Буран, холод, ты

      Я вышел прямиком в тёмный коридор и принялся разгуливать из класса в класс. Пустые комнаты, немые стены и только эхо от топота моих же ботинок. Каждый кубический метр с головой утопал в тянущем мраке, в битумном смоге, в котором мотыльками горели зелёные и красные лампочки счётчиков и редко били в окно рваные линии света фонарей.       Около одного из таких окон я остановился, скованными холодом руками схватил тёплую трубу и бездумно уставился в снежную рябь. Там рисовались смешные незатейливые силуэты: то кот чеширский, то живое дерево, то девочка в маске лисы. Но всё это было не более чем плодом моего воображения... Насколько же всё паршиво: паршивая ситуация, паршивое настроение, паршивые мысли. Я никак не мог отделаться от зудящей горечи во рту после слов Кати. Меня бесило и злило то, как она со мной разговаривает, как она себя ведёт, но в то же время что-то в груди не давало мне её ненавидеть. Как-то, эмпатией, что ли, но я понимаю, что ей тоже трудно, тем более в такой школе и с такими родителями, и всё равно нельзя же всегда так себя ставить перед людьми. Неужели... Неужели нельзя хоть кого-то подпустить к себе ближе...       Всё последующее время я простоял бездумно. Черепную коробку постепенно перестали заполнять мысли, словно заколдовав меня непостоянной, но парадоксально одинаковой картиной — видеомагнитофона с заевшей плёнкой серого шума. Постепенно от бездействия тело пропитывалось прохладой помещения, преимущественно набиравшей силу от ледяных ветров, тянущихся сквозь щели в окнах. Колени под весом плоти и костей слегка согнулись, потянув за собой спину, и вот я уже стою, облокотившись локтями на подоконник, и думаю, как бы сейчас было уместно закурить сигарету, которую я так ненавижу всем сердцем, хотя, собственно, никогда и не курил. — До утра тут собираешься стоять, Петров? — и снова голос, как металлический лязг, врезался мне в спину. Пылкие эмоции охватили голову, руки чуть сильнее сжались в кулаках, но тут же расслабились, не давая себе выплеснуть лишнее.       Я повернулся, ожидаемо увидел там Смирнову, но в далеко не ожидаемом виде. В её руках сжимались две чашки свежезаваренного чая. От кружек витками поднимались полупрозрачные вихри пара. До носа лёгкими дуновениями дошли нотки бергамота. Никогда его не любил, всегда отдавал предпочтение лёгкому зелёному чаю с цитрусом, но выбирать не приходится, да и в такой ситуации этот жест мне показался весьма... приятным? М-милым? Определённо эффект также возымело покрывало, накинутое поверх формы Кати. Оно мешковато свисало с плеч на спину и руки, нижняя его кромка волочилась по полу. Она мне до отвратительного напомнила Олю: сестра так же любит, укутавшись в кокон, прибежать в комнату, запрыгнуть на кровать и уснуть, прижавшись ко мне, дополнительно залезая под второй слой одеяла. Мне в таких ситуациях остаётся только лишь подчиниться воле случая и ждать, когда беловолосая гусеничка уснёт, поглаживая её по светлой головке. На моей хмурой физиономии пробилась улыбка, смутившая меня, и я дёрнул голову в сторону. А этот жест, в свою очередь, смутил и Катю. — Д-да просто холодно стало! Ой, знаешь что? Я ему чай налила, а он мне нос воротит и смеётся! Сам себе тогда нальёшь! — вспыхнув алым румянцем, алебастровые щёки девушки забагровели. В приглушённом белом свете, что перебивает мириады падающих, словно звёзды, снежинок, впервые довелось подметить исключительность её лика. Светлая, по-живому розовая кожа играла светом и тенью. Пухлые бордовые губы, острый подбородок, тонкий нос, яркие изумрудные глаза — её лицо не могло быть неприглядным. Окончательной деталью дорогого изыска стали песочно-жемчужные локоны волос.       Моё дыхание сбилось, грудь наполнило неудобством и беспокойством. Непривычно уютный облик Кати наяву вырезался на подкорках головного мозга, заполнив мысли противоречивыми чувствами, отчего стало не по себе. — Нет-нет! Я не смеялся... Просто не ожидал такого. — Хм! — недовольно хмыкнув, Катя всё-таки подошла ко мне и впихнула горячую кружку чая с такой резкостью, что чуть не окатила меня кипятком. — Спасибо, конечно, но в честь чего? — Ты идиот, Петров? Не нравится — вылей. — Нет. Меня всё устраивает. — Со словами я отхлебнул чая... Горький, выдержанный. Ни намёка на сахар или умеренную дозировку заварки. Лицевые мышцы еле сдержались от того, чтобы скривиться в недовольную рожу. Неужели это она решила так надо мной поиздеваться? Как не додумалась только соли намешать...       Укоризненно я взглянул на Катю, но в её глазах витала усталость и мятежная тоска. Мысли о том, что она нарочно сделала ужасный чай, сразу прошли прочь, а в душе завертелось неловкое чувство беспокойства. Девушка подошла чуть ближе, я отодвинулся, и она прошла дальше, к окну. Встав напротив него, устремила свой взгляд далеко за эту бурю. Она глядела сквозь буран, за лес, туда, куда глаз человека сейчас просто не мог достать, смотрела и грустила. Видно было, как немного она дрожит, особенно сильно, когда нарастающий гул ветра бесновался, с шорохом облизывая стены школы. И именно в такие моменты в груди вспыхивало нечто необъятно большое, но столь же неуловимое. Не можешь объяснить, не можешь быть уверенным, что вообще чувствуешь это, но оно есть, и оно мечется в груди из стороны в сторону, пытается вырваться наружу, но не может. — Всё в порядке? — всё-таки решился я на вопрос, вернее, просто не мог не спросить. — Угу... — очень утомлённо промямлила Катя. Глухо, не звонко. — Знаешь... — я подошёл ближе, моя спина была повернута к окну, а руками я упёрся в подоконник. Смотрел только строго в вязкую темноту коридора, разрубаемую редкими лезвиями фонарного света. — Я понимаю, что у нас с тобой не самые тесные отношения... Бесконечные язвы в разговорах, резкие слова, жестокость, но... Сейчас я вижу, что тебе плохо, и просто... Давай хотя бы на сегодняшнюю ночь забудем о какой-либо вражде? Я не хочу, чтобы всё оставшееся время между нами было напряжение, всего раз. Доверься мне всего один раз.       Естественным ответом я получил удивлённый взгляд Кати, хотя тут был бы уместен другой эпитет, красочно и в деталях описывающий её взгляд, а по совместительству часто встречающийся в жаргоне Ромки — ахуевший. Смотрела прямо как на умалишённого, и я заметил это, даже не глядя прямо на неё, всё ещё смотря в бесконечную тьму коридора. Сразу на меня нахлынуло давление своих же мыслей. Идиот, тупица, просто убогий недоумок. Знал же, кому говоришь, понимал, к чему это приведёт, и всё равно сказал. А из-за чего? Жалко стало? Её и жалко? Законченный придурок, ровно так, как и говорила обычно мне Катя.       Я стоял неподвижно, нервно покусывая обветренные губы. Мелкая кожица с них слазила, подрывая за собой ещё слой. Постепенно, неторопливо всё большая площадь уст покрывалась слегка жгучей болью, но и та была совсем не заметна на фоне воткнутого в сердце неудобства, будто осиновый кол, вбитый по самое основание. Еле собравшись с силами, я решился взглянуть на Катю. И она уже не смотрела на меня — она опустила голову вниз. Но не так, как когда смеются или утомляются: в её осанке, положении рук, в дыхании — всё показывало нечто особенное, и подтверждением тому стали заблестевшие чуждым им светом глаза. Тонкая плёнка покрыла зрачки, бликуя в тусклой полутени. И это вело меня в ступор. — Я... Я тебя ненавижу, Петров, почему именно ты... — как удар молота для меня ощущались эти слова, произнесённые с надрывом и глубоким чувством закоренелой ненависти. Неужели мои слова обернулись такой трагедией?       Я сразу поник, не мог найти себе места и поспешно шагнул вперёд. Звук от удара ботинка оббил стенки и вернулся эхом обратно. Перед глазами всё начало плыть и вертеться, земля уходила из-под ног, но я был намерен идти дальше, топать вперёд, идти прочь от своей слабости, очередной раз напоминая себе, чем оборачиваются искренние чувства. Ненавиж... Меня одёрнуло. Я не смог ступить дальше одного шага — моя рубашка за что-то зацепилась. И я обернулся посмотреть, что, вернее, кто виновен. Катя схватила меня за рукав. На её лице больше не виднелось следов слёз, только немного покрасневшие щёки и ушки. Теперь она смотрела на меня с неудобством и смущением, но чётко в глаза, не увиливая от зрительного контакта, чего не скажешь обо мне.              Моим глазам не было пристанища: смотрел то на стену, то в окно, то разглядывал пуговицы на пиджаке, воротник. Когда взгляд невольно опустился ниже, по просвечивающей блузке, он рывком вернулся к её глазам, которые всё это время следили за моей реакцией. И вместо уместных упрёков и оскорблений она... смутилась. Тоже смутилась, закрыла глаза, выражая небольшое раздражение, но выдохнула. — ...Давай. Только на сегодняшнюю ночь. Я... Я попробую.       Спокойствие. Первое, что я почувствовал с этими словами, было спокойствие. Пока затем внутри не начала цвести весна. Втиснутые в ледяные рамки эмоции тишины, чувство близости, пусть временной и фальшивой, — всё это оттаяло, вылезло хрупкими подснежниками из-под снега. Таким слабым и неприметным цветком, что наступи — и никто не заметит его существования, но он пробился через толщу льда, он проявил себя вместе с умиротворённой улыбкой, прямо сейчас растекающейся на моём глупом лице. — Хорошо... Тогда пойдём? А то в коридорах заметно холоднее, чем в рекреации, — добродушно произнёс я, потирая застудившиеся руки. В ответ, получив краткий кивок, мы вместе отправились в каморку, не забыв захватить уже изрядно остывший чай. Уже внутри Катя начала диалог, весьма нудный поначалу и скомканный, но постепенно мы стали чуть более открытыми друг с другом. Я узнал уйму сплетен, прослушал с десяток жалоб на Полину и подобные девчачьи мелочи. Всё чаще в разговоре на её лице стали мигать свойственные девушкам улыбки — естественные, обаятельные. Те самые, что чаруют любое юношеское сердце, врезаясь в память яркими осколками. — Слушай, Петров... — странно начала заводить тему Катя, заранее интригуя. Она сидела на краю дивана, всё ещё обмотанная в плед, смотрела то в потолок, то на стену, то в пол. Я же возымел на плечи чугунную усталость и прилип к дивану, раскинув руки по бокам от себя. — Мм? — А... твой шрам... — зажато продолжила Смирнова. — Он откуда? — Ну как откуда? От поясницы и до середины спины. — Агх! Ты понял, о чём я. И рассказал:

***

...На улице, в листве искусственно выращенных деревьев, незатейливо играл робкий ветер, разнося едва уловимый шелест по округе. Среди ряда таких деревьев простиралась уложенная плитками дорожка. Она была старая, очень старая, так что меж бетонных прямоугольников пробивались зелёная трава и земля. Местечко уютное: можно было посидеть на ветхих лавках, местами заросших лишайником, или гулять взад-вперёд, наслаждаясь отчуждённостью от городской суеты и мирских забот.       Этим я и занимался. Сегодня никто гулять не звал, так что решил пойти сам — такое было довольно часто, и каждый раз приходил сюда: манило меня что-то. Может, манило подобие леса, может, тишина, заполненная шорохами и треском веток, а может, полное, но тёплое и уютное одиночество. Я сидел и рисовал всё, что видел. В этот раз это стала прелестная картина. В центре работы были особо яркие лучи златого светила, пробивающие насквозь листву высоких лип. Сбоку от них, принимая на себя часть солнечных ванн, — обвалившаяся скамья. Серая, с грязно-голубым отливом и лишайником от тускло-жёлтого — оранжевого до ёмкого тёмно-зелёного. Позади — ряды медных столбов с извилистой корой. Работа выходила простой, такой, какой следует быть работе ребёнка, но приносила то чувство наивной радости, которого сейчас никому не сыскать, чувство непорочное и детское.       Рисование шло неспешно, под мотивы произвольного мычания, неуклюже сотканного в подобие обрывистой мелодии. Его поддерживали птицы, удалённо щебечущие с верхушек ветвей, и шаги. Стоп. Шаги?       Ко мне приближались двое парней, сильно старше меня. Одеты в старые потрёпанные спортивки, чёрные кроссовки, олимпийки и, несмотря на лето, в кожаные куртки, тоже не самого свежего вида. На голове — восьмигранные кепки. Не составило труда понять, что за люди ко мне приближались, и приближались именно ко мне, ведь когда я встал и постарался поскорее уйти, они меня окликнули. — Эй! Слышь! Фьють! Сюда подойди, на! — мерзкий, противно высокий голос с заиканиями и насмешливой интонацией врезался в спину, прямо-таки ударил меж лопаток.       Я подался в бег, пошёл меж лип, вилял, как машина на автостраде, вышедшая на встречную полосу. В ушах бил гулкий ветер, но куда звонче были слышны шаги за спиной. Они были тяжелее, злее, чем цоканье моих подошв по плитам. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, и я слышал, как за спиной хрипло кричал тот с противным голосом. Ветви обдавали лицо хлёсткими ударами, оставляли мелкие раны, но всё не имело значения. В голове билась только одна мысль: «Только не здесь, только не сегодня». Альбом я так и сжимал в руке, прижимая к груди, словно это была не просто бумага в старом переплёте, а нечто большее, нечто, являющееся частичкой меня. Удача — девка капризная. Так, в быстром темпе бега, я не заметил гнилую корягу — бревно, покрытое мхом. Споткнувшись о него, я кубарем покатился по земле, раздирая ладошки в кровь, навсегда теряя свою пару очков и, в конце концов, приземляясь спиной на кучу битого стекла. Альбом вылетел из рук и раскрылся — он жадно впитывал в себя пыль и мелкий сор, страницы пропитывались влагой, размокая и чернея. — Ах ты ж щенок! — выдохнули надо мной. За выдохом прилетел прицельный удар в живот. Моё тело сначала выгнулось, а потом согнулось в боли. — Чё ты, художник у нас, да? — второй из парней подхватил сырой этюдник, брезгливо держа его двумя пальцами на расстоянии вытянутой руки. — Не трогай, сука! — процеживая сквозь боль и наворачивающиеся слёзы, крикнул я. — Форточку прикрыл! — в дёсны мне врезался твёрдый носок, и рот начала заполнять горячая кровь.       Я вскрикнул, и на меня посыпался град пинков. Каждый удар прилетал в разные места, отбивая руки, оставляя синяки на ногах. Прилетело и по голове — с характерным треском челюсти, цокнувшей зубами язык. Каждый осколок стекла, лежавший подо мной, всё глубже врезался в кожу, а затем и в плоть. Всего меня объяло жуткой агонией, и, несмотря на мои мольбы, это не прекращалось ещё долго — до тех пор, пока они не перестали ржать, выкрикивая язвительные шутки и что-то про «урок жизни». — В следующий раз так драпанёшь — прирежу. — Он стоял надо мной. Его нога вдавливала моё лицо в острые стёкла, но я уже почти ничего не чувствовал.       Все слёзы на моём лице иссохли, я больше не плевался кровью и не дёргался, надеясь избежать боли, ведь той самой боли почти уже не было. Перед моими глазами некогда красочный мир залился кровью, потерял цвет и тепло, явив настоящую жестокую натуру. Последним ярким и жарким событием стал тлеющий от зажигалки альбом. Сырые страницы неохотно принимали в себя пламя, но постепенно оно поедало пейзаж лип со скамьёй, поедало портреты моей семьи, одноклассников. И пускай тогда он не сгорел до конца — всё, что осталось от моих стараний, лишь чёрный уголь. И только после этого, дав «прощальные» пинки, те двое оставили меня в покое. Перед глазами всё помутнело...

***

— Ну и вот, видимо, во время падения один осколок полоснул мне спину вдоль... — с улыбкой закончил я свой рассказ. Улыбка нужна была не для меня, а чтобы хоть немного разрядить тяжёлую обстановку, за которую я себя корил, но также я понимал, что мне было просто необходимо высказать эту боль, поделиться жалкой реальностью. — ... — Катя молчала, сидя рядом. Её рука сжимала локоть другой, а голова поникше смотрела в пол. — Ты... В итоге у тебя всё хорошо? — задала она вопрос в тишине. — Конечно. Я же тут, с тобой. Эх... А мог бы быть в больнице или в гробу, — с сарказмом протянул я и снова взглянул на Смирнову, которая неожиданно нависла надо мной с серьёзным выражением лица.