Правило двух касаний

Петя вылетел из своего номера и побежал. Он не знал точно, где она, но надеялся, что успеет. Лифт, улица, холодный ветер, снова лифт в другой гостинице — не той, где жили фигуристы сборной, а той, где остановилась Алёна. Косторная всегда селилась отдельно, Петя помнил это из каких-то давних разговоров. Он метался по холлу, тыкал в кнопки лифта, выбегал на этажах, заглядывал в коридоры. Никого. Ни Алёны, ни Аделии. Телефон Косторной по-прежнему не отвечал. Он обзвонил всех, кого мог — общих знакомых, администраторов, даже пару раз набрал Лизу, но та только вздыхала и говорила, что не знает. — Она у Алёны, — твердил он себе как мантру. — Она у Алёны, я знаю. Просто найти. Он вышел на улицу, обошёл здание, заглянул в тёмные окна. Где-то на верхних этажах горел свет, но где именно — он не мог понять. В отчаянии он сел на лавку, спрятал лицо в ладонях. — Где же ты? — прошептал он. — Пожалуйста. Дай мне шанс. Прохожие оглядывались на странного парня, который сидел на морозе без шапки и смотрел вверх. А он всё сидел и смотрел, пока пальцы не начали коченеть, а нос не покраснел. Вдруг его взгляд упал на знакомую фигуру у входа в соседний подъезд. Алёна. Она вышла курить — стояла в лёгкой куртке, ёжилась от ветра, но затягивалась с каким-то остервенением. Петя вскочил и рванул к ней. — Алёна! — закричал он, подбегая. — Алёна, подожди! Косторная обернулась, и лицо её мгновенно стало каменным. Она затушила сигарету, сложила руки на груди. — Ты? — холодно сказала она. — Ты где шлялся весь день? — Где она? — выдохнул Петя, тяжело дыша. — Пожалуйста, скажи, где Аделия. Я должен её увидеть. — Должен? — усмехнулась Алёна. — Ты ей ничего не должен. Ты даже на произвольную не пришёл. Ты хоть знаешь, что там было? — Я знаю. Я видел видео. Я... — он запнулся. — Я идиот. Я отключил уведомления. Я был с Лизой, мы говорили, я готовился... я думал, что после её проката подойду. Я не знал. — Не знал, — повторила Алёна. — А она тебя ждала. Искала глазами. Думала, ты придёшь. А ты кофе пил. — Я знаю, — голос Петра дрогнул. — Я знаю, что виноват. Я всё знаю. Но пусти меня к ней. Пожалуйста. Алёна долго смотрела на него. Ветер трепал её волосы, она щурилась от холода, но во взгляде было что-то, что заставляло Петю стоять и не двигаться. — Она не хочет никого видеть, — наконец сказала Алёна. — Особенно тебя. — Я всё равно буду ждать. — Он упрямо мотнул головой. — Скажи ей, что я здесь. Что я буду ждать сколько надо. — Петь... — Алёна вздохнула, и в этом вздохе была усталость и что-то похожее на жалость. — Иди домой. Замёрзнешь. — Нет. Он отошёл к лавке, сел, глядя на дверь. Алёна покачала головой, зашла обратно в подъезд. *** В номере было тихо. Аделия лежала на кровати, уставившись в потолок. Алёна вошла, села рядом, молча протянула кружку с чаем. — Не хочу. — Надо. Замёрзнешь. — Мне не холодно. — Адель... — Алёна помолчала. — Он там. Сидит на лавке. Замерзает. Аделия закрыла глаза. — И пусть. — Он искал тебя. Долго. Обегал всю Олимпийскую деревню. У него нос красный, руки синие. Дурак дураком. — Я знаю. — Пустить? — Нет. Алёна кивнула, встала, подошла к окну. Посмотрела вниз. Петя сидел на той же лавке, сжимаясь от ветра, но не уходил. — Упрямый, — сказала она. — Как баран. — Он всегда такой, — тихо ответила Аделия. — Если что-то вбил себе в голову... — Ты на него злишься? — Нет. — А что? Аделия села на кровати, подтянула колени к груди. Долго молчала, глядя в одну точку. — Мне больно, — наконец сказала она. — Не из-за того, что он не пришёл. А из-за того, что я ждала. Я всю программу ждала, что увижу его. Каждый прыжок делала и думала: «Он видит? Ему нравится? Он гордится мной?» А его не было. И сейчас я не знаю, как ему верить. — Он любит тебя. Это видно. — Я знаю. Но этого мало. Она снова легла, отвернулась к стене. — Алён, я хочу спать. Очень. — Спи. Алёна выключила свет, вышла в коридор, накинула куртку и спустилась вниз. Петя всё сидел. Увидел её, вскочил. — Что? — спросил он с надеждой. — Она... — Спит, — оборвала Алёна. — Иди домой, Петь. Она не хочет тебя видеть. Пока. — Я подожду. — Она может до утра проспать. Замёрзнешь. — Не замёрзну. Алёна вздохнула, достала из кармана ключ. — Ладно. Поднимайся. Посиди в коридоре. Но в номер не заходи, пока она сама не позовёт. Понял? Петя кивнул и рванул за ней, как побитый пёс, которому наконец разрешили войти в тепло. В коридоре было тихо. Алёна указала ему на стул у двери. — Сиди. Не шуми. Если она захочет — сама выйдет. Если нет — утром уйдёшь. — Спасибо, — выдохнул Петя. — Не за что. Ты всё равно долбаеб. Она скрылась в номере, оставив его одного. Петя сел на стул, прислонился головой к стене и закрыл глаза. В голове крутились картинки сегодняшнего дня — кафе, Лиза, его глупый план, а потом эти цифры на табло, её лицо в видео, её голос, которого он так и не услышал. — Прости, — прошептал он в пустоту. — Просто... прости. За дверью было тихо. Он просидел так всю ночь. Иногда проваливался в дремоту, но сразу просыпался, прислушиваясь к звукам. Где-то за стеной шумел лифт, кто-то ходил, смеялся, а здесь, в этом маленьком коридоре, время остановилось. Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь гостиничные шторы, дверь приоткрылась. Аделия стояла на пороге. В толстовке, растрёпанная, с тёмными кругами под глазами. Посмотрела на него долгим взглядом. — Ты здесь всю ночь? — спросила тихо. — Да. — Зачем? — Потому что я обещал быть рядом. И теперь буду. Всегда. Если ты позволишь. Она молчала. Долго, очень долго. А потом сделала шаг назад, освобождая проход. — Заходи. Петя шагнул внутрь, чувствуя, как дрожат ноги — то ли от холода, то ли от напряжения. В маленькой прихожей было темно, пахло её духами и ещё чем-то неуловимо родным, отчего сердце защемило. Она прошла в комнату, села на край кровати, подобрав ноги. Не смотрела на него — в окно, на серое утреннее небо. Петя остался стоять у двери, боясь подойти ближе. — Адель... — начал он и осекся. Горло перехватило. — Говори, — ровно сказала она. — Раз пришёл. Он сделал глубокий вдох. Слова, которые он репетировал всю ночь, разлетелись, исчезли, оставив только одно — правду. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — Я люблю тебя так давно, что уже не помню, как было до. Я просыпался и думал о тебе. Засыпал и думал о тебе. Я смотрел твои прокаты по сто раз, выискивал в толпе на соревнованиях, делал вид, что просто мимо прохожу, когда ты рядом. Я идиот. Полный идиот. Она молчала. Смотрела в окно. — Я боялся, — продолжал он, чувствуя, как голос срывается. — Боялся подойти, боялся, что ты не захочешь, боялся, что я старше, что у тебя своя жизнь, что я не дотягиваю. Я всю жизнь всё просчитывал, раскладывал по полочкам, а тут... тут не мог. И вместо того чтобы просто прийти и сказать, я придумывал планы, стратегии, ветки... боже, я ветку банановую придумал! Она чуть дрогнула. Уголок губ дёрнулся. Но она не повернулась. — Ветку банановую? — переспросила тихо. — Да, — он убито провёл рукой по лицу. — Я у ChatGPT спросил, что полезно для фигуристов, он сказал бананы, я теперь везде с ними хожу. Думал, если что — предложу банан, чтобы поднять настроение. Аделия медленно повернула голову и посмотрела на него. Взгляд был странный — не злой, не насмешливый. Пустой. — Петя, — сказала она. — Зачем ты пришёл? — Чтобы сказать это. Чтобы ты знала. Чтобы... — Чтобы что? — перебила она. — Чтобы я сказала: «Ой, Петя, ты меня любишь, я тоже тебя люблю, всё хорошо»? Не будет этого. Он замер. — Я ждала тебя, — сказала она, и в голосе впервые проступила боль. — Я всю программу о тебе думала. Я выходила на разминку перед произвольной и искала тебя глазами. Я делала каждый прыжок и думала: «Он видит? Он гордится?» Я хотела, чтобы ты был рядом, когда я выйду со льда. Чтобы ты обнял меня. Чтобы ты сказал, что я молодец. Чтобы ты просто был. Она встала, подошла к окну, встала спиной. — А ты не пришёл. Ты выбрал кофе с Лизой. Ты выбрал свой дурацкий план. Ты выбрал не быть. — Я не знал, — выдохнул он. — Я отключил телефон, я думал, что у меня есть время, я... — Ты не знал, — кивнула она. — Потому что не захотел знать. Потому что тебе было удобно не знать. Потому что твой план, твоя стратегия, твоя ветка банановая были важнее, чем просто включить уведомления и быть в курсе, что происходит с человеком, которого ты любишь. Каждое слово било наотмашь. Петя стоял и чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Я сделала невозможное сегодня, — тихо сказала Аделия. — Четыре четверных. Два тройных акселя. Чисто. Идеально. Без тренеров. Без поддержки. Без тебя. Я вышла и сделала. А они... — она запнулась, сглотнула. — А они украли у меня золото. И знаешь что? Мне было почти всё равно. Потому что я думала: главное, что он придёт. Главное, что он будет рядом. Пауза. Длинная, тягучая, как смола. — А его нет. — Адель... — он шагнул вперёд, протянул руку. — Не подходи. Он замер. — Я люблю тебя, — повторил он глухо. — Я понимаю, что виноват. Я понимаю, что облажался. Я всё понимаю. Но я люблю тебя. И я готов ждать. Сколько надо. Готов делать всё, что скажешь. Только... — Только что? — она обернулась. В глазах — слёзы, которых она не позволяла себе вчера. — Только чтобы я тебя простила? Чтобы я сказала: «Ничего страшного, бывает»? Не бывает, Петя. Не бывает. — Я не прошу простить прямо сейчас. Я прошу дать шанс. — Шанс на что? — На то, чтобы быть рядом. На то, чтобы доказать. На то, чтобы ты поверила. Она смотрела на него долго, очень долго. А потом покачала головой. — Нет. — Адель... — Нет, Петя. — Голос её был твёрдым, хотя слёзы уже катились по щекам. — Ты не пришёл. Ты сделал свой выбор. А теперь я делаю свой. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, расправила плечи. Та самая Аделия, которая вышла на лёд без тренеров и сделала невозможное. — Уходи. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу уйти. Я люблю тебя. — Я знаю, — кивнула она. — Но этого мало. Мало просто любить. Надо ещё быть. А тебя не было. Уходи, Петя. Пожалуйста. Он стоял, не в силах пошевелиться. Смотрел на неё — маленькую, хрупкую, но такую сильную. И понимал, что проиграл. Не сегодня, не вчера. А тогда, когда выключил телефон. — Я буду ждать, — сказал он тихо. — Сколько надо. Я буду здесь. Рядом. Всегда. Если ты позовёшь — я приду. Если нет — я просто буду знать, что ты есть. И любить тебя. Всегда. Она не ответила. Петя развернулся и вышел. В коридоре стояла Алёна — прислонившись к стене, скрестив руки. Посмотрела на него без жалости. — Я же говорила, — сказала она тихо. — Знаю, — кивнул он. — Береги её. — Само собой. Он пошёл к лифту, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. А за спиной тихо щёлкнула закрывшаяся дверь.

***

Аделия стояла у окна и смотрела, как он выходит из подъезда. Как останавливается, поднимает голову к её окну. Как стоит так долго, а потом медленно уходит, сутулясь, пряча руки в карманы. — Дурак, — прошептала она. — Какой же ты дурак. Слёзы текли и текли, но внутри было странно спокойно. Она сделала правильный выбор. Она выбрала себя. Ту себя, которая сегодня вышла на лёд и сделала невозможное. Ту себя, которая заслуживает того, чтобы рядом был кто-то, кто не пропадёт в самый важный момент. — Ты как? — тихо спросила Алёна, заходя в комнату. — Нормально, — Аделия вытерла слёзы, обернулась. — Всё нормально. Я в порядке. — Врёшь. — Немного. Но это пройдёт. Она подошла к кровати, села, взяла кружку с остывшим чаем. — Знаешь, — сказала она задумчиво. — Он действительно любовь всей моей жизни. Я это поняла сегодня. Когда его не было. — И что? — И ничего. Любовь не значит, что надо прощать всё. Любовь не значит, что надо забывать себя. Я сегодня это поняла. На льду. Алёна села рядом, обняла за плечи. — Ты сильная, — сказала она. — Ты из самого крепкого льда сделана. — Знаю, — улыбнулась Аделия сквозь слёзы. — Я сегодня это доказала. Они сидели вдвоём, обнявшись, и смотрели в окно. Где-то там, в сером утреннем городе, уходил в никуда Пётр Гуменник, впервые в жизни не знающий, что делать дальше. А здесь, в маленьком номере, две фигуристки пили остывший чай и учились жить дальше. Каждая со своей болью. Каждая со своей правдой. И лёд под ногами всё так же молчал. Ждал. Верил. Не предавал.

***

Следующие несколько дней превратились в ад. Журналисты оккупировали все подходы к гостинице, дежурили у выхода, ловили каждого, кто был хоть как-то связан с фигурным катанием. Аделия стала главной героиней Олимпиады — несправедливо оценённая, ограбленная, но улыбающаяся в камеры. Её лицо не сходило с обложек, её прокат обсуждали в каждой программе, её имя было у всех на устах. — Я больше не могу, — сказала она Алёне на третий день, глядя в окно, где внизу маячили фигуры с камерами. — Они как комары. — Надо валить, — кивнула Косторная. — У меня есть знакомая, она сдаёт квартиру недалеко от деревни. Тихо, спокойно, никто не достанет. Поехали? Аделия только кивнула. Сборы были быстрыми. Чемодан, пара сумок, никаких прощаний. Алёна написала только самым близким — Этери Георгиевне, паре человек из команды. И, подумав, Пете. «Мы съехали. Адель достали журналисты. Если что — я на связи. Но она не готова тебя видеть. Не лезь пока». Петя прочитал сообщение, когда сидел в своём номере и смотрел в стену. Все это время он не мог найти себе места. Тренировки? Зачем. Встречи? Бессмысленно. Он просто существовал, проваливаясь в какую-то серую пустоту. Он перечитал сообщение. Запомнил. И убрал телефон. Она не готова. Значит, он будет ждать.

***

Через два дня вышли списки показательных выступлений. Петя листал их механически, без интереса. Его фамилия была — да, он выступал, закрывал шоу, что-то красивое, показательное. Он уже придумал программу, лёгкую, без прыжков, просто чтобы порадовать зрителей. А потом он дошёл до женского списка. И замер. Её там не было. Он перечитал ещё раз. Ещё. Пролистал до конца, вернулся к началу. Фамилии лучших фигуристок мира — японки, американки, кореянки. Даже те, кто занял места ниже Аделии, были в списке. Аделии Петросян не было. — Это ошибка, — сказал он вслух. — Это просто ошибка. Но это была не ошибка. Он позвонил Лизе. — Ты видела? — Да, — голос Туктамышевой был мрачным. — Видела. — Почему? — Петь, ты правда не понимаешь? Она неудобная. Она громкая. Она та, кого засудили на глазах у всего мира. Если она выйдет на показательные, весь стадион будет скандировать её имя. Все камеры будут на ней. Организаторам это не надо. — Это пиздец, — выдохнул он. — Это жизнь, Петь. Спорт высоких достижений и высоких игр. Он положил трубку и долго сидел неподвижно. А потом в голову пришла идея. Сумасшедшая, безумная, невозможная. Он попросит совместный номер. С ней. Он выйдет с ней на лёд, и пусть весь мир увидит, что она есть. Что её не заткнуть. Что она — звезда. Что она — его звезда.

***

В Союзе его приняли быстро. Всё-таки олимпийский чемпион, золото, слава. Но когда он изложил свою просьбу, лица чиновников вытянулись. — Пётр, вы понимаете, что это невозможно? — сказал мужчина в строгом костюме, с лицом, не выражающим ничего. — Списки утверждены. Программы согласованы. Трансляции расписаны поминутно. — Я понимаю, — Петя старался говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Но я прошу просто рассмотреть. Один номер. Мы можем сделать что-то короткое, красивое. Это будет сюрприз для зрителей. Это... — Это нарушит всю сетку, — перебила женщина с папкой. — У нас контракты с телевидением, с рекламодателями. Мы не можем просто так взять и поменять программу. — Аделия Петросян заслужила быть на этом льду, — твёрдо сказал Петя. — Она сделала чистый прокат с четырьмя четверными и двумя тройными акселями. Она была лучшей. А её даже не позвали на показательные. Это несправедливо. В комнате повисла тишина. Чиновники переглянулись. — Пётр, — мужчина вздохнул, снимая очки и протирая линзы. — Мы понимаем ваши чувства. Правда. Но есть вещи, которые выше нас. Решения принимаются не здесь и не нами. То, что произошло с Аделией... это печально. Но показательные — это праздник. Это шоу. И мы не можем рисковать. — Рисковать чем? — Репутацией. Трансляциями. Отношениями с международными партнёрами. — Он надел очки обратно. — Извините. Это невозможно. Петя вышел из здания на ватных ногах. В голове гудело, перед глазами плыло. Он пытался. Он реально пытался. Но его даже не услышали. Он достал телефон. Написал Алёне: «Я пытался добиться, чтобы её включили в показательные. Вместе со мной. Отказали». И убрал телефон в карман.

***

Алёна прочитала сообщение, когда Аделия была на кухне, варила кофе. Квартирка была маленькой, но уютной — две комнаты, крошечная кухня, окна во двор, где не было журналистов. — Адель, — позвала она осторожно. — М? — Тут... тут новости. Аделия вышла с двумя кружками, поставила одну перед Алёной, села напротив. — Какие? Алёна протянула телефон. На экране была новостная лента. Заголовок: «Гуменник просил за Петросян. Союз отказал». И ниже: «Олимпийский чемпион пытался добиться совместного номера с фигуристкой, которую засудили, но получил отказ». Аделия читала, и лицо её медленно менялось. Удивление. Неверие. Что-то ещё, чему она не хотела давать названия. — Он ходил в Союз? — тихо спросила она. — Похоже на то, — Алёна забрала телефон. — Дурак. Но благородный дурак. — Зачем? — Что зачем? — Зачем он это сделал? Алёна посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты серьёзно спрашиваешь? Аделия отвела глаза. Взяла кружку, сделала глоток. Кофе был горьким. — Я не знаю, что думать, — призналась она. — Он не пришёл. А теперь... теперь пытается что-то сделать. Но поздно. — Поздно? — Да. Поздно. Она допила кофе, встала, подошла к окну. Во дворе играли дети, где-то лаяла собака. Обычная жизнь, в которой не было места олимпийским драмам. — Я уезжаю, — сказала она вдруг. — Куда? — В Москву. Тренироваться. Здесь мне больше делать нечего. На показательные я не нужна, журналисты достали, а просто сидеть и ждать... — она покачала головой. — Я не умею просто сидеть. — Когда? — Завтра. Билеты уже есть. Алёна подошла, обняла её сзади, положила подбородок на плечо. — Правильно, — сказала она. — Лёд ждёт. Он никогда не предаёт. — Да, — кивнула Аделия. — Лёд ждёт.

***

Показательные выступления были похожи на праздник, который Аделия смотрела из-за стекла. Она включила трансляцию в телефоне, сидя в аэропорту в ожидании своего рейса, и смотрела, как выходят фигуристы — лёгкие, свободные, без груза оценок и судейских игр. Она увидела Петю. Он вышел на лёд под какую-то красивую, грустную мелодию. Катал чисто, без прыжков, просто скользил, будто разговаривал со льдом. И в каждом его движении читалось что-то такое, отчего у Аделии щемило сердце. Он был красивым. Он был талантливым. Он был тем самым Петей, в которого она влюбилась когда-то давно, сама не заметив когда. А потом он поднял голову и посмотрел прямо в камеру. На секунду Аделии показалось, что он смотрит на неё. Сквозь экран, сквозь километры, сквозь всю боль, что была между ними. — Дурак, — прошептала она, вытирая слезу. — Какой же ты дурак. Объявили посадку. Она убрала телефон и пошла к выходу на гейт.

***

В Москве её никто не встречал. Она специально попросила — никого не надо, я сама, доберусь на такси. Не хотелось ни с кем разговаривать, никому ничего объяснять, ничьих сочувствующих взглядов. Но журналисты оказались быстрее. Она вышла из зоны прилёта и сразу ослепла от вспышек. Десяток человек с камерами, микрофонами, диктофонами налетели на неё, как саранча. — Аделия, ваши эмоции от Олимпиады? — Аделия, как вы оцениваете судейство? — Аделия, правда ли, что вы уходите от Тутберидзе? — Аделия, что скажете болельщикам? — Аделия, а как же Пётр Гуменник? Вы общаетесь ? Последний вопрос ударил под дых. Она резко остановилась, посмотрела на задавшего его журналиста — молодого парня с наглым лицом — и сказала: — Без комментариев. И рванула вперёд, расталкивая толпу локтями. Сумка съезжала с плеча, но она бежала, бежала, пока не вылетела на улицу, в холодный московский воздух. Стоп. Чемодан. — Нет, — выдохнула она. — Нет-нет-нет. Пришлось возвращаться. Журналисты уже разбежались — поймали другую жертву. Аделия металась по залу прилёта, заглядывала в каждую стойку, спрашивала у работников аэропорта. — Потеряли багаж? — равнодушно спросила девушка в форме. — Заполните форму, мы поищем. — Мне нужно сейчас! Там мои вещи, там коньки, там... — Форму заполните, — повторила девушка. — Ждите. Аделия села на скамейку и закрыла лицо руками. Олимпиада, где у неё украли золото. Парень, который не пришёл. Журналисты, которые достали. И теперь ещё чемодан с коньками, без которых она не могла тренироваться. — Ненавижу, — прошептала она. — Всё ненавижу. Чемодан нашёлся через два часа. Стоял в углу, в какой-то подсобке, куда его закатил сердобольный уборщик. Аделия схватила его, выбежала на улицу, поймала такси и наконец-то поехала домой. Всю дорогу она молчала. Смотрела в окно на заснеженную Москву и думала о Пете. О его взгляде в камеру. О его попытке пробить для неё место в показательных. О том, что он, кажется, реально любит. Но легче не становилось.

***

На следующий день вышла новая серия сериала про Тутберидзе. Аделия узнала об этом случайно — листая ленту в соцсетях. Кто-то выложил нарезку, и в комментариях взрывались: «Это же Аделя!», «Смотрите, как она мучается!», «Боже, какая же она сильная». Она не хотела смотреть. Но палец сам нажал на видео. И она увидела себя. За месяц до Олимпиады. Тренировка в «Хрустальном». Камера снимает издалека, но всё видно — как она выходит на лёд, как разминается, как пробует первый прыжок. Падает. Встаёт. Пробует снова. Падает. Встаёт. — Адель, соберись! — голос Этери Георгиевны за кадром. Она снова разбегается. Прыжок. Приземление — кривое, на одну ногу. Она хватается за голеностоп, морщится от боли. — Больно, — говорит она тихо, но камера ловит. — Очень больно. — Катай программу, — ровно отвечает Тутберидзе. — Прыжки потом. И Аделия катает. Сквозь боль, сквозь слёзы, которые текут по щекам, но она их не вытирает — руки заняты, надо работать. Дорожка, вращение, ещё один прыжок — снова падение. — Я не могу, — всхлипывает она, сидя на льду. — Я реально не могу. — Можешь, — это уже Даниил Маркович подъезжает ближе. — Ты всё можешь. Встань. Она встаёт. Снова разбег. Снова прыжок. Падение. Камера выключается. Аделия сидела на диване и плакала. Не потому, что вспомнила ту боль — хотя и поэтому тоже. А потому, что увидела себя со стороны. Увидела ту девчонку, которая не сдавалась, хотя каждая клетка кричала от боли. Которая вставала и шла. Которая делала невозможное. И которой потом судьи поставили пятое место. — Господи, — прошептала она. — За что?

***

Петя увидел эту нарезку вечером, сидя в своей питерской квартире. Он вернулся домой после показательных, разобрал вещи и теперь бесцельно листал ленту. И замер. Он смотрел и не верил своим глазам. Эта маленькая девочка на льду, вся в слезах, вся в боли — и она встаёт. Снова и снова. Она падает, плачет, но прыгает. Потому что надо. Потому что Олимпиада. Потому что она боец. — Адель... — выдохнул он. — Девочка моя... Ком подступил к горлу. Он вспомнил, как легко ему далось его олимпийское золото. Да, были травмы, были трудности, но чтобы вот так — сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь «не могу» — он так не умел. Она умела. Она была из другого теста. Из самого крепкого льда, как говорила Алёна. И он её потерял. Петя закрыл лицо руками и долго сидел так, не в силах пошевелиться. А потом в голове что-то щёлкнуло. Чётко, ясно, как план перед соревнованиями. Он сделает всё. Всё, чтобы она простила. Всё, чтобы вернуть её доверие. Всё, чтобы быть рядом. Не важно, сколько времени займёт. Не важно, сколько раз она его прогонит. Он будет рядом. Всегда. Потому что такие, как она, не повторяются. Потому что она — его жизнь. Его воздух. Его Аделия.

***

Через два дня вышли списки участников финала Гран-при России. Петя открыл файл дрожащими руками. Женское одиночное. Фамилии, фамилии, фамилии... Петросян Аделия. Она там. Она будет выступать. Петя выдохнул. Вытер вспотевший лоб. И улыбнулся — впервые за долгое время. — Я приду, — сказал он вслух. — На этот раз я точно приду. И буду сидеть в первом ряду. И смотреть только на тебя. И ты это увидишь. Он встал, подошёл к окну. За ним падал снег — крупными хлопьями, красиво. — Я всё сделаю, Адель, — прошептал он. — Всё, чтобы ты поверила. Всё, чтобы ты простила. Всё, чтобы ты была счастлива. Даже если не со мной. Он помолчал, глядя на снег. — Но лучше — со мной. Пожалуйста.