хоть немного отжать свой жилет. В этот момент Пенелопа встала между Энтони и линией зрения Кейт. Пенелопа стояла спиной к Энтони, защищая его от взгляда Кейт. Кейт вздрогнула и посмотрела на обычно столь приветливую Пенелопу Фезерингтон. Но встретила взгляд дебютантки, чья спина была выпрямлена, а взгляд холоден и суров, как сталь. Предупреждение в ее глазах ясно гласило: «Мой! Отойди!» Кейт лишь горько улыбнулась, величественно кивнула и повернулась к своему кавалеру, доктору Дорсетту, чтобы поговорить с ним. Леди Данбери подошла ближе, наблюдая за происходящим издалека, и видела, как Пенелопа совершенно явно отогнала Катани Шарму. «Ну-ну-ну… похоже, наша леди Уистлдаун определилась со своим лордом Уислдауном.» Леди Данбери уже в прошлом сезоне разгадала личность леди Уислдаун. Но этим выводом она до сих пор не удостоила никого. Потому что этот секрет был слишком сладок, чтобы им делиться. Она от всей души одобрила этот союз и дала бы об этом знать всем и каждому… ненавязчиво. Энтони, передав лакею свой выжатый, но все еще мокрый жилет, взял Пенелопу под руку. И они пошли дальше — грязные, промокшие и абсолютно незабываемые.***
Когда Энтони и Пенелопа вернулись на дорожку, взявшись под руку — капая, хлюпая и все больше окруженные зеваками — раздался знакомый голос с театральным восторгом. — Ну-ну, — воскликнул Бенедикт, неспешно направляясь к ним с Гиацинт и Грегори вслед, — мне показалось, я почувствовал запах мокрого Бриджертона. — Энтони закрыл глаза. Бенедикт бросил взгляд на своего старшего брата — испачканного грязью, с промокшими сапогами, с галстуком, прилипшим, как утонувший шарф, — и выпустил длинный, полный восхищения свист. — О, это настолько лучше, чем когда-либо могла бы придумать Уислдаун. — Я брошу тебя за собой, — пробормотал Энтони. — Сделай это, и я нарисую все это по памяти. — Сделай, сделай, сделай, — весело вступила в разговор Гиацинта, подзадоривая их. Грегори хрипло рассмеялся. — Ты похож на печальный десерт. Энтони повернулся к Пенелопе. — Ты видишь, что мне приходится терпеть? — О да, — сказала она. — И я нахожу все это невероятно познавательным. — Ее сухой тон заставил Бенедикта громко хохотать. А Энтони притворился, что дуется. В его глазах играла озорная искорка. Через мгновение появился Колин, слегка запыхавшийся от какого-то предыдущего отвлечения. Он окинул взглядом сцену — промокшего Энтони, сияющую Пенелопу, стоящих рядом, слишком близко друг к другу — и открыл рот. Потом закрыл его. Потому что он это увидел. Он увидел, как Пенелопа смотрит на Энтони. Весело. Смело. Любопытно. Живо. И это ударило его, как колесо кареты в грудь: этот взгляд не был новым. Она когда-то так смотрела на него. Возможно, не с такой же уверенностью или легкостью. Но с тем же светом. И он никогда этого не замечал. Или, вернее, он игнорировал это. Но она никогда так не смотрела на кого-либо еще. До сих пор. И теперь это больше не принадлежало ему.***
Пенелопу утащила не обязанность, а рука Гиацинт, схватившая ее за запястье, и задыхающийся крик: — Ты просто должна поиграть с нами в обручи! Не успела Пенелопа ответить, как Грегори уже вручил ей плетеный обруч и заявил: — Она выглядит невинно, но я видел, как она целится. Рэй поднял бровь. — Вы бы удивились. Пенелопа рассмеялась, позволила потянуть себя к игре и не оглянулась. Но Энтони оглянулся. Он смотрел, как она уходит, с чем-то вроде удовлетворения — и с чем-то, что он не хотел называть. Бенедикт подошел к нему. — Она хорошо с ними ладит, — просто сказал он, кивнув в сторону Гиацинт и Грегори. Энтони не ответил. — И с тобой она тоже хорошо ладит. — По-прежнему ничего. — Я не скажу этого. Энтони посмотрел на него из-под лобья. — Скажешь что? — Слово на букву «Л». — Потому что ты думаешь, я еще не сказал его себе? Бенедикт выглядел удивленным. — Ты сказал? Энтони замолчал. Потом покачал головой. — Нет. В том-то и дело. Я не говорил. Не вслух. Не ясно. Но… — Она видит тебя, — сказал Бенедикт. — А ты видишь ее. Это редкость. Энтони посмотрел на свои промокшие ботинки. — Я вижу гораздо больше, чем ожидал. Бенедикт улыбнулся. — Особенно когда она так на тебя смотрит. Энтони снова взглянул на играющих. И через дорожку Колин сделал то же самое. Колин не вступил в разговор. Вообще не произнес ни слова. Просто стоял немного в стороне от братьев, руки в карманах, взгляд устремленный на женщину, которая когда-то следовала за ним, бросая застенчивые взгляды и улыбаясь с надеждой. Пенелопа рассмеялась — полным, непринужденным смехом — когда Грегори споткнулся о собственные ноги, а Гиацинт провозгласила себя королевой игры в обруч. Она откинула волосы назад. Ее глаза блестели. И то, как она смотрела на Грегори… То, как она улыбалась, когда Гиацинт дразнила ее… То, как она ни разу не взглянула на Колина… Это разъедало его. Потому что раньше она так улыбалась ему. Но теперь. Теперь она так улыбалась всем, кроме него. Игра приостановилась. Грегори ушел распутывать шнурок на ботинке, Гиацинт объясняла правила, которые менялись каждые две минуты, а Пенелопа ненадолго отошла, чтобы перевести дух. Колин нашел ее стоящей под группой берез, чуть дальше от тропинки. — Пен, — произнес он. Она обернулась, удивленная — но не испуганная. — Колин. Он подошел ближе. Не слишком близко. Но ближе, чем за последние несколько недель. — Ты выглядишь… — он замялся. — Ты кажешься… счастливой. — Да. Он медленно кивнул, уставившись на траву. — Я просто хотел сказать… все это ухаживание… Все произошло слишком быстро. Пенелопа приподняла бровь. — Да. Иногда ясность приходит именно так. Он посмотрел на нее. И она поняла. Она поняла, о чем он хочет сказать. Не совсем сожаление. Не совсем протест. Просто… замешательство. — Ты и я… — начал он, неуверенно. — Мы всегда были… — Друзьями, — мягко подсказала она. Он кивнул. Она снова улыбнулась, доброжелательно и непоколебимо. — И я надеюсь, что всегда будем. — Просто… странно думать, что если все пойдет дальше… ты станешь… — Твоей сестрой, — закончила она. — Свояченицей. И твоей виконтессой. — Он выглядел слегка не в себе. Она тихо рассмеялась. — Ты справишься. Обещаю, я буду справедливой. Он долго смотрел на нее. А потом, не успев сдержаться, сказал: — Я просто не ожидал этого. Тебя с Энтони. Ее голос стал более сдержанным — не холодным, но сдержанным. — Нет, — сказала она. — Ты не ожидал, что я буду с кем-либо. — Пен… — Ты сам сказал, что я не женщина. — Он вздрогнул. — Я не виню тебя, — сказала она мягко. — Уже не виню. Но ты должен знать — то, что ты не видел меня в этом свете, не значит, что другие тоже не видят. — Она не произнесла имени Энтони. Ей и не нужно было. Колин уставился на нее — молча, ошеломленный, пытаясь подобрать нужные слова. Она избавила его от этой муки. — Не волнуйся, Колин, — сказала она. — Ты привыкнешь видеть меня. — И она пошла обратно к остальным, высоко подняв голову, а через мгновение ее смех раздался, когда Гиацинт бросила мяч в утку с ужасной точностью. Колин остался позади. И почувствовал — впервые — что упустил то, что ему никогда не удастся догнать снова. Энтони наблюдал за ней из тени деревьев. Теперь она снова смеялась, подняв одну руку в воздух, пока Грегори пытался (и не смог) сделать надлежащий придворный поклон. Гиацинт давала противоречивые указания, а Пенелопа — всегда остававшаяся незамеченной — каким-то образом оказалась в центре всего этого. Не командуя. Просто присутствуя. И, несомненно, будучи собой. Но мгновением ранее — он заметил кое-что еще. Она стояла с Колином. Наедине. Лицо было спокойным, но нечитаемым. Он не знал, что произошло между ними. Ему и не нужно было знать. Он видел, как Колин замер, когда она ушла. Как человек, уставившийся на только что закрывшуюся дверь. И когда Пенелопа вернулась к игре, ее улыбка была такой, что не просила пространства — она просто владела им. Энтони снова почувствовал это. То тихое гудение под кожей. Она была не просто умна. Или красива. Или желанна. Она была повелительницей. А он — промокший, запачканный, полностью обезоруженный — стоял на грани чего-то гораздо большего, чем просто ухаживание. Он влюблялся?***
Позже в тот же день Энтони стоял под деревьями еще долго после того, как остальные начали расходиться. Пенелопа ушла, сделав реверанс и улыбнувшись, так что на щеках появились ямочки, прижавшись к руке Гиацинта и под бдительным взглядом Рэй. Карета отъехала, за окном мелькнули лавандовые юбки, а в ветерке все еще витал слабый аромат роз. Он не поцеловал ее. Даже не прикоснулся к ней снова с тех пор, как они были у озера. Но его кожа все равно горела. Он знал, что значит желать женщину. Ухаживать за ней. Восхищаться ею. Это… это не было ничем из вышеперечисленного. Это было чем-то другим. Не страстью. Не долгом. Даже не благоговейным трепетом. Это была… притягательная сила. И он, лорд Энтони Бриджертон, виконт Обри-Холл, только что осознал, что больше ничего не контролирует. Ни свои ухаживания. Ни свой разум. Ни свое сердце. Пенелопа Фезеррингтон — тихая, умная, милая и порой озорная — становилась центром его орбиты. И он не был уверен, что пугало его больше: то, что он только что осознал, что влюбился, или то, что она еще не сказала ему, собирается ли она поймать его и упадет ли в ответ.***
Пенелопа сидела в тишине, колеса кареты тихо скрипели по брусчатке. Ее корсет теперь был ослаблен — Рэй настояла на этом, как только они сели, — и воздух легче проникал в ее легкие. Но изменилась не только ткань. Это была она сама. Она все еще была раскрасневшейся от прожитого дня — солнечного света, смеха и прохладного прикосновения руки Энтони к ее руке. Ее, столь тонко заявлявшей о своих правах перед Кейт Шармой. С которой она никогда не сможет сравниться по красоте. Но все равно противостояла ей. Но слова Колина тоже не давали ей покоя. То, как он на нее смотрел. То, как он не понимал, о чем просил. Он не понимал. И она не злилась. Она перестала ждать, пока он поймет. И ей просто стало все равно. Она вспомнила голос Энтони, низкий и опасный, говорящий, что он женится на ней с разрешения Джека или без него. О том, как мокрая рубашка облегала его. О жаре в его глазах, когда она разглядывала его, не стесняясь. И она улыбнулась про себя. Не потому, что она побеждала. А потому что — впервые —она не была невидимой. Она не была второстепенной. Или запасным вариантом. Или девушкой, ждущей на балконе взгляда, который так и не последовал. Она была Пенелопой Фезерингтон. И ее видели.***
«Общественные заметки леди Уислдаун»
Промокший виконт, мертвая крыса и дебютантка, показавшая себя
Дорогие читатели,
Всегда радуешься первым признакам весны — цветущим деревьям, солнечным лучам над Гайд-парком и, конечно же, обилию сплетен, расцветающих в это же время.
Но даже я не могла предсказать то восхитительно мокрое зрелище, которое развернулось на прошлой прогулке.
Начнем с самого насущного откровения: виконт Бриджертон, этот оплот приличия и чопорности, вчера был окунут — нет, промок до нитки — на глазах у как минимум двух вдов, одного продавца цветов и половины высшего общества. И хотя многие мужчины, возможно, утонули бы от стыда, лорд Бриджертон вышел из пруда словно промокший Адонис — капающий, недовольный и ухмыляющийся. Редкое сочетание, уверяю вас.
Виновник? Некто Ньютон Шарма, корги с энергией, превосходящей здравый смысл, и, судя по всему, личной вендеттой против белок, крыс и галстуков.
Хаос усугубился героической попыткой сдержать ситуацию со стороны мисс Эдвины Шарма (не совсем удачной), отважной командой, мисс Кейт Шарма (полностью проигнорированной), и, в конечном итоге, беспорядочной, суетливой попыткой спасения со стороны самого виконта, которая привела как к его собственному крещению, так и к невольному участию некоего доктора Томаса Дорсетта.
А что же женщины, спросите вы? Мисс Фезерингтон — младшая — при виде приближающегося грызуна издала крик, который можно охарактеризовать лишь как крайне восторженный, за которым последовало столь же восторженное приведение себя в порядок. Удержанная крепкими руками (о да, этими руками), она не упала в обморок, не убежала, а вместо этого рассмеялась.
Рассмеялась. Над ним. Вместе с ним. И, о дорогие читатели, — ради него.
Давайте не будем заблуждаться: есть ухаживание, а есть химия, и то, что существует между мисс Пенелопой Фезерингтон и виконтом Бриджертоном, вышло далеко за пределы вежливых границ того и другого.
Нельзя не заметить, как изменился смех дамы. Он больше не прячется за веером или за спинами сестер, кузин и подруг. Теперь он звучит громко — беззастенчиво, ярко и удивительно заразительно.
А виконт? — он смотрел на Пенелопу Фезерингтон так, будто она была не просто женщиной, а силой притяжения. (Можно утверждать, что инцидент у пруда подтверждает эту теорию.)
Он смотрел на нее как человек, благодарный за то, что влюбился — по многим причинам.
Их перепалка, для тех, кто был достаточно близко, чтобы подслушать, была острее фехтовального поединка и гораздо более откровенной. Когда виконт, промокший до нитки и снявший жилет, пробормотал, что боится, будто это ухаживание «проклято», мисс Фезеррингтон без заминки ответила: «Оно промокшее, а не проклятое».
Лучшего диалога для сцены и придумать нельзя.
И можно также вспомнить: однажды автор пообещала — наполовину в шутку, наполовину в качестве предупреждения — что если мисс Фезеррингтон когда-нибудь станет Бриджертон по браку, я навсегда отложу перо.
Дорогие читатели… если этот сезон продолжится по нынешнему курсу, мне, возможно, придется выполнить это обещание. И я пока не уверена, как к этому относиться.
Но я отвлеклась.
Потому что, мои дорогие читатели, то, что произошло дальше, не было театром.
Когда лорд Бриджертон выбрался из воды, Пенелопа Фезеррингтон протянула ему свою руку в перчатке — прекрасно понимая, что она промокнет насквозь от его прикосновения — и не выразила никакого протеста. Затем она посмотрела на него. Посмотрела так, как никто никогда раньше не смотрел на лорда Бриджертона на публике. С открытым восхищением. С властным взглядом.
Мисс Шарма, которая когда-то прославилась заявлением, что лучше будет поражена молнией, чем смягчится от любви, посмотрела на лорда Бриджертона взглядом, не лишенным эмоций.
Увы, ее перехватили. Не случайно — а самой мисс Фезеррингтон. И давайте проясним: есть лишь несколько оружий, более эффективных, чем вежливая улыбка и стальной характер. Мисс Фезеррингтон владела и тем, и другим.
Крыса была не единственной жертвой того дня.
Леди Данбери, всегда бдительная со своего выгодного места, стала свидетельницей этого обмена. И хотя пожилая женщина ничего не сказала, ее выражение лица говорило о многом. Этот одобрительный взгляд мог бы разрезать алмазы.
Нечасто автор этой статьи бывает удивлена и полностью опровергнута — но пусть будет известно: мисс Пенелопа Фезеррингтон не просто наконец-то по-настоящему вошла в свет. Она его завоевала.
Девушка, которую когда-то знали только по вмешательству ее матери и ее неудачному вкусу в одежде, теперь переписала правила. И хотя многие могут строить догадки, можно подозревать, что мисс Фезеррингтон больше не хочет, чтобы ее жалели, не замечали или игнорировали.
Вопреки моей прежней оценке, она не стеснительная девушка, не объект для шуток, и, похоже, она не ждет.
Она идет. Под руку с виконтом. С высоко поднятой головой. И смеется, пока идет.
Можно сказать, что она наконец расцвела.
Автор, возможно, утверждала бы, что некий виконт наконец-то сорвал её.
С ошеломлённым восхищением,
Леди Уислдаун»
