𝐍𝐞𝐩𝐞𝐧𝐭𝐡𝐞 – 𝐕𝐚𝐥𝐚𝐫𝐫 𝐓𝐚𝐫𝐠𝐚𝐫𝐲𝐞𝐧

199 год "Саммерхолл" В честь восьмого дня рождения близнецов летописи отмечают момент, который долгое время помнился как последний случай, когда принц Эйрион осмелился на глазах у окружающих ранить или унизить свою сестру. Зал в Саммерхолле был украшен лентами и сладостями для детского праздника, и принцесса Аэлора, стеснявшаяся в присутствии гостей, стояла среди своих юных гостей с робкой улыбкой. Именно тогда, за спиной их отца, принца Мейкара, Эйрион отпустил в её адрес едкую шутку. Что именно он сказал, летописи не повторяют, но эффект был очевиден: щёки принцессы покраснели, глаза опустились на пол, а несколько детей беспокойно заерзали, не зная, смеяться им или отвернуться. Принц Валарр, стоя достаточно близко, чтобы слышать каждое слово, встал между близнецами. За гобеленом, частично закрывавшим пиршественный зал, достаточно близко, чтобы слуги могли подслушать, но достаточно далеко, чтобы избежать немедленного внимания взрослых, он тихим, спокойным голосом предупредил Эйриона, чтобы тот следил за своим языком. Как сообщается, Эйрион, обрадованный неповиновением, рассмеялся и отпустил еще одну колкость, еще более острую, в то время как Аэлора склонилась над Валарром, словно ища убежища в его тени. То, что произошло дальше, с удивительной регулярностью вписывалось в рассказы слуг. Кулак Валарра, небольшой, но заточенный тренировкой и дисциплиной, ударил Эйриона прямо в лицо. Удар был настолько сильным, что мальчик пошатнулся, тонкая полоска крови тянулась по его губе и подбородку. Эйрион издал крик, в котором смешались возмущение и недоверие. Стоявшие неподалеку стражники напряглись, не зная, вмешиваться ли им. Никто не хотел навлечь на себя гнев своего деда, короля Дейрона II Таргариена, если бы они осквернили кровь короля. «Ты, мелкая крыса!» — выплюнул Эйрион, пытаясь восстановить равновесие и броситься на Валарра, но к тому времени несколько рук уже сомкнулись вокруг него, оттащив назад, прежде чем принц и принцесса смогли еще больше опозориться. Хотя пир продолжался, по Саммерхоллу быстро распространился ропот. Многие позже утверждали, что с того самого именинного дня публичные издевательства Эйриона над своей сестрой прекратились. Было ли это вызвано стыдом, страхом перед растущей решимостью Валарра или назревающим недовольством Мейкара, мейстеры отказываются судить. Они лишь отмечают, что черта была пересечена, и на этот раз пролилась кровь не Аэлоры. Вскоре после инцидента, в результате которого принцесса Аэлора получила ушибы, а её брат-близнец принц Эйрион был наказан, слуги Саммерхолла запечатлели более тихий момент, о котором редко говорили открыто, но который сохранился в мягких воспоминаниях тех, кто случайно стал его свидетелем. Принцессу видели прогуливающейся по замковым садам рядом со своим кузеном, принцем Валарром; двое детей двигались в такой полной тишине, что даже птицы, казалось, не решались её нарушить. В воздухе все еще стояла теплая атмосфера позднего лета, хотя все присутствующие понимали, что этот сезон станет последним для Валарра в Саммерхолле на несколько лет. Он приближался к тому возрасту, когда принцев готовили к наследству, и под руководством своего отца, Бейлора Таргариена, вскоре его должны были отправить в Дорн, чтобы продолжить воспитание – подготовку, как некоторые шептали, к тому титулу, который он, возможно, когда-нибудь получит. «Говорят, — писала одна заботливая служанка, — что Её Светлость сказала ему, что следующая их встреча состоится в день её десятых именин». Взгляд Аэлоры задержался на его лице, пока она говорила о темно-каштановых волосах, которые он унаследовал от своей дорнийской матери, и о единственной серебристой пряди, вьющейся за его правым ухом, — в ней мелькнула нотка валирийской крови. Сначала мальчик ничего не ответил. Он шел рядом с ней, сложив руки за спиной, подражая мужчинам, которыми восхищался, хотя скованность его позы выдавала его мысли. Для Валарра разлука означала больше, чем потерю друга детства. Это означало, что Аэлоре придётся терпеть вспышки гнева Эйриона без его тихой бдительности, и эту правду ему было трудно озвучить. «Однажды зимой», — наконец произнес он, пытаясь скрыть горечь под бесстрастным тоном. Эти слова не убедили даже его самого, если верить летописцу. Они шли дальше, их длинные тени отражались от садовых камней, и ни один из них не осмеливался говорить о страхах, которые таились между ними. Впоследствии те, кто служил в этом доме, будут указывать на этот момент как на начало взаимопонимания, гораздо более глубокого, чем это позволял их юный возраст, взаимопонимания, сформированного не триумфом, а расставанием. Как рассказали слуги, прогулка по саду привела их в тень старого вяза, широкий ствол которого защищал их от позднелетнего солнца. Именно там принц Валарр остановился, повернувшись к своей кузине с напряжением, нехарактерным для столь юного человека. «Одна зима — это слишком долго», — сказал он ей тихим, но явно встревоженным голосом. «Мы не знаем, что творится в душе твоего жестокого брата, сеющего безумие». При этих словах принцесса Аэлора тоже остановилась. Она отвернулась от служанок, незаметно следовавших за ними, сохраняя то спокойное, отточенное выражение лица, которое она начала демонстрировать еще в восемь лет. «Не беспокойся обо мне, мой принц», — тихо ответила она. «Отец не позволит ему прикоснуться ко мне». Но те, кто знал детей, понимали истину, скрывавшуюся за ее словами: Эйрион никогда бы не ударил её на глазах у принца Мейкара Таргариена, но за закрытыми дверями границы его жестокости никогда не были столь незыблемы. Челюсть Валарр напряглась. Мальчик посмотрел на её маленькие ручки, которые она часто прятала за спину, когда боялась, и на свои собственные, сжатые в кулаки, которые он затем с трудом разжал. Медленно, нерешительно, он потянулся к ней, его кончики пальцев коснулись её пальцев в жесте, одновременно защищающем и неуверенном. «Пообещай мне, — прошептал он, — что ты не потерпишь его жестокости. Пообещай, что будешь искать убежища у своего отца». Принцесса не ответила сразу. Над ними шелестели листья, а служанки делали вид, что изучают живые изгороди. Что именно почувствовала Аэлора в тот момент, летописцы не могут утверждать, что знают, но они отмечают, что её рука не отдернулась. Таким образом, семена их будущей связи, отчасти преданности, отчасти отчаяния, уже пускали корни, питаемые страхом перед вспыльчивостью одного брата и тихой решимостью верности другого. Слуги, которые держались на почтительном расстоянии, позже утверждали, что после того, как принц Валарр произнес свою мольбу, между двумя детьми воцарилась долгая тишина, достаточная для того, чтобы служанки обменялись тревожными взглядами, не понимая, стали ли они свидетелями ссоры или клятвы. Принцесса Аэлора наконец подняла на него глаза. Казалось, остатки дрожи и страха рассеялись, сменившись странным спокойствием, которое она иногда проявляла, говоря о своем брате-близнеце, принце Эйрионе, спокойствием, не свойственным восьмилетней девочке. «Я ничего не потерплю», — сказала она почти неслышно для служанок. «Я пойду к отцу, если он будет меня беспокоить». Однако, даже говоря это, она не отрывала взгляда от крепости. В её голосе звучало доверие, но и настороженное понимание: Мейкар мог защитить её от руки Эйриона, но не от его мыслей. Валарр, казалось, понимал эту невысказанную истину. Его брови нахмурились так, что он выглядел старше своих лет, возможно, даже старше, чем хотел бы быть. Он отпустил её руку, чтобы тут же снова взять её, на этот раз полностью, словно пытаясь привязать её к чему-то более устойчивому, чем переменчивые приливы и отливы их дома. «Ты должна пообещать мне больше, чем это, — настаивал он, хотя тон его оставался мягким. — Пообещай, что не позволишь ему вселять в тебя страх. Не пока меня нет. Никогда». Аэлора не знала, что ответить. Порыв теплого воздуха взъерошил её светлые волосы, донося до них далекий лязг стали с тренировочной площадки. Затем она посмотрела мимо Валарра, на путь, который вскоре уведет его из Саммерхолла в более широкий мир Дорна, к наставлениям Бейлора, к становлению принца, который однажды может встать у Железного Трона. «Тогда ты должен пообещать, — прошептала она, — что, когда вернешься... ты все еще будешь со мной». Позже служанки поклялись, что Валарр выпрямился, словно на него было наложено какое-то обвинение. Он лишь серьезно и без детской наивности кивнул. «Клянусь», — сказал он. Этот момент прошёл, как и все подобные моменты, тихо, как падающий лист. Но летописцы тщательно его отмечают, ибо в долгом распаде рода Таргариенов клятвы, данные в садах, определили судьбы большего числа людей, чем когда-либо мечи.