Hades' Obsession

С той ночи мир не был прежним. Не то чтобы он вдруг лишился красок в поэтическом смысле – нет, всё происходило куда прозаичнее и страшнее. Новости по телевизору стали чаще мелькать кадрами пожаров, разбитых витрин, людей, орущих друг на друга без видимой причины. В далёких странах вспыхивали конфликты, которых никто не ждал: вчерашние союзники вдруг выдвигали ультиматумы, толпы выходили на улицы с камнями и бутылками зажигательной смеси, а ведущие новостей говорили одинаково растерянно: «Причины пока неясны». Ландо переключал канал за каналом, бормоча под нос: «Совпадение. Мир всегда в хаосе». Он повторял это как мантру, пока не начинал верить сам. Но изнутри грызла правда. Он сидел в своей квартире допоздна, уставившись в потолок, и прокручивал в голове ту ночь снова и снова: холодные пальцы, красные глаза, чужие последние вздохи, которые всё ещё эхом отдавались где-то под рёбрами. Он толком не спал. Даже кофе перестал помогать – от него только сердце колотилось быстрее и звенело в ушах.  Карлос заметил сразу. Он спросил прямо: «Эй, куда делся твой загадочный парень из восемнадцатого века?». А потом с усмешкой добавил что-то вроде: «Ну, который смотрел на тебя, как будто ты – последний глоток воды в пустыне?». Ландо отшутился: «Да брось, просто флирт закончился», – и перевёл тему.  Он молчал не потому, что боялся насмешек или что лучший друг сочтёт его сумасшедшим. Он просто-напросто не знал, на что способен Оскар. Если этот… бог… услышит, – что тогда? Карлос однажды не проснётся?  Он не хотел проверять. Оскар не приближался. Не приходил в кофейню, не ждал у школы картинга, не возникал из теней у него в квартире. Но Ландо чувствовал его присутствие постоянно. Сначала в зеркале в ванной, когда он чистил зубы и поднял взгляд – секунду за его отражением стояла высокая фигура в длинном чёрном пальто. Ландо моргнул – и всё исчезло. Он списал это на оптическую иллюзию. На следующей неделе то же самое случилось в лифте: в металлической стене отразилась тень, слишком высокая, неподвижная. Когда двери открылись, там никого не было. Оскар уважал просьбу – но его ведь попросили всего лишь не приближаться? Поэтому он смотрел издалека.  Сперва.  Потом появились цветы. Ландо тогда вернулся домой поздно вечером, открыл дверь – и на кухонном столе стояла ваза. Чёрные розы, бархатистые, с острыми шипами. Они не пахли, но казались живыми. Рядом лежал один спелый гранат, разломанный пополам: зёрна внутри блестели красным. Ландо схватил вазу, вынес на улицу, швырнул в мусорный бак, что через дорогу. Стекло разлетелось, розы упали в грязь. Он вернулся, запер дверь на все замки, лёг на кровать, не раздеваясь.  Он знал, что этот чёртов бог ему ничего не сделает, но больше не чувствовал себя в безопасности. Никогда.  Утром розы стояли на том же месте – свежие, даже капли росы блестели на лепестках. Гранат лежал рядом – целый. Ландо тогда с силой швырнул его в стену, зёрна разлетелись по полу, как капли крови. Он вымел всё и вымыл пол дважды. На следующий день – снова. И снова. Они появлялись, пока он спал, пока он был на работе, пока он пытался жить дальше. Ярость и скорбь Оскара выплёскивались наружу. Мир наверху чувствовал это. Новости становились всё мрачнее: в одной стране ввели чрезвычайное положение после массовых беспорядков, в другой – пограничный конфликт перерос в перестрелки. Люди сходили с ума без причины: водитель в пробке вдруг начинал бить по рулю, пока не сломал его, женщина в супермаркете швырнула нож в другого покупателя, подростки устраивали драки на пустом месте.  Он знал. Где-то в глубине души он знал, что это не совпадение. Это Оскар. Бог мёртвых скорбит – и мир платит за его боль. И вот сегодня Ландо снова сидит на диване, уставившись в экран телевизора, и чувствует, как холод ползёт по спине. Звук включён на минимум, но каждое слово ведущего врезается в него, как битое стекло от той вазы. На экране – дым над разрушенным городом, кадры с дрона: обвалившиеся здания, разбитые улицы, люди в пыли и крови. Ведущий говорит ровным, профессионально бесстрастным голосом: …эскалация конфликта в регионе, где ещё вчера сохранялось полное спокойствие. Взрыв на центральной площади унёс жизни десятков человек… Ландо прослушал название города, но видит его в титрах. Слишком знакомое. Два дня назад туда поехал Карлос.  «Хочу навестить родственников и отдохнуть от всего этого дерьма» — сказал он по телефону, смеясь. Ландо отшутился: «Постарайся не разбить хоть эту машину, гонщик». Карлос тогда рассмеялся, и теперь этот смех эхом отдаётся в голове, пока он судорожно хватает телефон. Пальцы дрожат. Он набирает номер Карлоса – гудки. Длинные, равнодушные гудки. Потом автоответчик: «Привет, это Карлос. Я занят, но если ты не Ландо, то оставь сообщение. Если Ландо, то перезвони и не влезай в неприятности без меня, cabrón». Голос друга – живой, насмешливый – бьёт по вискам. Ландо сбрасывает, набирает снова. Снова гудки. Он переходит в сообщения, стучит по экрану: «Карлос, ответь. Пожалуйста. Просто скажи, что ты в порядке». Отправлено, не прочитано. Он звонит ещё.  Гудки. Гудки. Гудки. А потом телефон звонит сам. Это мама Карлоса. Ландо отвечает сразу, не дыша. Голос на том конце – рваный, сломанный рыданиями.  Так мир Ландо разрушился второй раз за эти месяцы. Он не помнит, как положил трубку. Не помнит, как сжался в комок на ледяном полу, как кричал без звука. Не помнит следующих нескольких дней: они проходят в серой дымке – чёрные костюмы, слёзы чужих людей, запах цветов и ладана, пустые слова соболезнования. Он стоит у могилы, смотрит, как гроб опускают в землю, и внутри него что-то окончательно ломается. В тот день ярость переполняет его так, что кажется, будто даже кожа вот-вот треснет. Он возвращается в квартиру один. Дверь захлопывается за ним с грохотом. Он стоит посреди комнаты, сжимает кулаки до боли в суставах, и кричит в пустоту: — Покажись, чёрт тебя дери! Я знаю, ты здесь! Тишина. Только его собственное дыхание – рваное, злое. А потом тени в углу комнаты начинают шевелиться. Они сгущаются, сворачиваются, как ядовитый смог, и из них выходит Оскар – в том же длинном чёрном пальто. Глаза горят красным, но при виде Ландо пламя в них чуть меркнет. Он делает шаг, но останавливается, когда британец вытягивает руку ладонью вперёд.  — Это ты? — голос Ландо ломается, снова переходит в крик. — Войны, хаос – всё ты? — Я не хотел убивать Карлоса. — ответ звучит тихо, почти безжизненно.  Ландо сам делает шаг вперёд. Глаза полны слёз и ненависти – чистой безграничной ярости, которая пугает даже бога.  — Не смей произносить его имя, чёртов монстр! — Я встречал его вчера.  Дыхание Ландо сбивается, как будто кто-то ударил под дых. Он застывает.  — Что… — британец пытается вдохнуть, но воздух застревает в горле. — Что ты сказал? — Я встречал его вчера, — повторяет Оскар так же спокойно. — Когда его душа покинула тело. Я видел его последние мысли. Он думал о тебе. Вспоминал, как вы вместе гоняли на картинге. Он не боялся. Всё тело Ландо – дрожь. Он хочет ударить, хочет разорвать на куски, хочет исчезнуть; непроизнесенные слова царапают горло. — Я могу сделать так, что ему у нас будет лучше, чем на Земле, — Оскар продолжает и делает полшага ближе – медленно, не угрожающе. — В Асфоделе. Там есть прекрасные сады, где он сможет жить, гонять, играть в этот ваш… Гольф, кажется? Я могу дать ему покой.  Ландо хватает его за лацканы пальто – резко, яростно, тянет на себя так сильно, что ткань трещит. Лица почти соприкасаются. По щекам текут слёзы – горячие, неудержимые, – но он не отводит взгляд. — Ты шантажируешь меня судьбой души моего лучшего друга? — шепчет он, но шепот этот – как рычание. — Ты даже не монстр. Ты само зло. Самое настоящее, гнилое зло. Тот не сопротивляется, не отстраняется. Просто смотрит вниз – на руки Ландо, которые дрожат, сжимая ткань так, будто это последнее, что держит его в этом мире. — Судьбы не существует, — говорит он тихо. — Есть только выбор. Ландо приближается ещё на пару сантиметров – так близко, что их дыхание смешивается в один горяче-холодный клубок. Он смотрит прямо в эти проклятые красные зрачки, будто хочет выжечь их своим взглядом, вырвать из Оскара саму суть. — Тебе нужен я? — голос дрожит, но в нём сталь. — Убей меня. Давай. Прямо сейчас. Закончи это всё.  Слёзы капают на лацканы пальто – горячие капли на ледяной ткани. Оскар закрывает глаза – всего на секунду, но бога передёргивает, как будто каждую слезинку вбивают в него гвоздём. Когда он открывает их снова, Ландо впервые видит в его взгляде что-то сродни страху.  — Я не хочу тебя убивать, — бог улыбается, заставляет себя. — Я хочу, чтобы мы правили вместе. Чтобы мы гуляли по садам Персефоны, слушали мелодию воплей около Кокита, наслаждались бескрайними равнинами Асфоделя. Я не хочу тебя убивать. Я хочу, чтобы ты был со мной. Вечно.  Он медленно поднимает руку – осторожно, почти благоговейно – и тянется к щеке Ландо, к блестящей от слёз коже. Тот отмахивается резко, как от удара, – ладонь бьёт по запястью. Бог позволяет – рука замирает в воздухе, потом опускается. — Тогда всё это закончится? — в его глазах уже не только ярость – там пустота. Внутри что-то ломается окончательно. — Войны, пожары, беспорядки? Люди перестанут сходить с ума? — Я не хотел этого. Моя скорбь разрушительна. Когда ты ушёл, тьма вырвалась. Я пытался её удержать. Оскар не отводит взгляд. В глазах – пугающая черная бездна, и Ландо смотрит прямо в неё.  В комнате тихо. Только тиканье часов и далёкий шум обречённого города. Ландо закрывает глаза, чувствует этот холод – в пальцах, в груди, в венах. Как будто внутри него что-то окончательно умерло.  Он выдыхает дрожащий вздох и закрывает глаза. Кивает. Один раз. Он не хочет стать причиной конца света. — Только помни, что это не любовь, — добавляет Ландо. — Это сделка. А потом едва слышно, сквозь зубы: — И я тебя ненавижу.