Глазами ковбоя

Сначала была тьма. Но нет, это слово слишком поэтичное и чистое. То, что наступило – тьмой не было. Тьма — это когда закрываешь глаза. Когда знаешь, что стоит их открыть — и увидишь знакомый потолок, очертания вещей, лица людей. Тьма Воскресенья не была чёрной. Она была пустой. Привычные запахи вдруг стали невыносимо острыми. Привычные звуки – слишком громкими. А лучшим "другом" стала неизвестность. Даже в переполненном зале, окруженный сотней голосов, Воскресенье был один. Он не видел улыбок, не видел поддержки, не видел опасности. Он был заперт в черном кубе собственного сознания, а снаружи бушевала жизнь, в которой ему больше не было места. Он больше не видит комнат, а пространство ощущает по тому, как его собственное дыхание или стук каблуков отражается от стен. В больших залах Резиденции Утренней росы он ощущает себя окруженным бесконечной пустотой. С потерей зрения все слуги словно стали ходить на цыпочках и дышать по расписанию. Жил ли он? Нет, это нельзя назвать жизнью. Воскресенье существовал. Открытые блеклые глаза смотрели в одну точку. Первое время он щурился, моргал, бесконечно тëр глаза. Но любая попытка увидеть хоть что-то становилась пыткой. Словно пытаясь защититься от поглощающей разум темноты головианец теперь почти всегда прижимал крылья к телу. Кончики пальцев ещё раз проходятся по той же строке. «А»?.. Нет, «Ё». Кажется, что из-за усилия окончательно выучить все обозначения и тактильные ощущения, Воскресенье скоро продавит эти нескончаемые бугорки на обратную сторону бумаги. Разумеется, учился «читать» без зрения он быстро. Ладонь правой руки отстраняется от страниц книги и её хозяин осторожно постукивает кончиками пальцев по твердой поверхности книжного переплета – своеобразный отдых от всех этих точек. На мгновение хочется открыть глаза. Открыть глаза и увидеть хоть что-то – пусть даже пыль, какой благодаря служанкам здесь никогда не бывало. Главное, что увидеть. Меланхоличную тишину прерывает шум из коридора. За неимением зрения слух очень обострился. Шаги, Воскресенье слышал шаги. Но не лёгкую поступь служанки или медлительность стражника. Что-то иное, к чему мужчина либо не привык, либо слышал впервые. Ставка была на второе. — Эй, милашкины дети, отцепитесь! Я здесь по приглашению! Недовольное ворчание, стук тяжёлых сапогов со шпорами – и в комнату, судя по звукам, вваливается мужчина, что-то неразборчиво ворча под нос об охране Семьи. Воскресенье захлестнули новые ощущения, слух отошёл на второй план. От вошедшего несло дешёвым табаком. Разумеется, он не курил в помещении. Кажется, что принёс этот запах из своего пристанища, вместе с приподнятым настроением. По приближающимся шагам к головианцу приближался и второй запах: машинное масло. Рука в белой перчатке сама собой сжала подлокотник. — А ты, я смотрю, и правда слепой, как крот. Впустить в дом человека с пушкой и даже не посмотреть, в какую сторону она направлена. Бутхилл согласился на это этот контракт лишь по двум причинам: деньги не пахнут, а наводка на КММ манит. Однако, войдя в кабинет он ожидал увидеть хрупкого, бледного страдальца. Вместо этого его встречает сидящий в кресле с абсолютно прямой спиной безупречно одетый Воскресенье. — Ваше имя — Бутхилл, если верить досье. – холодно произнес Воскресенье. — Вы опоздали на три минуты. — Ня, так ты еще и время считаешь? Воскресенье чувствует, словно его прожигают взглядом. Противное ощущение, которое Бронзовый певчий хотел бы отбить тем же оружием. Однако лишь промолчал. Кажется, ковбой бесцеремонно уселся в кресло напротив, и судя по звуку, закинул ноги прямо на стол из красного дерева. Вибрация прошла по столу от него до Воскресенья. — Послушай, крылатик. Твои люди пообещали мне столько кредитов, что я смогу купить себе небольшую планету и переименовать её в «Поцелуй мою шестерёнку». А еще они сказали, что у тебя есть зубы на КММ, и если я повожу тебя за ручку, то мне сольют нужную информацию. — Ваша прямолинейность.. освежает. Но выражайтесь точнее. Я плачу вам за то, чтобы вы были моими «глазами». Шпоры на тяжёлых сапогах звякнули совсем рядом. По звукам – Бутхилл чуть придвинулся. — Тебе нужны «глаза»? Ну, мои настроены на 4K-разрешение и откалиброваны так, чтобы замечать крысу на расстоянии в пять миль. Пойдёт? — Мне нужны не только глаза. Мне нужен тот, кто.. Скажем, будет стрелять раньше, чем возникнет просьба. Воскресенье повернул голову в сторону Бутхилла. Или, по крайней мере туда, откуда слышал механический голос. — Милашка, ты забыл упомянуть, что этот «тот» — самое дорогое, что ваша Семья покупала за последние десять циклов. За такую сумму иные пушистики тебе бы ноги целовали, но с такими требованиями ты точно не по адресу. Я свою работу знаю. Воскресенье сводит брови к переносице, но лишь на мгновения. Лицо вновь возвращается в прежнее положение. Бутхилл цыкает – он что, всегда такой? Каменное изваяние, вуббабу его за ногу. — Опиши мне этот кабинет. – Воскресенье переходит на менее формальный тон, понимая, что в разговоре с такими «глазами» излишняя вежливость бессмысленна. — Эту стерильную коробку? Бутхилл замолчал, кажется, заново пробегаясь взглядом по помещению. Воскресенье вдруг ощутил укол зависти. Ему бы никогда не пришло в голову скучать по виду своего рабочего места, когда он ещё мог видеть. — Для начала тут чертовски пусто. Не в смысле, что мебели нет, а в смысле – в жизни. Всё вылизано так, будто здесь не работают, а готовят кого-то к похоронам по высшему разряду. Стены светлые, аж глаза режет. Ня, ну и милота. Воскресенье приподнял брови. Такое описание своего места работы он слышал впервые. Все, заходившие сюда либо хвалили порядок, либо уходили, не питая и малейшего интереса к интерьеру. — У тебя всё слишком няшное. Даже перья в чернильнице стоят под таким углом, будто они сейчас строй примут и пойдут маршем! Ты вообще здесь хоть что-то трогаешь, или это музей? Наниматель молчал. Словно бы пытался заново осмыслить порядок, что до этого царил в помещении. Бутхилл воспринял это как команду продолжать. Он вздохнул, тут же щурясь, однако этого Воскресенье увидеть не мог. — Тут странно пахнет. Ня, я даже таких названий запахов не знаю! Ладан, что-ли? Знаешь, так пахнет в церквях, где люди боятся кашлянуть, чтобы не разозлить своего бога. — Достаточно. Галовианец махнул рукой, но не так уверенно, как делал это до потери зрения. Жест дался ему с трудом из-за отсутствия визуального контроля. — Ты принят.