Буран, холод, ты

      Слишком близко. Настолько, что я отчетливо почувствовал её дыхание — обжигающее и обрывистое, с тем самым горьким оттенком бергамота. Оно оставляло фантомные ожоги на коже, щекотало нос, вводя разум в некое забвение. И я замер.       Не потому, что испугался или засмущался. Просто... Потому что любое движение сейчас казалось неправильным. — Ты идиот… — тихо сказала она, почти беззвучно. Не как раньше. Без яда. Без привычной насмешки, вообще без эмоций. — Цену жизни совсем не понимаешь?       Я усмехнулся. Рефлекторно. Защитно. Губы сами вытянулись в эту кривую, неприятную форму, а голова наклонилась, будто лишний раз подстегивая Катю. — А как ещё? — пожал плечами, стараясь отвести взгляд, но не смог. — Всё же нормально закончилось. Жив, цел, почти красивый.       Внутри, за решетками ребер, заметалась краткая паника. Всем своим естеством ощущал неправильность всего этого: я не хотел видеть в Кате такую сторону, не хотел или боялся её увидеть. Я ждал, когда она съязвит, оскорбит, скажет в своей обычной манере что-то, но она не говорила, и... Она не отодвинулась. Наоборот.       Прильнула чуть ближе. Настолько, что её колено коснулось моего бедра — через ткань, через слои одежды, но это прикосновение будто прошло глубже, чем должно было. Будто жгучая игла, входящая в мышцы.       Внутри что-то резко дернулось. «Отодвинься...» — «Не двигайся.» «Скажи что-нибудь.» — «Заткнись!» Мысли налетали друг на друга, ломались, путались, как провода под напряжением, выдавая короткое замыкание. — Ты… — её голос сорвался, только я не понял от чего: от злости или тут играло роль нечто иное. — Не смей так обесценивать. Я нахмурился.       Хотел ответить резко. Как обычно. Сказать что-нибудь колкое, оттолкнуть, вернуть всё на привычные рельсы. Но не сказал.       Потому что был прикован хищным взглядом. Две зелёные искры впились в меня, лезли под кожу. И по телу начал расходиться жар. Она не просто смотрела — всматривалась. Будто пыталась увидеть не лицо, а то, что под ним, вглядывалась в самую гущу сокровенной тьмы, смотрела на то, от чего даже я давно отказался. И это раздражало. Пугало. Злило и… удерживало. — Тебе какое дело? — всё-таки выдавил я, но голос прозвучал тише, чем хотелось. Он был слабее, отчего я остро ощутил жалость своей натуры, и в то же время осознавал хрупкость девушки передо мной.       Тонкие запястья играли роль прутьев клетки, из которой выбраться — плевое дело, но... Почему-то... Я не выбирался...       Она сжала губы. На секунду её взгляд дрогнул — и я уже подумал, что сейчас она отпрянет, закроется, снова станет той самой Смирновой, ядовитой и горькой… Но нет... — Потому что… — она запнулась, будто сама не верила, что продолжает. — Потому что это… Тишина. Секунда. Две. Слишком долго.       Я уже почти выдохнул с облегчением, хотел так сделать, готовый усмехнуться и закончить за неё какой-нибудь глупостью, но в груди было давящее чувство, будто меня обманули, отчего всё казалось особенно болезненным. — …потому что мне не всё равно. — прошептав это, она отвернула от меня голову и увела заблестевший взгляд.       Внутри что-то оборвалось. Тихо. Беззвучно. Но окончательно. Я тоже отвёл взгляд, будто обжёгся. Почему ты это говоришь? Почему, боясь до этого сделать мелкий шаг навстречу, теперь кидаешься в пропасть, думая, что я схвачу тебя за руку на той стороне... — Серьёзно?.. — нервно усмехнулся. — Ты это говоришь после... — А что, нельзя? — она грубо перебила. В её голосе мелькнуло раздражение, но оно было… не тем. Слабее. Человечнее. — Тебе — нельзя. — отрезал я, снова теряясь в своей самодовольной улыбке. — Ты же у нас…       Я не договорил. Потому что в следующую секунду она схватила меня за запястье. Резко, сильнее, чем я ожидал, мелкие ноготочки впивались в кожу, медленно прорезая её. Я дернулся, но не вырвался. Почему-то не вырвался, почему-то эта боль показалась приятной. Её пальцы были холодные. Но хватка — живая. Настоящая, сдерживающая в себе бурю эмоций, и это снова… сбивало. — Хватит. — тихо сказала она. — Просто… заткнись.       Я посмотрел на наши руки. На то, как её пальцы тряслись, на то, как мои руки — почему-то не спешат их сбросить. Я поднял взгляд выше, скользнув глазами по её телу, по расстоянию, которого между нами было слишком мн... Слишком... Слишком мало. Она находилась почти вплотную. Плед сполз с одного плеча, открывая тонкую линию ключицы, яркой алебастровой кожи.       Волосы чуть растрепались, и несколько прядей прилипли к щеке. И всё это — было слишком. Слишком близко. Слишком реально. Слишком… не так, как должно быть. — Ты же сама говорила, что ненавидишь меня. — глухо произнёс я. — Говорила. — не отрицала она. — И? — И сейчас говорю. Я усмехнулся. Уже почти привычно. Оставляя между нами кричащую паузу. — Но... это не мешает мне… — она снова запнулась. Сжала мою руку сильнее. — Не мешает что? — я слегка приподнялся к ней, нарочно сокращая между нами расстояние, она, конечно, отпрянула, но недалеко, так что между нами было всего несколько сантиметров, так чтобы мои губы улавливали тепло её... — Не ненавидеть. — слова Кати прозвучали неровно. Будто их вытащили силой. И, возможно, так и было. Мы замолчали. Снова.       Но это была уже другая тишина. Не пустая. Не холодная. Она давила душу. Тянула под сердцем. Заставляла чувствовать слишком много и сразу. Я медленно выдохнул. — Ты странная. — тихо сказал я и откинулся обратно на диван, давая себе лучше рассмотреть её. — Ты тоже. — сразу ответила она. И… не отпустила. Ни через секунду. Ни через две, просто ослабила хватку, но всё ещё держалась за меня, как за спасительный канат.       Я мог убрать руку. Мог сказать что-нибудь резкое. Мог вернуть всё назад. Но не сделал ничего. Потому что в этой нелепой, неправильной, абсолютно болезненной близости… было тепло, жарко, обжигающе. И это пугало сильнее всего... Пугала пропасть... Она шагнула, и я сорвался следом.       Я не убрал руку. И она тоже. Только хватка стала слабее — не как раньше, когда держат, чтобы не отпустить, а как будто… чтобы убедиться, что я всё ещё здесь. Держалась с надеждой, что не пропаду. Но почему я? Я ведь... И сам не собираюсь пропадать, это и раздражало и... удерживало.       В комнате стало тише. Не просто тихо — глухо. Вязкая тишина, битумная, всезаполняющая. Она окутала всё. Даже ветер за окнами будто отступил, оставив после себя только редкие, ленивые удары о стекло. Лампочка на потолке помигивала. Её шороховатый жёлтый свет то приглушался, то на секунду вспыхивал с двойной силой, пока наконец не обратился кромешной тьмой.       Когда свет отключился, Катя немного вздрогнула, отчего вновь сильнее вжалась в мою руку, но через секунду хватка ослабла настолько, что выскользнуть из неё можно как бы случайно.       Я медленно выдохнул и попытался высвободить запястье. Не резко. Проверяя. Она не отпустила. Пальцы чуть сильнее сомкнулись, почти незаметно, но достаточно, чтобы остановить. — Не отпустишь? — тихо сказал я. Не приказ. Скорее… попытка. — Не заслужил. — осадила она меня, но её выдавал неуверенный голос. — Ты уйдешь?.. — тихо спросила она. Я замер.       Ответ был очевиден.Слишком очевиден. Было только одно, что я мог сказать, и столько всего другого, что хотел. — Да.       Пауза. Длинная, она требовала за собой какого-либо продолжения, требовала правды, той самой, которую никто из нас не мог себе позволить, которую так боялись мы.       Её хватка стала невесомой, она оставила выбор за мной, словно прямо говорит: «Если так хочешь — уходи, но это твой выбор, не я тебя оттолкнула». Я усмехнулся, но беззвучно. Даже не усмехнулся — просто попытался. — Логично. — прошептал.       Снова тишина. Только теперь она была плотнее. Тяжелее. Как будто воздух между нами стал вязким, и каждое движение приходилось проталкивать сквозь него. Я чуть подался вперёд. Не специально. Или… не совсем специально. Света не было, глаза, так и не привыкнувшие к темноте, не уследили, и я почти... Перешёл черту, подав губы слишком близко к ней. Она вдохнула. Резко. Я это почувствовал — не услышал. — Ты сам сказал… — её голос стал ниже, томным. — Только на одну ночь. — Сказал. — мы поменялись ролями. — И чего же ты хочешь? К чему всё это? Ты... Хочешь уйти? — Я не- Осёкся. Потому что она была права. И от этого стало ещё хуже. Я наклонил голову, почти касаясь её лба своим, достаточно близко, чтобы это стало… вопросом. — А ты? — тихо спросил я. — Ты не сбегаешь? Она не ответила сразу. Я видел, как она напряглась, как её силуэт замешкался, как она… осталась на месте. — Я уже здесь. — выдохнула она. — Я... уже не могу убежать...       Глупо. Нелогично. Но почему-то… убедительно. Мне стало душно, и я всё-таки вырвался из плена, но, выбираясь из-под Кати, я опрокинул её. Случайно... наверное. Теперь она была между мной и спинкой дивана. Она не могла податься никуда, оказалась вся в моём распоряжении. Слишком близко. Слишком… неправильно. Ровно так, как хотелось моему сердцу. — Петров… — она впервые за всё время сказала это не как укол. Я не ответил. Потому что если открою рот — скажу что-то не то. Как всегда. Она чуть повернула голову, и её дыхание скользнуло по губам. Секунда.       На мгновение я закрыл глаза. Не знаю, пытался справиться с непростительными мыслями или уже просто держал себя в руках от лишних действий. — Почему ты делаешь вид… — тихо сказала она. — Какой? — моё сердце ёкнуло. — Как будто тебе всё равно. После этих слов мои прикрытые глаза распахнулись, и, чуть привыкнув к сумраку, я вгляделся в девушку напротив. Не в змею, не в Смирнову, а в Катю. Вгляделся в уязвимую, прижатую мною, беззащитную, немного растрёпанную... Голову кружило от сладкого запаха клубники... Мне уже далеко не всё равно... — А тебе? — вопросом на вопрос ответил я. Секунда. — Нет. Слишком честно. Я сжал челюсть до скрипа зубов. Отвёл взгляд. Но не отодвинулся. — Тогда не жалуйся. — выдохнул я, ощущая, что напряжение меж нами постепенно растворялось. Или, точнее сказать, оно сменялось другим, таким, которое можно назвать близостью, а не пропастью.       Она тихо усмехнулась, тихо, но немного нервно. И вдруг… сделала аккуратный шаг. Маленький, медленный, почти невесомый. Но этого хватило.       Теперь уже она была ближе. Настолько, что на моей шее ожогами оставались следы её вздохов, пряди волос то тут, то там прилипали ко мне, либо щекотали. Её пальцы соскользнули по запястью выше — к ладони — и переплелись с моими. Робко и совсем неуверенно, но остались так. Я дёрнулся, слабо, почему-то она стала настолько хрупкой, словно из фарфора, что я боялся ненароком сломать.       Я знал, к чему всё шло, знал и дрейфил, но подобные желания зачастую оказываются сильнее здравого смысла или страха. Я стал медленно сокращать и без того минимальное расстояние между нами, всё больше наслаждаясь вседозволенностью, я мог сделать всё... Она не отстранялась, наоборот, расслабилась, пуская всё на волю случая, тем самым дав мне разрешение. В конце концов расстояния не осталось, губы мягко сомкнулись и разошлись, потом снова, но увереннее, и хотели опять разомкнуться, но она не дала. Поцелуй уходил всё глубже в душу, уносил в пучину забвения мысли, обнажая инстинктивное желание. Наши сплетённые руки разъединились. Я обхватил одной рукой талию Кати, сильнее прижимая к себе, другой рукой припёр её к спинке дивана, на сегодня она... Она моя... Как и договаривались, хотя бы... Хотя бы на одну ночь.       Катя ответила тем же. Её руки оплели мою шею, вцепились, не желая терять или отпускать, то же и отражалось в поцелуе. Постоянно не хватало воздуха, кружилась голова, но губы становились только горячее, только слаще, только страстнее. Мы забылись, потерялись друг в друге, и ещё чуть-чуть... Раздался телефонный звонок.