𝐍𝐞𝐩𝐞𝐧𝐭𝐡𝐞 – 𝐕𝐚𝐥𝐚𝐫𝐫 𝐓𝐚𝐫𝐠𝐚𝐫𝐲𝐞𝐧

После отъезда принца Бейлора и его окружения в Саммерхолле стало заметно, что принцессу Аэлору редко видели без компании. Будь то в солнечном саду, в птичьем гнезде или на тенистых дорожках внутреннего двора, она всегда держалась рядом со своей матерью, Дианной Дейн, или с одним из своих старших братьев, принцем Дейроном Таргариеном, тихим и странным в своих фантазиях, или с юным Эймоном Таргариеном, серьезным даже в детстве. В некоторые дни её видели, как она укачивала младенца, Эйгона Таргариена, пока ее мать отдыхала, напевая дорнийские колыбельные, которые она едва помнила. Это были более спокойные лунные циклы, когда шаги Аэлоры, казалось, облегчались чувством долга и привязанности. Однако даже тогда тень её брата-близнеца, принца Эйриона, не спадала. Хотя мейстеры надеялись, что наказание, которое он получил, обуздает его порывы, жестокость Эйриона лишь становилась все более изобретательной. Говорили, что он рыскал по нижним коридорам в поисках крыс, убивая их с холодной, завороженной натурой ребенка, который еще не понимает страха, но получает огромное удовольствие от его причинения. Он прятал их маленькие трупики в одеялах Аэлоры или под её комодом, оставляя их гнить, пока их зловоние не выдавало их. Несмотря на обещание принцу Валарру, что она найдет убежище у своего отца, принцесса Аэлора нарушила эту клятву. То ли от стыда, то ли от смирения, то ли от отчаянного желания не обременять своего сира, она молча терпела эти мучения. Лишь служанки замечали проблеск страха перед тем, как она открывала шкаф, или то, как сжимались её маленькие ручки, когда в комнату входил Эйрион. Временами царило затишье, но оно наступало лишь тогда, когда внимание Эйриона переключалось на их старшего брата Дейрона, чьи странные привычки и книжные фантазии становились новыми объектами для насмешек. В эти короткие передышки Аэлора находила время и смелость писать небольшие, аккуратные письма на тонком пергаменте, адресованные кузену, на которого она привыкла полагаться. «Я скучаю по тебе», — как сообщается, начиналось одно из писем, по словам писца, который позже работал с восковыми печатями. «Молю богов послать мне хоть что-нибудь нежное, и, возможно, они вернут тебя ко мне». В других письмах она мысленно выражала надежду, что совет и их дед, король Дейрон II, однажды поймут мудрость её брака с Валарром, ибо только он, писала она, «делает мир менее острым». Дошли ли эти письма до него в целости и сохранности, мейстеры сказать не могут, ибо многое может исчезнуть между Саммерхоллом и Дорном: всадники, вороны и детские надежды. Но летописи сходятся в одной истине: тоска Аэлоры по утраченной нежности лишь усилилась в отсутствие Валарра, и в этой тоске уже можно было увидеть первые признаки её судьбы. 199 г. до н.э. "Дорн" В те же лунные циклы, когда принцесса Аэлора молча терпела жестокость своего брата-близнеца, мальчик, которому она доверила свои страхи, жил в разительном контрасте с ней под залитыми солнцем камнями Дорна. Принц Валарр, воспитанный среди дорнийских родственников своего отца, познакомился с миром, сформированным другими ветрами и древними обычаями. Там он научился сдержанной учтивости дорнийских дворов, терпению, требуемому их советами, и осторожной выдержке, ожидаемой от юноши, которому однажды, возможно, доведется стоять у Железного Трона. Дорнийское солнце закалило его; долгие часы на тренировках сделали его выше и стройнее; а сухие ветры, совсем не похожие на нежный бриз Саммерхолла, придавали каждому его движению целенаправленность. Некоторые говорили, что он уже тогда держался как человек, понимающий, что его формируют, наблюдают, измеряют и оценивают. Однако, даже подчиняясь возложенным на него ожиданиям, мальчика преследовали более тихие заботы. В сумерках, когда тренировки заканчивались и тени замка тянулись длинными тенями по песку, его часто видели вытирающим пот со лба и спрашивающим квартирмейстера, не прилетел ли ворон из Простора, из Штормовых земель или из самого Саммерхолла. Каждый вечер следовал один и тот же ответ. Никаких писем не было. Были ли птицы потеряны во время штормов, перехвачены или просто не были убиты, историки сказать не могут. Но те, кто служил в Санспире, вспоминали, как это молчание давило на молодого принца. Луна сменяла луну, а вестей так и не приходило. Единственные новости о Саммерхолле приходили в виде писем, которыми его отец Бейлор обменивался с принцем Мейкаром, — писем, полных вопросов совета, управления и долга, — и ни единой строчки об Аэлоре. В те тихие вечера, когда коридоры дорнийской крепости охлаждались, а морской ветер колыхал гобелены, Валарр начинал писать собственные письма. Он писал Аэлоре дрожащим, но искренним почерком, рассказывая о своих днях, тренировках и странном томлении, которое зародилось в нем после отъезда из Саммерхолла. Слуги, мельком увидевшие эти страницы, шептали, что тон юноши смягчился, когда он написал её имя, словно, записывая его, он коснулся нежности, которая, как он боялся, могла угаснуть. Но ответа не последовало. Так луны в Дорне удлинялись для него, каждая растягивалась в тишине, каждая напрягалась от неизвестности. И хотя наставники объявили Валарра прилежным и одаренным, мейстеры позже заметили, что формирование принца было не единственным преображением, происходившим в эти месяцы. В ней также зарождалось нечто более тихое: тоска, обостренная расстоянием, и привязанность, усилившаяся от самого отсутствия, которое  её лишило.