Hades' Obsession

Подземное царство не похоже на смерть. Она, по крайней мере, предполагает конец – точку, за которой уже ничего нет. Тишину, может быть. Забвение.  А здесь нет конца. Подземное царство больше похоже на вечность – что гораздо хуже. Он давно перестал пытаться угадать, сколько прошло дней. Время здесь не идёт вперёд, не скрипит суставами, не подталкивает в спину. Оно просто лежит – тяжёлое как каменная плита. Здесь нет утра – никогда не звенит будильник, первый глоток кофе не обжигает горло, не скрипят жалюзи, впуская свет. Нет вечера, когда на мокрый асфальт падают жёлтые прямоугольники из окон. Нет и ночи. Нельзя лечь, закрыть глаза и проснуться с облегчением, потому что всё оказалось сном. Здесь существует только сейчас. Всегда одно и то же ненавистное «сейчас».  Ландо стоит посреди зала, босыми ступнями чувствуя холод гладкого камня. Тот будто дышит – едва заметно, глубоко под поверхностью. Иногда ему кажется, что если прислушаться, можно уловить медленный пульс. Вокруг – роскошь, о которой смертные могут только мечтать в самых безумных снах. Стены сложены из чёрного обсидиана. Они не просто отражают свет – они словно держат его внутри. Тёмная поверхность медленно переливается, как будто в глубине проходят тонкие прожилки света, лениво перетекающие из одной в другую. Потолок теряется в бесконечной тьме, где мерцают звёзды, которых никогда не было на небе Земли. Фальшивые, как и всё здесь. Пол усыпан лепестками чёрных роз, которые не мнутся, не рвутся и не вянут. Стоит ему пройти – и через секунду они снова выглядят так, будто их только что рассыпали. Пустота внутри уже давно перестала быть просто ощущением. Она стала чем-то большим – пространством. Глубокой внутренней пропастью, куда медленно осыпаются воспоминания о солнце на коже, о смехе детей на трассе, о запахе кофе в маленькой забегаловке, где всё было реальным, тёплым, бренным.  Здесь ничего не стареет, ничего не умирает – и это делает всё ещё хуже. Ландо идёт дальше. Он уже знает этот маршрут наизусть. Тринадцать шагов до колонны. Потом поворот налево. Потом длинный коридор, где стены становятся уже.  Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Он останавливается у колонны и прислоняется лбом к холодному камню. Иногда кажется, что если стоять достаточно долго, камень начнёт медленно расти вокруг него. Закроет плечи, грудь, лицо – и всё наконец закончится. Но здесь ничего не заканчивается. Он отталкивается от колонны и снова идёт. Босые ноги уже привыкли к этому полу – как будто под поверхностью течёт какое-то скрытое тепло. Сначала он вздрагивал от каждого шага, теперь почти не чувствует прикосновения. Иногда ему кажется: если остановиться слишком надолго, тело забудет, как двигаться. Суставы застынут, дыхание станет редким, ленивым. И тогда он просто останется здесь – одной из неподвижных деталей этого дворца. Шелест лепестков снова тянется за ним. Каждый шаг звучит одинаково, будто говорит одно и то же: «Ты здесь навсегда». Он знает, что это просто мысли. Просто тишина, которая слишком долго живёт рядом. Но иногда всё равно хочется ответить. Он сжимает пальцы в кулак и идёт дальше. Ландо всегда чувствует его присутствие ещё до того, как видит. В воздухе появляется другое напряжение – едва уловимое, но плотное. Словно пространство чуть сдвигается, освобождая место. Он оборачивается. Оскар стоит у входа в зал, почти растворяясь в темноте. Чёрная ткань его одежды не отражает свет, и только лицо остаётся ясным – белёсо-спокойным.  Он мог бы заставить – вынудить, запереть Ландо в золотой клетке, где каждая дверь ведёт только обратно, и обладать желанным телом. Вместо этого он смотрит на Ландо глазами, в которых тьма смешана с отчаянной надеждой, и ждёт. Терпеливо, как может ждать только бог, для которого время – это река, текущая в обе стороны одновременно. День, год, век – почти одно и то же. Для Ландо – нет. Он ощущает каждую минуту как свою личную расплату. Только вот где он так провинился? — Пойдём, — Оскар делает несколько шагов вперёд. — Я хочу тебе кое-что показать.  Британец смотрит на него несколько секунд. Внутри поднимается привычное упрямство – резкое, горячее. Но он всё равно идёт. Оскар часто показывает ему тайны смерти: реку Лету, где души забывают всё, кроме боли; Кокит с криками, которые превращаются в музыку; Тартар, запомнившийся низким гулом цепей. Он рассказывает о каждом уголке, как ребёнок, показывающий любимые игрушки, но Ландо всегда слушает молча. Всё это красиво. Всё это величественно. Всё это – не его. Сегодня они идут долго – или, может быть, это только кажется. Здесь трудно понять, сколько проходит времени. Наконец коридор заканчивается. Перед ними раскрывается огромное пространство. Бесконечные поля чёрных роз, которые растут густо – до самого горизонта, если у подземного царства вообще есть горизонт.  Они расцветают под ногами, и воздух наполняется ароматом, который невозможно описать. В нём есть холод ночного воздуха, чуть металлическая острота – и что-то ещё, почти неуловимое. Что-то живое, но давно потерянное. — Они не умирают, — Оскар наклоняется, чтобы сорвать цветок. — Никогда. Лепестки розы в его руках идеальны: ни одного излома, ни одной неправильной линии. Она будет такой всегда. И именно это кажется Ландо невыносимым. Перед глазами вспыхивает другое место. Небольшой парк возле родительского дома. Неровная дорожка, песок под кроссовками. Он маленький, колени в траве, пальцы липкие от зелёных стеблей. Маргаритки. Простые, смешные цветы с белыми лепестками, которые он собирает в кривой букет, чтобы подарить маме.  На следующий день лепестки уже вянут. Через два – падают на стол. Но в этом есть что-то правильное. Что-то настоящее. Ландо моргает. Поле роз снова перед ним. Он медленно выдыхает. Оскар приводит его к озеру – зеркалу миров. Вода неподвижна, как огромная пластина чёрного стекла. На ней нет ни волн, ни ряби, и даже воздух вокруг кажется плотнее. Два шага ближе. Сначала Ландо видит только собственное отражение – бледное, чужое лицо, тёмные глаза, которые он почти не узнаёт. Но затем поверхность воды медленно меняется – в ней отражается Земля. Города, поднимающиеся из руин, поля, покрывающиеся зеленью, люди, которые снова улыбаются. Войны затихают. Пожары гаснут. Мир не возвращается в норму сразу, но собирает себя по частям. Ландо смотрит молча. Он видит кофейню, где работал, – она снова открыта; окна уже целые, кто-то в его оранжевой футболке наливает гостям кофе. Видит маму Карлоса – она сажает цветы на могиле. Плечи дрожат, но она всё равно улыбается и вытирает мокрые щёки тыльной стороной ладони, будто извиняется перед кем-то за слабость. Он отводит глаза и делает шаг назад, но взгляд всё равно тянется обратно к воде. Озеро не отпускает.  — Карлосу нравятся сады, — говорит Оскар наконец. В голосе – почти осторожность. — Он просил, чтобы я передал тебе… — Не надо, — резко. Это самая острая, самая иррациональная из всех его ненавистей.  Оскар сдержал слово. Карлос не бродит среди теней. Он живёт – настолько, насколько это возможно после смерти. Он гоняет по серебристым полям Асфоделя в призрачном карте, смеётся, с кем-то спорит. Один раз Ландо увидел его издали, и сердце сжалось так, что он отвернулся и долго смотрел в другую сторону. Он не подошёл. Не смог. Что что он ему скажет? Что пришёл сам? Добровольно избавился от своей жизни? Это сделка. Он повторяет это про себя, как мантру. Как ту самую фразу про совпадение, которую твердил себе, пока мир наверху рушился. Но в голове снова звучит смех Карлоса – живой, испанский – и где-то под рёбрами, там, где обычно только пустота, начинает тлеть что-то маленькое и опасное. Ландо резко выдыхает. Он наконец поворачивается к Оскару. Тот стоит рядом с озером, неподвижный, как статуя, и смотрит на него так внимательно, будто ждёт ответа на вопрос, который никогда не был задан вслух. — Чего ты от меня хочешь? — тихо спрашивает Ландо, почти без интонации.  Вода за их спинами снова темнеет – мир, который только что отражался в ней, – снова закрывает крышку.   Тишина между ними тянется несколько секунд. Потом Оскар чуть склоняет голову: — Честный ответ или политкорректный? Уголок губ Ландо едва заметно дёргается. Не улыбка, а её призрак. Старая привычка, которая ещё не до конца умерла. — К чёрту твою политкорректность. Оскар не отводит взгляда, но и не отвечает сразу, будто взвешивая, насколько далеко может зайти в своей честности.  — Я хочу быть всем для тебя, — он начинает спокойно, но в голосе уже нет той холодной уверенности, которую Ландо привык слышать у бога. — Причиной, по которой твои глаза загораются. Хочу, чтобы ты смеялся из-за меня, чтобы ты… — он делает короткую паузу, выбирает слова осторожнее, — стонал от удовольствия из-за меня.  Ландо стоит неподвижно, ему плевать на все эти безликие слова.  — Хочу быть тем, к кому ты возвращаешься каждый раз, когда мир становится слишком сложным, — голос Оскара опускается почти до шёпота. — Хочу, чтобы ты любил так же, как люблю я. Ландо разворачивается к нему всем телом. Резко, как будто движение само по себе может ударить. Впервые за многие месяцы внутри что-то вспыхивает. Не тусклая усталость, не равнодушное онемение. Это гнев – чистый, обжигающий, как пламя, которое не гаснет в вакууме. Он поднимается из самой глубины груди так резко, что на секунду Ландо даже рад этому чувству. Потому что оно горячее и живое. Раньше палитра была шире: страх, отвращение, отчаяние, беспомощность – всё смешалось в один густой, горький яд, который он глотал каждый день. Потом всё выгорело дотла. Остался только пепел, серый и безвкусный.  А теперь – этот жар. — Любовь? — слово вылетает грубо, с хриплым придыханием. Эхо отскакивает от обсидиановых стен, возвращается искажённым. Ландо делает шаг вперёд. Он знает, что не может причинить Оскару настоящую боль. Ни ударить, ни сломать, ни уничтожить. Бог слишком силён для ярости смертного, слишком стар для любой человеческой меры.  Но есть другие способы. Куда более жестокие, чем просто боль.  Он останавливается так близко, что чувствует холод, исходящий от кожи Оскара. Тянется вперёд медленно – почти лениво, как будто проверяет, сколько ещё миллиметров выдержит эта натянутая тишина. Оскар не двигается. Даже дыхание – если оно у него есть – остаётся ровным. Губы Ландо останавливаются в миллиметре от его, тепло собственного дыхания сталкивается с холодом чужого. Ещё чуть-чуть – и они коснутся, но Ландо намеренно удерживает этот зазор. Этот мучительный миллиметр. — Ты лишил меня всего, что делало мою жизнь счастливой, — шипит Ландо, и его голос почти касается губ Оскара. — Уничтожил каждую крупицу. Друзей, смех, даже запах дождя на асфальте.  Яд в голосе не кричащий – тихий, въедливый, как ртуть. Таким можно отравить целые реки, и никто не заметит до первого глотка. — Ты не любишь меня, — Ландо наклоняется ещё на полмиллиметра. — Ты владеешь мной. Красные глаза в полумраке кажутся почти чёрными. Свет от озера едва касается их, и всё равно в глубине что-то дрожит – не гнев. Боль. Старая и бесконечная – такая же, как само его царство.  Он мог бы ответить. Мог бы сломать Ландо одним взглядом, но он не делает ничего. Просто смотрит. Ждёт. И именно это больше всего бесит Ландо. На губах смертного медленно расползается улыбка. Нехорошая, узкая, почти хищная – такая, какой у него никогда не было там, наверху. Там он смеялся легко и громко, без расчёта. Здесь улыбки получаются другими. И тогда Оскар не выдерживает. Его руки притягивают Ландо к себе со всей силой бога – резко, почти делая больно, хотя он обещал, что никогда. Движение настолько быстрое, что воздух будто схлопывается между ними. Но вместо того чтобы оттолкнуть – хотя бы попытаться, – Ландо отвечает. Яростно. Безжалостно. Кусая губы до крови – хотя крови нет, только вкус металла и холода. Он впивается в Оскара, как будто хочет вырвать из него частичку себя, которую тот украл. Руки сжимают воротник чёрного пальто, тянут вниз. Ткань скользит под пальцами, но он всё равно сжимает её так, будто может удержать этим весь мир.  Зубы цепляют нижнюю губу, язык вторгается грубо, без нежности. Это не поцелуй любви – это нападение. Месть. Когда Ландо распахивает глаза, озера больше нет. Они в спальне – той самой, что Оскар сотворил для него: огромная кровать под балдахином из шевелящихся теней, стены, усыпанные крошечными звёздами, имитирующими ночное небо, которое Ландо больше никогда не увидит по-настоящему. Искусственный свет мерцает холодно, как насмешка над его утраченным миром. Оскар снова всё решил за него. Как всегда.  От этого гнев Ландо взрывается новыми гранями, течёт по венам, как расплавленный металл. Он толкает Оскара – сильно, обеими руками в грудь. Это движение почти смешное – смертный толкает бога. Но тот падает, просто позволяет этому случиться.  Ландо нависает над ним, коленом упираясь в матрас между ног, руки прижимают запястья к простыням. Он знает, насколько это абсурдно. Если Оскар захочет, всё закончится за секунду. Он просто вырвется, как человек, стряхивающий пылинку.  Но он не вырывается. Он лежит, глядя вверх, и в его глазах снова вспыхивает красное пламя – не ярость, а желание, смешанное с чем-то болезненным, почти покорным, хотя само это слово нелепо рядом с богом. Комната наполняется этим красным светом, и тени под балдахином начинают медленно шевелиться. У Ландо по спине пробегает холодная дрожь, но он не отводит взгляда. Пламя в глазах Оскара колышется, отражаясь в тусклом свете искусственных звёзд. Оно не похоже на обычный огонь – в нём нет тепла. Только густое, почти материальное напряжение.  В этот раз Ландо смотрит в этот огонь без страха, не моргая, и шепчет – жёстко, почти жестоко: — Думаешь, всегда можешь делать то, что тебе хочется, бог? — голос дрожит от гнева, пальцы впиваются в плечи, и в этот момент Ландо чувствует себя живым – впервые за эту проклятую вечность. Гнев – это всё, что у него осталось. Единственный огонь в этом ледяном аду. И он готов сжечь в нём всё, включая себя. Внутри поднимается что-то тёмное и густое, почти сладкое. Не удовольствие. Власть. Хоть крошечная, хоть её иллюзия.  Он наклоняется ниже, кусает шею Оскара – сильно, больно. След исчезает мгновенно, но Ландо кусает снова – и снова, и снова, пока Оскар не выгибается под ним, не издаёт низкий, почти нечеловеческий стон. Этот звук пронизывает ударом тока по позвоночнику. Ландо ненавидит его. Ненавидит, что Оскар стонет от удовольствия, а не от боли. — Ты не имеешь права наслаждаться, — рычит он прямо в кожу.  Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо Оскара. Красные глаза пылают ярче, зрачки расширены, губы приоткрыты, дыхание рвётся. Ландо видит в них не только жажду. Там – капитуляция. Оскар позволяет. Позволяет всё. Это бесит ещё сильнее. Обнажённая грудь под его пальцами – бледная и холодная как мрамор – кажется почти оскорбительной в своем совершенстве. Ландо проводит ногтями по коже сверху вниз, оставляя красные борозды, которые тут же бледнеют. Он повторяет движение – уже жёстче, с каким-то злым упрямством. Оскар вздрагивает. Всего один раз, коротко, всем телом. Это маленькое, почти незаметное движение – и Ландо чувствует, как внутри разливается тёмное, жгучее удовлетворение. Оскар не отстраняется. Его руки так и лежат на чёрной простыне, кажутся ещё белее на этом фоне. Пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что видны сухожилия под кожей, но ладони остаются неподвижными. Он мог бы схватить Ландо за запястья, мог бы оттолкнуть, мог бы просто сжать пальцы на его горле – и всё закончилось бы в секунду. И именно поэтому всё происходящее кажется таким… Неправильным. Невыносимым.  — Сделай что-нибудь, — снова шипит Ландо. Он наклоняется ближе, почти касаясь лбом его лба. — Останови меня. Тишина. Только шелест простыни под пальцами Оскара, которые всё сильнее впиваются в ткань, и их разнящиеся вдохи.   — Или ты правда думаешь, что я сам когда-нибудь остановлюсь? Бог только чуть приподнимает подбородок – словно приглашает продолжать. Ландо прижимается всем телом – жарким, живым, мокрым – к этой мраморной холодной поверхности. Оскар дрожит под ним. Едва заметно, но Ландо ощущает это каждой клеткой – и это почти невыносимо хорошо. Маленькая, горькая победа. Он может сделать ему больно. Может заставить почувствовать хоть что-то, кроме вечного спокойствия. Он опускается ниже. Зубы скользят по ключице, оставляя влажный след. Потом по рёбрам – медленно, пробуя на вкус каждую кость. Каждый укус вырывает из Оскара выдох – короткий, резкий, пропитанный сладкой агонией. Ландо кусает сосок, не заботясь о том, чтобы себя контролировать, – и бог наконец стонет по-настоящему. Смесь желания и настоящей боли, которая эхом отдаётся в груди Ландо. Он улыбается – жестоко. — Вот так, — шепчет он, поднимая голову. — Вот так ты должен стонать.  Он перехватывает запястья Оскара одной рукой – сильно, до хруста в собственных пальцах – и прижимает их к изголовью. Он знает: достаточно одного движения – и эти тонкие, холодные руки вырвутся. Но Оскар остаётся неподвижным. Только чуть напрягаются предплечья, словно проверяя, насколько крепко его держат.  Другой рукой Ландо скользит по его телу ниже. И ниже. Сжимает грубо, без предупреждения. Оскар резко выгибается всем телом, как натянутая тетива. Голова запрокидывается, и глаза на мгновение исчезают под веками. — Ты хотел меня бессмертным? — Ландо наклоняется к его уху, дыхание обжигает кожу. — Хотел, чтобы я правил с тобой вечно? Ответа нет. Только прерывистый выдох. Ландо не тратит времени на ласку. Просто плюёт на пальцы – грубо, демонстративно, с презрением, будто это последнее, что он готов сделать для него, – и входит в Оскара двумя сразу. Тот напрягается, мышцы сжимаются вокруг вторжения, но он не сопротивляется. Только грудь начинает подниматься чаще, неровно, как будто дыхание вдруг стало для него слишком тяжёлой работой. Смертный двигается резко, безжалостно, без ритма – не для удовольствия Оскара, а чтобы почувствовать сопротивление, чтобы каждый толчок отзывался болью там, где её не должно быть. Но в этом теле боль мгновенно перетекает в другое – острое, жгучее, почти невыносимое наслаждение. Оскар стонет – низко, из самой глубины горла. Звук ломается на выдохе, становится почти всхлипом. Ландо наклоняется и целует его снова – кусая язык, впиваясь зубами в нижнюю губу, пока металлический привкус смешивается с их дыханием. Потом отстраняется, смотрит сверху вниз: — Проси.  Оскар медленно поднимает веки. В красных зрачках дрожит пламя – рваное, будто кто-то раздувает угли. Секунда тишины. Губы шевелятся – едва слышно: — Пожалуйста.  Пальцы внутри всё ещё двигаются, но уже медленнее, почти останавливаются. Ландо смотрит на запрокинутую голову, на приоткрытые губы, на дрожащие ресницы. Это должно быть победой. Сам бог мёртвых просит. Шепчет «пожалуйста», как смертный. Но внутри ничего не ликует. Только прежняя пустота и странное, тошнотворное чувство, что он ничего не разрушил. Что Оскар снова отдал ему всё сам – даже это унижение, даже этот звук – добровольно. Ландо входит одним резким, сухим толчком – без предупреждения, без всякой нежности. Оскар выгибается под ним всем телом, рот раскрывается в беззвучном спазме, горло напрягается, но крик не вырывается – только короткий, рваный выдох. Его ноги инстинктивно раздвигаются шире, мышцы бесконтрольно дрожат, пытаются принять, привыкнуть, но тело всё равно содрогается от внезапного сдвига. Ландо не даёт ему опомниться: двигается быстро, жёстко, каждый толчок – как удар в солнечное сплетение, как попытка пробить проклятую оболочку неуязвимости. Простыня под ними сминается, собирается в комки. Он хочет, чтобы Оскар почувствовал. Чтобы это осталось – хоть где-то, хоть на миг – в этом совершенном, неуязвимом теле. Хочет выжечь след на этой вечности, который не исчезнет через секунду. Бог стонет при каждом движении – сначала тихо, потом громче, отчаяннее. Каждый звук вырывается на выдохе, ломается, превращается в хриплый всхлип. Его руки наконец поднимаются – не чтобы оттолкнуть, а чтобы обхватить Ландо за плечи, притянуть ближе. Пальцы впиваются в спину – сразу до синяков. На коже Ландо они останутся – красные, потом синие, потом жёлтые. Он рычит в ответ – низко, по-звериному – и ускоряется. Глубже, злее, без всякого контроля. — И кто теперь кому принадлежит? — шипит он сквозь зубы, каждое слово в такт с толчком.  Оскар не медлит. Голос хриплый, надломленный, но ясный: — Я тебе.  Признание падает между ними, и Ландо замирает на долю секунды. А потом наслаждение накрывает – не мягкой волной, а как удар под дых. Болезненное, жгучее, как будто кто-то вонзил раскалённый нож под рёбра и повернул. Он впивается ногтями в плечи Оскара, оставляя глубокие полумесяцы, и в тот же миг Оскар следует за ним – выгибается ещё сильнее, красные глаза вспыхивают так ярко, что Ландо на миг слепнет от этого света. Горячая волна проходит по ним обоим почти одновременно. Тело Оскара содрогается, мышцы сжимаются, потом расслабляются – и Ландо падает сверху.  Сердце колотится, хочет вырваться наружу. Гнев не исчез – он просто затих, ушёл вглубь, оставив после себя странную, звенящую тишину. Пустота вернулась, но теперь в ней есть трещина. Маленькая, едва заметная, но настоящая. Оскар обнимает его почти робко, словно боится спугнуть. Пальцы медленно скользят по свежим царапинам на спине. Движение повторяется снова и снова.  — Я тебе, — шепчет он ещё раз. Тихо. Как будто это самая важная вещь, которую он когда-либо произносил. Молитва, которую будет повторять следующую тысячу лет. Ландо не отвечает. Лежит, уткнувшись лицом в изгиб шеи Оскара, вдыхает его холодный, почти металлический запах. Чувствует, как собственное тепло медленно просачивается в это мраморное тело.  Впервые за вечность он чувствует себя живым – пусть и ценой этой жестокости. И пока это всё, что у него есть.