Буран, холод, ты

      Зима... Прошло уже порядком времени, около трёх лет, как мы тут очутились. За столько минувших дней, из которых некоторые даже были красочные, я запомнил эту глушь только зимой. В память впились лишь колючий холод пробирающийся под кожу и сжимающий кости, обоженные морозом пальцы, всякий раз алеющие будучи вне теплых карманов, и запах немой чистоты. Мне от матери досталось острое обоняние, которое скорее проклятье чем дар. Всякий раз меня перекручивает на изнанку, когда Рома с Бяшей достают пару другую сигарет и попыхивают их, кидая колкости в мою сторону, колкости за то что не курю, глупо и по-детски. Летом каждую улицу начинает заполнять душистый аромат... Нет не травы, а сырости тянущейся с речки, пролегающей неподалеку поселения. Весной тоже самое, а осенью у меня насморк, так что даже не дышу. Помимо запахов есть куча других факторов, но, пожалуй, зима для меня самое памятное время года, и самое ненавистное. И прямо сейчас происходит ситуация которая в памяти останется надолго, на очень долго, и это отнюдь не станет хорошим воспоминанием. Мы стоим со Смирновой наедине в классе. Нас окутывает тишина перемешанная и разлитая тьмой в помещении. Я не вижу лица Кати, мне удосужено лишь глядеть на ее понурые плечи, порой вздрагивающие от пробирающего до мурашек холода. Ее очертание, отчётливый силуэт вырезан теплым и одновременно ядовитым, желтым светом лампочки из коридора. Сквозь щель приоткрытой мною двери спину ее облегал свет, подчёркивая черный пиджак накинутый поверх блузки украшенной кружевами. Дополняли все пара тонких брюк и черные глянцевые туфельки, свойственный ей деловой стиль, холодный и бездушный. Единственно живой сейчас казалась слегка растрёпанная коса, мертвым грузом свисающая меж лопаток девушки. Волосы были светлые, сами по себе имеющие теплые желтые-бронзовые оттенки, и в лучах такого же жёлтого света они превращались в нечто необычное. Будто старательна, намеренно небрежная работа гениального художника, как масляные краски пропитали холст и наложились друг на друга играючи создавая причудливую комбинаторику цветов и формы, и это выглядело прелестно. Особенно четко отсматривался контраст этой картины с тем что творится на улице. Перед окном проносился ужасный буран, он окутывал все здание бесконечным гулом и продувал ветрами стены, заставляя ежиться от холода. Снежинки беспорядочно метающиеся в воцарившем хаосе сталкивались друг с другом и летели дальше, снова сталкиваясь. Они не танцевали, как могли раньше, падая с неба крупными хлопьями, они словно находились в самом разгаре битвы, ужаснейшей войны за которой прибудет лишь чистое поле боя, ровное, и светящееся на солнце. Но пока, в окне помимо тьмы, виден белый шум, подсвеченный синеватым огнем фонаря расположенном на наружной части стены школы. Их включают по вечерам, и на этот вечер, то что видно за окном, наш единственный телеканал.       Девушка тяжело вздохнула, попутно убирая свои руки с горячей батареи под подоконником. Она повернулась недовольно поглядев на меня, но ничего не сказала и просто прошла дальше, оставляя меня наедине с пустым классом, бураном и собой. Но долго терпеть такую приятную компанию я тоже не стал, и направился туда же куда и Катя, но не потому что я хочу побыть с ней, или от скуки, или по какой либо ещё причине связанной со Смирновой, а потому что, сегодня нам придется ночевать вместе, ещё и в школе, ещё и наедине... На всю школу был лишь один единственный диван, в комнате отдыха персонала. Там же располагался чайник, соответственно пакетики с заваркой, рафинат и стол с фикусом. Довольно скудно, но что имеем, большего не взять.       К моему приходу Катя уже успела заварить себе кружку черного чая, я же застал как она туда закидывает четыре кубика сахара и дожидается когда они растворятся, слегка взбалтывая стакан. Я выключил свет в коридоре и зашёл в комнату отдыха, так же захлопнув дверь, чтобы тепло не выходило за пределы этих четырех стен. Меня гложило неловкое молчание, висевшее между нами, но разбавить обстановку не считалось возможным, такие уж у нас были отношения. Как кошка с собакой, или быть точнее кролик со змеёй. И не находя ничего лучше я сел на краешек дивана, достал из лежачего неподалеку портфеля блокнот с набором угольных мелков, и стал вырисовывать всякий бред что придет в голову. Так продолжалось... Минут тридцать. Пол часа я довольствовался звуком шуршания бумаги от скользящих по ней угольных кусочков, иногда разбавляемые звуком отпития чая Кати, которая в свою очередь,сидела странно недалеко. Не совсем близко, но и не так далеко как должна была быть. Наконец свой законченный рисунок я оставил на вытянутые руки и принялся разглядывать недочёты. -Это... Патрик Сергеевич? - тихо раздался сбоку высокий скучающий голос. -Да... -пускай я и был удивлен, что Смирнова способна говорить а не шипеть, меня это нисколько не смутило, а даже обрадовало, все таки трудно молча сидеть совсем никак не говоря, а тут она начала первая...       А на рисунке действительно был изображён наш физрук - Патрик Сергеевич. Это мужчина средних лет, немного в теле, с солидной залысиной на голове средь черных как смоль волос, кавказским акцентом и такими же чертами лица. Мужик он добрый, правильный, многому научил нас с Ромой и Бяшей, но так же и много гоняет за дела, зачастую даже не мои, а друзей, но команда Вальтрона - вместе навсегда. -Хм, и Полину ты так же... Рисовал? - странный, толи немного вздрогнувший голос, толи выражающий интерес сорвался с ее губ -Что? Ну нет, ее же всё-таки Ромка любит. Неправильно это. - так я оправдался. На деле меня очень манила идея нарисовать Полину, и дома валяются несколько скомканный набросков, так в итоге не сотворившиеся в полноценный рисунок, я не мог передать все то великолепие что таилось в сердце на лист бумаги. -Да? Хи-хи. - довольно зловеще прозвучал ее краткий смешок. -Ну как же так... Разве ты не любишь ее тоже? Ах, а как глаза блестели глядя на нее... -Нет. - радость от разбавленной тишины сошла на нет, снова в уши лился противный сердцу яд, сжимая мышцу до боли. - Я ее не люблю, уже давно. -Хм. А я думала все так же за ней хвостиком бегаешь. - лицо Кати сменилось из игривого интереса в скучающую холодную мину.       Сразу после я немного отодвинулся, а увидев она хмыкнула и ответила тем же. Мы снова погрузились в острую и колкую тишину. По коже проходились волнами сотни мурашек, подобные мимолётным уколам маленьких игл, я скомкал рисунок и начал чертить новый, да вот только теперь не было ни вдохновения ни настроения. Голову забивали беспорядочные остаточные чувства к Полине, словно тлеющие угольки дарящие больше не тепло, а скорее ожоги схожие с сигаретными, противные и мелкие. Так вздохнув я поднялся с диванчика и удалился прочь из комнаты.