Hades' Obsession

В подземном царстве, где тени танцуют в вечном полумраке, Оскар восседает на троне из черного обсидиана, отполированного руками забытых душ. Его плечи обнимает тьма, послушная и живая, а глубокие как бездна Стикса глаза горят холодным пламенем. Он – бог мёртвых, повелитель душ, хранитель равновесия между жизнью и небытием, который одним движением пальца способен ввергнуть в хаос целый город. Но в этот момент, в тишине своего дворца, где стоны душ эхом отзываются от стен из костей и теней, Оскар чувствует нечто новое – трещину в своей вечной броне. Он заметил его случайно, во время одной из редких прогулок его сознания по поверхности в форме бесплотной тени, скользящей между реальностями. Оскар блуждал по парку большого города, где люди вечно спешат, не ведая о тьме под ногами. Такие важные. Такие хрупкие. Его взгляд упал на обычного человека – на молодого парня с растрепанными волосами цвета ноябрьских листьев и улыбкой, брошенной случайной прохожей. На бесформенной и абсолютно безвкусной по меркам загробного мира футболке – бейджик.  Ландо.  Лучезарный, слишком живой, без причины счастливый. Весь его вид настолько противоположен всему привычному, что Оскар даже замирает. Внутри него, там, где обычно только монотонная тяжесть вечности, появляется неровность. Тень дрожит, как будто сама тьма колеблется в неверии.  Кто этот смертный? Почему его присутствие жжет в груди бога, который давно забыл, что значит чувствовать? Ландо поднимает голову, смотрит в небо, и в его глазах отражается весь мир – зелёный, полный надежд и света. И Оскар ощущает, как внутри, в самом центре его бездонной устойчивости, что-то натягивается слишком сильно, почти рвётся.  Он – бог мертвых. Он не смотрит на живых дольше, чем нужно для счёта. Они – всего лишь букашки со своим коротким веком, ползающие по планете, которая сменяет поколения как перчатки. Они спешат, строят, любят, клянутся – и всё это растворяется одинаково тихо.  Эта мысль не оказывается достаточно убедительной, чтобы оторвать взгляд. И тогда вспыхивает другая.  Это запрещено законами мироздания. Боги не склоняются к смертным, не выбирают, не выделяют. Равновесие держится на равнодушии. Он знал это. И всё же продолжал смотреть. Он наблюдал неделями, скрываясь в тенях. Невидимый свидетель чужой жизни. Каждое утро Ландо просыпался в своей маленькой квартире на окраине города, варил кофе, напевая одну и ту же мелодию, и выходил на улицу.  Оскар не искал знаний. Они сами попадали к нему – обрывки фактов, бессмысленные на первый взгляд, но со временем складывающиеся в образ. Ландо работал в кофейне, а по вечерам учил детей в школе картинга, объясняя им траектории поворотов так, будто речь шла о смысле жизни. У него был лучший друг по имени Карлос и мечта стать гонщиком, разбившаяся о реальность ещё в детстве. И говорил Ландо о ней так легко, как будто она не раздавила его когда-то.  Этот мальчишка – воплощение всего невозможного в подземном царстве: он смеётся над шутками, обнимает друзей, чувствует ветер на лице. И, несмотря на тоскливую историю своей судьбы, сияет светом. Нет, буквально. Бога тьмы по-настоящему ослепляет его аура.  Оскар сходит с ума.  Разум, веками спокойный и холодный, бурлит кипящей лавой. Он представляет, как касается его кожи, как слышит его смех не через зеркало, а рядом. Это буквально безумие – бог, видевший падение империй и рождение звёзд, одержим одним простым человеком. Он ненавидит себя за это. Ненавидит – и возвращается снова и снова.  Оскар мучается.  Он ходит взад-вперёд по залам своего дворца под звуки мольб неупокоенных душ, раньше казавшихся лучше любой музыки. Теперь ему хотелось бы послушать ту мелодию, которую упрямо напевает Ландо.  Его ярость нарастает: почему чёртов смертный недостижим? Почему он, бог с бесконечной силой, не может просто взять то, что хочет? Тени вокруг корчатся от его гнева – они воют громче, и даже на поверхности мира иногда пробегает дрожь – предвестник чего-то худшего.  Оскар пробует отвлечься.  Он судит души, распределяет наказания в Тартаре, прогуливается по полям Асфоделя, где забытые души блуждают в тумане. Но каждый раз его мысли возвращаются в Лондон. Он представляет их вместе – Ландо в его дворце, освещающий тьму своим светом – но знает, что это невозможно. Смертный скорее всего погибнет от одного прикосновения к миру мёртвых.  А следом рухнет сам баланс.  Пролетавшие раньше в миг месяцы тянутся вечностью. Его глаза горят красным даже в покое, тени в царстве становятся неуправляемыми, проникая на поверхность в странных формах, что пугают людей по ночам. Он обещает себе прекратить каждый раз. Он не может подойти, не может прикоснуться, но каждый день возвращается, чтобы напитаться этим светом. Безвольно. Безо всякого шанса выбраться из своего персонального круга ада.  В тот день Оскар наблюдает из теней – невидимый, как и всегда. Его присутствие – это лёгкий холодок в воздухе, который никто не замечает, кроме, пожалуй, кошек, что иногда шипят в его сторону.  Ландо, как всегда, стоит за стойкой. Он улыбается каждому, его глаза искрятся теплом, несмотря на усталость в конце ранней смены. Он любит эту работу: простые разговоры, быстрые шутки, моменты, когда кто-то говорит «спасибо» с искренней благодарностью. Сегодня он в своей фирменной оранжевой футболке с логотипом кофейни, волосы слегка растрепанны, а на лице – та самая улыбка, которая заставляет людей возвращаться.  Порог переступает очередной посетитель. Мужчина средних лет в деловом костюме раздраженно бормочет в трубку, и без приветствия кидает Ландо свой заказ. Тот задаёт привычный вопрос про сироп, на что в ответ получает грубость. Оскар в тени чувствует, как ярость внутри закипает, но сдерживается.  Ландо наливает кофе, протягивает стакан, и мужчина хватает его резко, бормоча: «Медленный, как черепаха. За что вам платят?». Британец не реагирует, но в глазах мелькает раздражение, когда клиент бросает купюру на стойку так, что та улетает под стол.  Тогда Оскар не выдерживает. Маленький импульс силы – и порог вдруг становится скользким, как ледяная корка в Аиде. Мужчина спотыкается, летит вперёд, стаканчик выскальзывает из рук, кофе разливается по асфальту. Он падает плашмя и ругается матом, привлекая взгляды всех в кофейне. Ландо выглядывает из-за стойки, обеспокоенный, даже предлагает помощь, за что Оскар мельком хочет прописать и ему. Но мужчина, красный от злости, вскакивает и уходит прочь. Именно таким было начало конца.  Момент, в который все безвозвратно меняется.  Человеческий облик Оскара материализуется за стеной – высокий, слишком бледный мужчина в длинном чёрном пальто до пола, пускай в середине июня этот образ и выглядит как вызов здравому смыслу. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, но несколько прядей выбились, будто он только что вышел из бури. Глаза – тёмные, с едва заметным красным отблеском в глубине, который он гасит усилием воли, подходя к стойке.  Ландо поднимает голову, вытирая руки о фартук, и встречает его взгляд. Улыбка – та самая, для клиентов – появляется мгновенно. Но на долю секунды задерживается, словно что-то заставило его инстинкты насторожиться.  — Кажется, карма существует, — говорит Оскар хрипло и тут же прочищает горло. Он впервые за тысячи лет слышит стук своего сердца. Британец смеется – искренне, от души, как делает это всегда. Бог тьмы даже не мечтал, что когда-то может стать причиной этого смеха.  — Да уж, бедняга. Надеюсь, не ушибся сильно. Что вам? Капучино? Или что-то покрепче?  — он не замечает странностей сразу – пальто в теплый день, бледную кожу – но что-то в этом незнакомце притягивает.  Стойка между ними кажется нелепой преградой – тонкой, как бумага. Оскар смотрит на Ландо так, будто пытается запомнить каждую чёрточку лица заново, хотя уже давно знает все их наизусть. — Кофе. Чёрный, как ночь, — он чуть наклоняет голову. — И… Ваше имя, если позволите. — Чёрный, как ночь? Вы что, из 18 века? Следующий заказ – чай с молоком, как у королевы Виктории? — он шутит легко, не задумываясь, с той искрой, что так завораживает бога мёртвых.  — В те времена кофе пили без этих… Молочных излишеств. Но, признаюсь, я всегда предпочитал гранатовый сок.  — Гранатовый сок? Ладно, вы меня заинтриговали, — британец хохочет, когда ставит на стойку стаканчик, и протягивает руку. — Я Ландо, кстати. Можно на «ты».  — Оскар, — он легко сжимает руку в ответ; пальцы ледяные, но Ландо упрямо не замечает. — Просто Оскар. Я часто бываю в этом районе. Видел, как ты ловко… Справляешься с хаосом. — Видел? Странно, я тебя не помню. Оскар чувствует, как тени в углах кофейни на миг шевельнулись – от его собственного напряжения. — Я не сильно запоминающийся, разве нет? «Нет», — пролетает в голове Ландо. Он колеблется всего пару секунд, но потом расслабляется. Доверчивый по натуре.  Всего пару минут, пока в кофейню не заходит новый клиент, они продолжают болтать. О кофе, о городе, о мечтах. Оскар неловко пытается трансформировать свою давно устаревшую речь, а британец смеётся, уверенный, что всё это шутки.  С того момента бог мёртвых больше не прятался в тенях. Он приходил в кофейню почти каждый день – ровно в одно и то же время, когда Ландо почти заканчивал свою утреннюю смену и собирался на вечерние уроки в школе картинга. Иногда он просто сидел у окна с чашкой чёрного кофе, который никогда не допивал. Стаканчик остывал в его руках, пока он смотрел, как Ландо шутит с клиентами, как вытирает стойку или рисует на салфетке. Он мог бы подсмотреть, но не позволял себе.  Каждый жест Ландо вгрызался в сознание глубже, чем предыдущий. Он запоминал: как Ландо морщит нос, когда кофе проливается; как откидывает волосы со лба тыльной стороной ладони; как его смех меняется – от незначительного для чужих до чуть более искреннего, когда он говорит с кем-то знакомым.  Оскар ненавидел это. Ненавидел, что стал коллекционером чужих мелочей, как какой-то смертный маньяк. Но остановиться не мог. Иногда Ландо подсаживался на минуту сам, чтобы поболтать о всяком или с восторгом в глазах рассказать, как один мальчишка проехал круг на две десятые быстрее его собственного рекорда. И тогда день Оскара становился удачным.  — Ты всегда такой серьёзный? — спросил как-то Ландо, усаживаясь напротив. — Улыбнись хоть раз, а? Мир не рухнет. Оскар посмотрел ему в глаза. Внутри всё кричало: рухнет. Уже рушится. — Я не умею, — сказал он тихо. — Не так, как ты.  И тогда Ландо наклонился ближе. — Я научу. Бесплатно. Оскар понятия не имел, как вести себя среди людей: то застывал в молчании, глядя на Ландо так, будто боялся моргнуть и упустить миг, то вдруг говорил слишком властно: «Не задерживайся. Тёмные улицы опасны». Ландо тогда только рассмеялся: «Ого, ты теперь мой телохранитель?». Оскар моргнул, не понимая шутки, и пробормотал: «Я… Просто беспокоюсь».  Его неловкость была почти трогательной – бог, повелевающий миллиардами душ, краснел, когда Ландо случайно касался его руки, передавая сдачу. И это сводило с ума сильнее, чем тысячелетия одиночества.  И вот, ровно через тринадцать дней после первой встречи они стоят под фонарём, который мигает вовсе не по вине городских служб, в том самом тёмном переулке за кофейней.  И улицы ещё никогда не были так опасны.  — Ну что, Оскар из 18 века, расскажешь, как целовались при свечах? Оскар не отвечает словами. Он просто хватает Ландо за талию – вспоминает о силе в последнюю долю секунды, но хватка всё равно слишком сильная – и прижимает к стене. Его губы находят губы Ландо с жадностью голодающего, который наконец-то увидел пищу. Он целует, как будто пьёт жизнь: глубоко, отчаянно, пальцы впиваются в ткань рубашки, в спину, как будто Ландо может исчезнуть. Тот сначала замирает от неожиданности и внезапного холода, но он не из тех, кто отступает. Руки поднимаются, обвивают шею. Он отвечает – яростно, почти вызывающе. Прикусывает нижнюю губу Оскара так сильно, что точно почувствовал бы вкус крови, если бы тот был смертным.  Когда они отрываются друг от друга, чтобы вдохнуть, Ландо хрипло смеётся: — Чёрт… Ты целуешься, как будто завтра конец света.  Оскар смотрит на него тёмными глазами – глаза скрыты в тени, но они почти полностью чёрные. Только тонкий алый ободок вокруг зрачков выдаёт, что внутри уже полыхает пожар. — Никогда не знаешь, когда он наступит.  Ещё через неделю они в квартире Ландо. Маленькая, тесная, но уютная – со старыми гоночными постерами на стенах и запахом кофе, который никогда не выветривается. Дверь захлопывается за ними с глухим стуком, и Ландо тянет его внутрь за галстук – тот самый, который Оскар надел сегодня утром, потому что «так принято в твоём веке, да?». Британец смеялся над этим так звонко, что о выборе наряда Оскар не пожалел ни разу.  Они сдирают одежду друг с друга, не церемонясь – пуговицы на рубашке Ландо отлетают, ткань рвётся с тихим треском. Он кусает Оскара за шею – сильно, оставляя красный след, который исчезает за секунду. Оскар отвечает тем же: зубы касаются ключицы Ландо с точно рассчитанной силой, чтобы тот выгнулся и выдохнул стон, полный желания и лёгкой боли. Ландо толкает его на кровать, но Оскар перехватывает запястья – легко, почти нежно – и одним движением переворачивает его под себя.  Теперь Оскар нависает сверху, упираясь руками по обе стороны от головы. Он смотрит вниз… И в этот миг всё рушится. Его глаза загораются красным – не мягким отблеском, а настоящим адским пламенем, которое освещает лицо британца зловещим светом. Кожа на его руках становится холоднее льда, а воздух вокруг тяжелеет. Даже тени в комнате будто оживают и тянутся к ним.  Ландо открывает глаза и видит это – как зрачки Оскара исчезают в алом сиянии. Что-то древнее, безжалостное смотрит на него сверху. Страх пронзает мгновенно. Он упирается ладонями в грудь Оскара, толкает изо всех сил, но тот неподвижен, как глыба обсидиана. Сила, которую он так старался запереть внутри, теперь вырывается наружу: хватка на запястьях Ландо становится железной. Он почти чувствует, как кости трещат под пальцами бога. Оскар моргает. Раз. Два. Красный свет в глазах меркнет, но не сразу. Огонь внутри сопротивляется. Он отпускает запястья – резко, как будто обжёгся. Ландо отползает назад, прижимаясь спиной к изголовью кровати, глаза широко распахнуты, дыхание рваное. Комната вдруг кажется слишком холодной, слишком тёмной. Тени в углах всё ещё остаточно шевелятся, словно подслушивают. — Что ты… — голос Ландо дрожит, ломается на полуслове. — Что ты, чёрт возьми, такое?  В тоне уже не только страх. Там мерцает гнев – защитный, почти животный. Он смотрит на Оскара, который сидит неподвижно, сгорбившись, как будто пытается спрятаться от собственной сущности. Тот молчит несколько долгих секунд. Потом оборачивается всем телом – теперь глаза обычные, тёмные, но в них такая нечеловеческая боль, что у Ландо по спине бегут мурашки.  — Я не хотел тебя пугать, — говорит он тихо, подбираясь чуть ближе. — Прошу… Не бойся. Я никогда не причиню тебе вреда. Ландо качает головой. Он сползает с кровати, хватает отброшенную футболку, натягивает её на себя, как щит, и бросается к двери – дёргает ручку. Она не двигается, как будто окаменела. Он дёргает сильнее – бесполезно. Оборачивается, и Оскар снова близко. На расстоянии вдоха.  — Не трогай меня! — голос снова срывается на крик. — Не буду, — в ответ – полушёпот. — А ты не уходи. Послушай меня.  Шумный выдох. Ландо проклинает этот день то ли вслух, то ли про себя, и проходит мимо. Он садится в кресло напротив кровати – на самый край, готовый в любой момент вскочить и бежать. Хотя, куда ему бежать? Это же его квартира, чёрт возьми.  — Говори, — произносит он жёстко, наблюдая за раздражающе неспешно возвращающимся к кровати Оскаром. Он поднимает руки ладонями вверх – сдается – и садится точно так же, только на край кровати.  — Я – бог подземного царства мёртвых. Владыка теней, судья душ, хранитель равновесия между жизнью и смертью. Я увидел тебя и потерял рассудок, и теперь я… Здесь.  Ландо смотрит на него, и в комнате повисает тишина – такая тяжёлая, что кажется, будто само время остановилось. А потом он смеётся – громко, заливисто, как умеет только он, но теперь в этом нет ни капли радости. Скорее истерика. И это звучит пугающе даже для Оскара. — Ты… Бог? — смех обрывается на высокой ноте, как будто кто-то перерезал нить. — Ты серьёзно думаешь, что я в это поверю? Оскар не отвечает. Просто смотрит. В его глазах – ничего, кроме усталости и боли, которую невозможно выразить словами.  В этот момент тени в комнате сгущаются, сворачиваются в фигуры, которые на миг принимают очертания лиц, рук, крыльев. Потом исчезают. Ландо резко меняется в лице. Он смотрит на стену – там снова просто постеры, старые рисунки, трещины в штукатурке. Но воздух изменился, как будто кто-то открыл окно в другой мир – и холод оттуда теперь сочится внутрь. Он медленно переводит взгляд на Оскара. Тот сидит неподвижно, руки лежат на коленях ладонями вверх – жест, который должен был казаться безобидным, но сейчас выглядит как приглашение к чему-то неизбежному. — Это фокус? — голос Ландо звучит тише, чем он хотел. — Ты подкупил кого-то из друзей? Камеры где-то спрятал? Или это… Голограмма какая-то? Оскар качает головой – медленно, печально усмехается: — Никаких фокусов. Ландо встаёт с кресла. Движения резкие, но ноги подкашиваются. Футболка на нём мятая, запах их недавней близости висит в воздухе, и это делает всё происходящее ещё более абсурдным. — Докажи, — говорит он вдруг. Голос хриплый, злой. — Если ты – бог мёртвых, докажи. Прямо сейчас. Покажи мне что-нибудь, что я не смогу объяснить. Оскар поднимает взгляд. В его глазах снова мелькает красный отблеск – уже не яркий, а тихий. Как угли под пеплом. — Ты уверен, что хочешь этого? — Давай, — Ландо почти рычит. — Или ты просто псих с хорошими спецэффектами. Молчание тянется несколько долгих секунд. Потом Оскар медленно поднимает руку – ладонь открыта, пальцы чуть дрожат. Он сам боится того, что собирается сделать. — Дай мне руку, — говорит он. Голос низкий, но в нём нет угрозы – только просьба. — Я не причиню боли. Ладонь бледная, холодная даже на вид. Ландо колеблется. В голове крутится тысяча мыслей: бежать, ударить, рассмеяться снова. Но любопытство – то самое, что когда-то толкало его жать газ до предела, не думая о последствиях – побеждает страх. Он неохотно протягивает руку. Пальцы касаются пальцев Оскара – и в тот же миг мир вокруг меняется. Это правда не боль. Это нечто хуже. В его сознание врывается холод – абсолютная пустота, как будто кто-то открыл дверь вникуда. Перед глазами мелькают вспышки: лица людей, которых он никогда не видел, но знает их имена – давно забытые. Старик, который умер от одиночества в соседнем доме два года назад. Девочка, которую насмерть сбила машина на той улице, где Ландо обычно паркуется. Его собственный дед, которого он почти не помнил, но теперь видит ясно: морщинистое лицо, улыбка, последняя сигарета в пальцах. Всё это проходит через него, как ледяной ветер, – не картинки, а эмоции, последние мысли, последние вздохи. Ландо резко отдёргивает руку, грудь ходит ходуном. — Что… Что это было? — уже почти хрип. Оскар опускает руку. Глаза снова обычные – тёмные, усталые, почти мёртвые. Но в них нет облегчения, только глубокая, древняя печаль. — Я показал тебе кусочек своего мира, — отвечает он. — То, что вижу каждый день. Души. Их последние мгновения. Ландо отступает назад – шаг, ещё шаг – пока спина не упирается в холодную штукатурку так сильно, будто он надеется в неё вжаться. Руки дрожат неконтролируемо. Он смотрит на Оскара, как на что-то нереальное, и в этот момент наконец понимает: это, чёрт возьми, не фокус. — Уходи, — говорит он тихо, но твёрдо. — Прямо сейчас. И не приближайся ко мне больше!  Оскар встаёт. Движения плавные, нечеловеческие; в них чувствуется тысячелетняя усталость. Он подходит к двери, но всё же останавливается на пороге. — Если позовёшь, я вернусь. Ответа нет. Ландо просто смотрит, как Оскар открывает дверь, делает шаг в темноту коридора – и исчезает. Он сползает по стене на пол, обхватывает колени руками и сидит так долго, глядя в теперь зловещую пустоту. В голове всё ещё эхом отдаются чужие последние вздохи. И где-то в глубине, под страхом, начинает тлеть странное, опасное чувство: он только что прикоснулся к вечности – и вечность прикоснулась к нему в ответ. Холодная и безжалостная. Он чувствует её: лёгкий озноб, который не проходит, даже когда комната снова нагревается. А где-то внизу, в тёмном зале Оскар опускается на трон и закрывает глаза. Мир наверху ещё не знает, но баланс уже треснул.  И трещина будет расти.