Глазами ковбоя

Утро началось с грохота. Резкое пробуждение было вызвано шумом в коридоре, со стороны двери. Бутхилл попытался открыть дверь спальни Воскресенья пинком, но, вспомнив наставления управляющего, ограничился громким назойливым стуком. — Эй, босс! Твои глаза встали, и ты не отставай. — С пробуждением. Дай мне собраться. – приглушённо отдаётся от стен звучание голоса хозяина комнаты. Бутхиллу повторять дважды не было нужды. Спустя время Воскресенье всё же позволил ковбою войти в комнату. Сам он стоял у окна, одетый в идеально выглаженную рубашку, но в руках держал галстук. Услышав шаги, Воскресенье повернул голову. — Бутхилл. Не мог бы ты оказать мне одну услугу? – его голос звучал спокойно, но в нем чувствовалась легкая усталость. — Мне нужна помощь, чтобы подобрать цвет. — Цвет? — опешил ковбой. – Я? Милашка, ты до конца проснулся? — Я чувствую текстуру. Этот галстук – шелк, с рельефным узором. А тот, что на кресле — гладкий. Но я не знаю, сочетаются ли они с рубашкой. Ты мои глаза. Коротко напомнил Воскресенье, протягивая галстук ковбою. Бутхилл уставился на галстук. Потом на Воскресенье. Потом на рубашку. Для него сочетание цветов всегда было простым: «грязное» и «чистое», «в крови» и «не в крови». — Э-э-э... Ну... рубаха синяя. А эта тряпка... — он прищурился. — ..красная, кажись. С золотыми полосками. Боевое сочетание! Воскресенье вздохнул так, будто Бутхилл только что предложил ему подтереться наждачной бумагой. Он злится, но внешне это можно заметить лишь по слегка поджатым губам. И злится он совсем не на нахального телохранителя. Беспомощность. Как же он ненавидел это чувство. Привыкший контролировать всё в жизни (и не только в своей) оказавшийся без зрения гордый орëл вдруг стал желторотым птенцом. Даже с кровати встать без посторонней помощи он не в силах. Попытаться можно – но есть риск упасть, и прямо в ноги телохранителю. А острый на язык ковбой не упустит шанса ухмыльнуться. Чужой улыбки он не увидит. Но звук, когда при насмешке воздух выходит из носа Воскресенье успел выучить. Без зрения все чувства обострились, а особенно – слух. Теперь Бронзовый певчий замечал то, чего не видел раньше. Он начал слышать людей. Однако общая картина при разговоре все равно оставалась бракованным пазлом. Остальные чувства не были в силах заменить зрение полностью. Особенно тому, кто запомнил, как выглядит мир. И даже в счастливом Мире Грëз ему не суждено насладиться красотой мира. Эту возможность у него грубо отняла судьба. О, Шипе, скажи, за что? — «Боевое» — это не тот термин, который я ищу на встрече с попечительским советом. Подай тот, что на кресле. Он должен быть серым. — Серый, говоришь? А он скучный. – Бутхилл кинул ему галстук, попав прямо в руки. – Слушай, а тебе вообще намила эти удавки? По мне, так вольному — воля. — Вольному — воля, спасенному — рай. – машинально поправил Воскресенье, слишком ловко для слепого завязывая галстук. — А в моем положении главное — не рай, а не упасть в грязь лицом. Пойдем. Воскресенье тянется за тростью, которую оставлял возле кровати. Сейчас ходить без неё он никак не мог. Ровно также, как и видеть без своих «новых глаз». Эти самые "глаза" даже не удосужились подать трость, просто наблюдая за ощупыванием поверхности до того, как рука не наткнулась на деревянную резную ручку. Бутхилл молча наблюдал за своим нанимателем, пока внутри Воскресенья бурлило раздражение. Разве тот не должен помогать? За что, черт возьми, ему кредиты платят? Кое-как поднимаясь, опираясь на трость Воскресенье кивает в сторону стены. Бутхилл переводит взгляд на стену, потом на дверь и поднимает брови. Кажется, Воскресенье слишком потерян в пространстве. — Ай, ладно! – решив, что указывать на ошибку бесполезно, Бутхилл просто подходит ещё ближе. – Пошли уже. Ковбой протягивает руку Воскресенью, но стоило лишь коснуться чужой ладони, как галовианец резко отдергивает собственную. Брови сводятся к переносице. Не шевеля головой мужчина произносит: — Не трогай. — Ня, а как я тебя вести буду?! — Твоя задача – описывать мне обстановку, предупреждать о препятствиях и, если потребуется, стрелять. Полагаю, с последним проблем не возникнет? — Проблем не возникнет. – хмыкнул Бутхилл, поглаживая рукоять револьвера. Передвигаться по коридору, как оказалось, было куда труднее, чем выбрать галстук. Бутхилл шёл позади Воскресенья, что-то насвистывая. Он делал это от скуки, а вот слепой мужчина ориентировался именно благодаря мелодии. Ковбой – здесь. Ковбой – защитит. Воскресенье не один. Не один.. Слепота не была страшной. Страшным было осознание, что Воскресенье никогда больше не увидит мир. Никогда не увидит сестру и даже лица нанятого рейнджера не сможет узнать. Одно мгновение – и весь его мир рухнул. Рухнул и он сам. Послышался грохот чего-то, что было похоже на битьё тарелок во время ссоры молодой пары. От неожиданности Воскресенье выронил трость, выставляя руки для смягчения падения. Однако тут же ощутил на своей руке железную хватку, дергающую обратно в равновесие. — Осторожно! Тут эта... керамическая фигня. — Ты должен говорить «препятствие в двух шагах прямо», а не хватать меня, когда я уже лечу на пол! Воскресенье отдергивается, всë ещё шатаясь. Судя по словам его глаз галовианец разбил одну из керамических ваз, которые наполняли интерьер коридоров. На самом деле это был не первый раз, когда ослепший господин что-то ломал или разбивал. Особенно в первые дни осознания. Прислуга уже привыкла. — Ня, ну извиняй! Забыл, что ты без радара. — Трость. – звучит раздраженный приказ. Нагибаться в поисках опоры было опасно: осколки могли поранить руки даже через перчатки. А сейчас руки Воскресенья – главный способ связи с миром, как и обострившийся слух. Но ковбой всё видел. Вспоминая прошлый каприз своего нанимателя чужая рука не передаёт рука в руку поднятую трость, а лишь касается верхним краем Воскресенья. Почувствовав лакированное дерево последний спокойно принимает вещь, опираясь ею в пол и вновь ощущая хоть какую-то уверенность. Миновали коридор мужчины в два раза медленнее, чем шли до этого. Воскресенье отказывался идти быстро, а Бутхиллу пришлось сбавить темп привычной размашистой ходьбы. Мимо них шли молчаливые слуги клана Дубов, странно косясь на Бутхилла. Ковбой замечал каждый взгляд, но не видел в чужих руках пушек – угрозы они не представляли, а значит и обращать внимание не стоило. Утро в резиденции Семьи всегда пахло одинаково: смесью дорогого воска, свежевыглаженного льна и крепкого кофе. Ближе к столовой запах сменялся на более аппетитный, с нотами кориандра или корицы. Но сегодня к этому букету примешался едкий, чужеродный запах оружейного масла и разогретого металла. Воскресенье, наощупь находя свой стул, наконец, принимает сидячее положение за столом. Он сел, выпрямив спину так, словно корсет из гордости был единственным, что не давало ему рассыпаться. Певчему никогда бы не подумалось, что дорога до места приёма пищи может быть столь сложной. Чаще, конечно, он ел в кабинете – когда не было времени покинуть его из-за работы слуги просто приносили поднос внутрь. Из-за своего недуга ему предлагали не покидать кабинет и вовсе, но сам Воскресенье отказался. Он не стал бесполезной обузой, потеряв возможность видеть, и мог всё также выполнять свои обязанности. Не стал, Воскресенье. Не стал, не стал, не стал.. Мысли, что поглощали разум, прерывает очередной металлический скрежет и громкий голос. К этому тембру вообще можно привыкнуть? — Слышь, приятель, а где тут у вас нормальная жратва? А это.. – ковбой кивает на тарелку. – Что за милота? Для колибри, что ли, сервировка? Воскресенье позволяет себе лишённую радости улыбку. — На столе должны быть яйца пашот с трюфельным маслом и черный кофе. Справа от меня. — Ага, «должны быть».— хмыкнул ковбой. — Только вот тарелка стоит в полуметре от твоей руки, а кофе вообще на другом краю. Ты что, вчера с сервировкой не договорился? Воскресенье замер. Он помнил как слуги ставили поднос, но, видимо, кто-то из них побоялся подойти слишком близко к ослепшему главе Семьи, оставив еду на краю досягаемости. — Подвинь тарелку.— сухо скомандовал мужчина, но место этого услышал скрежет металла по дереву. Бутхилл не просто пододвинул еду — он бесцеремонно пересел поближе. — Слушай сюда, Ваше Благородие. Раз уж мне пообещали за эту нянькину работу гору кредитов.. – видя чужое выражение лица ковбой сменил направление. — Значит так: на одиннадцать часов у тебя.. что ты там говорил, яйцо? На два часа — эта твоя жижа с грибами. Вилку не забудь, она прямо под твоим мизинцем. Воскресенье осторожно повел рукой, нащупывая холодный металл прибора. Его пальцы слегка дрожали, что не укрылось от сенсоров рейнджера. — Ня! Ты это, не дрейфь. — голос Бутхилла внезапно стал чуть тише. — Я видел парней, которым полголовы сносило, и они еще умудрялись попадать в яблочко. А тут всего лишь завтрак. Давай. Если промахнешься мимо рта — я обещаю не ржать. Сильно. Воскресенье облизнул губы и сжал вилку крепче: — Твоё чувство юмора так же примитивно, как и методы работы. — Зато мои методы работают. — парировал киборг. — Давай, ешь. Нам еще нужно обсудить тех милашек из КММ, которые крутятся возле границ системы. Галовианец медленно поднес вилку к тарелке, ориентируясь на подсказки ковбоя. Первое прикосновение к еде было неуверенным, но Бутхилл, вопреки своей манере, молчал, не перебивая процесс едкими комментариями. До того, как такое шумное явление, как поводырь появилось в жизни уже слепого Воскресенья – он ел в одиночестве. Разливал кофе, тыкал вилкой в стол. Но никто не видел этого позора и беспомощности, что раздражала и самого Воскресенье. Однако вечно есть один он не сможет. Рано или поздно придётся выходить в свет. Не сидеть же вечно в четырёх стенах, как.. обуза. — Кофе. – коротко бросил мужчина, перебивая собственные мысли, что текли лишь в одну сторону. — На три часа. Руку чуть правее... еще... стоп. Хватай. — скомандовал Бутхилл. — И не обожгись, смотри. Воскресенье, чувствуя теплоту кружки подносит её к губам и делает глоток. Затем второй, третий, четвёртый. День начался.. нормально.