Правило двух касаний

Он тренировался как проклятый. Вставал в пять утра, когда за окном ещё было черным-черно, и первым делом не брал в руки телефон, чтобы случайно не увидеть то, что выбьет из колеи на весь день. Умывался ледяной водой, жевал завтрак на ходу и уже через сорок минут был на льду, пока лёд ещё чистый, пока тишина и можно не думать. Не думать об Аделе. Главное — загрузить себя так, чтобы к вечеру просто падать лицом в подушку и проваливаться в сон без сновидений. Чтобы не снилось, как она сидит на подоконнике и говорит про пустоту. Чтобы не снилось, как она улыбнулась тогда, в последний момент, перед автобусом. Но ночи были длинными. Он ворочался, смотрел в потолок, считал овец, считал прыжки, считал удары сердца — ничего не помогало. Мысли возвращались к ней. К её голосу. К тому, как она сказала: «Пусто. Вот что ты сделал». Эти слова въелись под кожу, и никакие тренировки не могли их выскрести. Тогда он решил: надо тренироваться ещё больше. Он добавлял прогоны, когда зал уже пустел. Отрабатывал дорожки до дрожи в ногах. Просил тренера гонять его по элементам, пока лёд не превращался в кашу. Он хотел падать от усталости, а не от мыслей о ней.

***

Финал Гран-при был последним соревнованием в этом сезоне. А после — переход. Новая команда, новые требования, новый этап. Этери Георгиевна уже прислала примерный план подготовки, и от одного прочтения этого документа у Пети начало подергиваться веко. Но он хотел этого. Очень хотел. И поэтому надо было показать здесь, сейчас, на этом льду, что он достоин. Что он не зря получил это приглашение. Но стоило выключить музыку в наушниках и хотя бы на пять минут залезть в телефон — он натыкался. Новости кричали заголовками: «Аделия Петросян замечена в аэропорту», «Аделия Петросян ушла от журналистов», «Петросян отказалась от комментариев». На каждом фото — осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами и чужая, вымученная улыбка, от которой у Пети внутри всё переворачивалось. Он откладывал телефон. Выходил на лёд. Делал прогон за прогоном. И так каждый день.

***

Короткая программа. Петя ненавидел эту программу последние две недели. Потому что она требовала эмоций. А эмоции было брать неоткуда — только из того самого места, которое он пытался заблокировать. Он выходил на лёд под притихший гул трибун. Финал Гран-при — это вам не рядовой этап. Здесь сидели те, кто реально разбирается, кто смотрит не глазами, а рентгеном, кто видит каждый микропробел в технике. Петя вдохнул. Выдохнул. Кивнул музыкантам. И поехал. Музыка обволакивала, тягучая, чувственная, с низкими нотами, которые вибрировали где-то в груди. И он вдруг поймал себя на том, что думает о ней. О том, как пахли её волосы в тот вечер, когда они сидели в кафе в Олимпийской деревне. О том, как она смеялась, запрокидывая голову. О том, как сжимала его руку, когда они пробивались сквозь толпу журналистов к автобусу. Он не думал об Аделе — он дышал ею. И это выплескивалось в каждое движение. Четверной лутц — взрыв, выезд, будто коньки приклеены ко льду. Четверной тулуп в каскаде — идеально, мягко, воздушно. Дорожка шагов — чистая, быстрая, с такой экспрессией, что кто-то в первом ряду непроизвольно подался вперёд. Он не думал — он чувствовал. Каждой клеткой. И это было больно. И это было прекрасно. Вращения. Заключительная поза. Музыка стихла. Зал взорвался. Петя стоял, тяжело дыша, и смотрел в одну точку на трибунах, где ещё минуту назад искал кого-то глазами. Не нашёл. И внутри что-то оборвалось, провалилось в холодную пустоту. Она не пришла. Теперь Петя хоть немного понял какого это - искать взглядом человека, который решил пропустить прокат. Стыд еще сильнее накрыл Гуменника. Тренер хлопал сбоку, кто-то из соперников показывал большой палец, а по трансляции уже тараторили комментаторы: — Это было нечто! Гуменник в великолепной форме! Такой прокат короткой программы — претензия на самое высокое место! Он уехал за бортики, и его тут же облепили. Хлопали по спине, что-то говорили, а он слышал только звон в ушах и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. — Ты видел оценки? — крикнул кто-то. Петя помотал головой. Он не видел. Он вообще ничего не видел, кроме той пустой точки на трибунах, где должна была сидеть она. Где он так надеялся её увидеть. Где её не было. Оценки объявили — они были выше, чем он ожидал. Очень выше. Первое место после короткой программы. Он должен был прыгать от счастья. А вместо этого хотелось провалиться сквозь лёд. Потому что какой смысл в первом месте, если не с кем разделить эту минуту?

***

Интервью после короткой программой было обязательным, но Петя ненавидел его всей душой. Он сидел перед камерами, отвечал на вопросы, а сам думал только о том, что через два дня всё закончится. И что её снова нет. — Пётр, потрясающий прокат , все говорят о вашей форме. Как удалось так собраться? — спросила девушка с микрофоном. — Много тренировался, — коротко ответил Петя. — А как вам конкуренция в этом финале? Кого считаете главным соперником? — Все сильные. Будет интересно. Мы развиваемся все одинаково, поэтому есть интерес, есть такая конкуренция. Журналистка замялась, но потом всё же задала следующий вопрос: — И ещё... Насчёт Аделии Петросян. Вы раньше были близки, но она не присутствует на ваших прокатах. Поддерживаете ли вы общение? Как вы относитесь к тому, что происходит в её жизни сейчас? Петя замер. Вопрос повис в воздухе, и он физически чувствовал, как напряглась вся комната. Операторы перестали дышать, ожидая реакции. — Я... — Петя сглотнул. — Я желаю ей только добра. Очень надеюсь, что у неё всё наладится. И... я скучаю. По нашему общению. Он понял, что сказал лишнее. Но было уже поздно. Спасибо, следующий вопрос, — быстро вклинился кто-то из пресс-службы. Но Петя уже не слушал. Он смотрел куда-то в сторону и думал о том, что через два дня ему выходить на лёд с произвольной. И что, возможно, она снова не придёт. Два дня прошли как в тумане. Петя тренировался, ел, спал, снова тренировался. Автоматически, на одних рефлексах. Он запретил себе заходить в интернет, запретил себе думать о ней. Но мысли всё равно лезли, особенно по ночам, когда он лежал в темноте и раз за разов возвращался воспоминаниями в тот день, когда он совершил свою самую большую ошибку. Произвольная программа. Он выходил на лёд с тяжестью в груди, которая не проходила уже несколько недель. Музыка началась — медленная, тягучая, как та самая тоска, что поселилась внутри. И он поехал. Это был не просто прокат. Это был крик. Каждое движение, каждый прыжок — всё пропиталось той болью, которую он так старательно заталкивал внутрь все эти дни. Четверные шли один за другим, но он их почти не замечал. Он катал свою душу, выворачивал её наизнанку под софитами. Когда музыка стихла, в зале стояла тишина. Секунд пять абсолютной, гробовой тишины — а потом овация, от которой, казалось, затряслись стены. Петя стоял, тяжело дыша, и по щеке скатилось что-то мокрое. То ли пот, то ли слеза. Он сам не понял. Судьи поставили оценки. Высокие. Очень высокие. Первое место. Золото. Но она опять не пришла. В тот же день должна была стартовать короткая программа у девушек. Петя мог бы уехать в гостиницу, завалиться спать или отмечать победу с командой. Но вместо этого он остался. Сел в зоне для спортсменов, натянул капюшон на голову, чтобы его не узнавали, и уставился на лёд. Он знал, что она будет кататься сегодня. Знал, что она здесь, в этом же здании. И не мог уйти. Гуменник опоздал на разминку, но знал, что в ней выступает Аделия. Совсем скоро он ее увидит! Резко к нему кто-то подсел. — Привет, чемпион. Петя обернулся. Лиза. Улыбается, кокетливо накручивает волосы на палец, сидит слишком близко, касается плечом. Но глаза её почему-то бегают по трибунам, будто она кого-то ищет. — Привет, — коротко ответил он, отодвигаясь. — Слушай, я так за тебя рада! Ты был нереальный сегодня. Прямо мурашки по коже. — Она положила руку ему на колено и снова зыркнула куда-то в сторону. — Может, отметим потом? Вдвоём? Петя посмотрел на её руку, потом на неё. В недоумении. — Лиза, ты чего? — А что такого? — она пожала плечами и улыбнулась ещё шире. — Мы же друзья. Друзья могут отмечать победу вместе. И тут Петя краем глаза заметил движение на трибунах. Какой-то парень, сидевший через несколько рядов, резко отвернулся и уставился в телефон. Лиза проследила за его взглядом и едва заметно усмехнулась. До Пети дошло. — Ты серьёзно? — спросил он тихо, чтобы никто вокруг не слышал. — Ты сейчас используешь меня, чтобы твой парень ревновал? Лиза дёрнулась, как от пощёчины. — Что? Нет, с чего ты взял... — Лиз, я не слепой. Ты уже три раза оглянулась на тот ряд. Она закусила губу, покраснела и убрала руку с его колена. — Ну прости, — буркнула она. — Просто он... В общем, неважно. Но ты прав. Извини. — Иди разбирайся со своим парнем, — устало сказал Петя. — Без меня. Лиза вскочила и быстро ушла, даже не попрощавшись. Петя выдохнул. Дурацкая ситуация. Но хотя бы теперь понятно, что это ничего не значило. В этот момент объявили: — Аделия Петросян, Хрустальный! Петя дёрнулся, как от удара током. Его взгляд метнулся ко льду. Аделия стояла на старте. И смотрела прямо на него. Точнее, на то место, где только что сидела Лиза. Где Лиза сидела к нему вплотную. Где её рука лежала на его колене. Петя похолодел. Она видела. Она всё видела. Глаза Аделии — он никогда не видел таких глаз. В них полыхнуло всё сразу: боль, от которой перехватывает дыхание, злость, выжигающая изнутри, обида, холодная и липкая, и ярость — дикая, почти неуправляемая ярость человека, которому наступили на самое больное. Но под всем этим, глубоко-глубоко, мелькнуло что-то другое. То, что она не успела спрятать. Страх. Страх, что она снова потеряла его. Что она опять останется одна. Аделия резко отвернулась, будто обожглась. Кивнула музыкантам — резко, зло — и поехала. Это было безумие. Она летела по льду, как разъярённая фурия. Каждый прыжок — с такой злостью, что лёд, казалось, крошился под коньками. Четверной — идеально, но с такой агрессией, что судьи, наверное, вжались в кресла. Второй четверной — идеально, с вызовом, с криком: "Смотрите на меня! Смотрите, на что я способна, пока вы там со своими... со своими..." Каскад — с запасом, с такой дерзостью, что зал ахнул. Она катала не программу. Она выплёскивала на лёд всё, что кипело внутри. Каждое движение было пропитано её обидой. Каждый прыжок — криком: "Как ты мог? После всего, что было? После того, как я поверила?" Но в этом же безумном прокате читалось и другое. Мольба. "Пожалуйста, пусть это было не то, что я подумала. Пожалуйста, пусть я ошибаюсь". Петя сидел, не дыша. Он забыл про Лизу, забыл про всё на свете. Он смотрел только на неё и чувствовал, как разрывается сердце. Потому что он знал: это из-за него. Вся эта боль, вся эта ярость, весь этот невероятный, бешеный прокат — из-за него. Она думает, что он её предал. Опять. Аделия закончила прокат под овацию, которая была громче, чем у него. Встала в финальную позу, тяжело дыша, и снова посмотрела на трибуны. На него. В её глазах всё ещё горел огонь. Но сквозь него проступало что-то другое. Вопрос. Немой, отчаянный вопрос: "Это правда? Ты с ней?" Петя вскочил. Лиза рядом что-то щебетала, но он её не слышал. Он вообще забыл, что она существует, даже не понял в какой момент та вернулась. Он смотрел только на Аделию и видел, как дрогнули её губы, как она сглотнула, пытаясь сдержать слёзы, которые уже подступали. Она сейчас расплачется. Прямо на льду. Перед всеми. Петя рванул к выходу с трибуны, чуть не сбив кого-то по пути. Ему нужно было найти её. Сейчас же. Объяснить. Сказать, что это ничего не значило. Что Лиза просто дура, которая ревновала своего парня. Что он любит только её. Одну её. Что без неё его золото — просто кусок металла. Аделия дождалась оценок, улыбнулась своему промежуточному первому месту и покинула зону kiss and cry. Следом на лед вышел еще кто-то, но Петю это не волновало. Он бежал по коридорам, не разбирая дороги, и молился только об одном: чтобы она дала ему шанс объяснить. Чтобы не закрылась снова. Чтобы не сказала опять ту страшную фразу про пустоту. Потому что если она сейчас уйдёт — он этого не переживёт.

***

После проката Аделию окружили журналисты. Она стояла в микст-зоне, всё ещё тяжело дыша, на лице — ни тени улыбки. Вспышки камер били по глазам, вопросы сыпались со всех сторон. — Аделия, потрясающий прокат! Как вам удалось выдать такую чистоту после всех событий? — Вы посвящаете эту программу кому-то? — Как оцениваете свои шансы на победу? Она отвечала коротко, сквозь зубы, но держалась. Пока не прозвучал тот самый вопрос: — Аделия, ваш коллега Пётр Гуменник сегодня блестяще откатал произвольную и взял золото. Вы видели его прокат? Можете что-то сказать о его выступлении? Аделия замерла. В глазах полыхнуло. — Без комментариев, — отрезала она резче, чем следовало. И развернувшись, буквально выбежала из микст-зоны, оставив журналистов в недоумении переглядываться. Петя носился по комплексу как угорелый. Он заглядывал в микст-зону — там уже брали интервью у другой фигуристки , но Аделии не было. Забежал в кафе, обшарил взглядом каждый столик. Метнулся к служебным входам, к раздевалкам, но везде натыкался на чужие лица. — Аделию видели? — выпалил он какому-то волонтёру. — Она вроде в сторону раздевалок пошла, — пожал тот плечами. Петя рванул туда, но коридор раздевалок был длинным, с ответвлениями, и он понятия не имел, какая дверь её. Он остановился посреди коридора, тяжело дыша, чувствуя, как паника сдавливает горло. — Гуменник, ты чего мечешься? Он обернулся. Алёна. Стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на него с каким-то странным выражением — смесь усталости и лёгкого презрения. — Алёна, — выдохнул Петя. — Мне нужно её увидеть. Срочно. Ты не знаешь, где она? — Знаю, — спокойно ответила Алёна. — И что с того? — Скажи мне, пожалуйста. Я должен с ней поговорить. Алёна долго смотрела на него. Потом вздохнула, покачала головой. — Слушай сюда, Гуменник. Я так уже устала смотреть на то, как вы оба несчастливы. Это просто сил нет. Вы два дурака, которые ходят кругами и не могут друг другу слова сказать. Петя открыл рот, но она подняла руку, останавливая его. — Молчи. Я тебе сейчас по-простому скажу. Если ты просрёшь и этот шанс — я тебя лично вот этими руками закопаю. — Она выразительно показала свои руки, вполне обычные на вид, но в этот момент почему-то очень пугающие. — Помни, что я родила ребёнка без анестезии и убить тебя мне ничего не стоит. А ещё у меня есть муж, который поможет мне прикрыть следы. Понял? Петя замер, глядя на неё круглыми глазами. — П-понял, — выдавил он. — Третья дверь направо. Бегом. Он рванул с места, не оборачиваясь. Дверь была приоткрыта. Петя толкнул её и влетел внутрь, даже не постучав. Аделия стояла посреди раздевалки, сжимая в руках олимпийку. Увидев его, она замерла на секунду, а потом с силой швырнула олимпийку в угол. — Ты?! — закричала она. — Ты какого чёрта сюда врываешься?! — Аделия, я... — Не смей! — Она схватила со скамейки чехол из-под коньков и запустила им в него. Петя едва увернулся. — Ты вообще кто такой, чтобы ко мне заходить?! Сидел там с Лизой, ручку ей на коленку положил, лапочки голубитесь, а теперь прибежал?! — Это не то, что ты подумала! — А что это?! Что это, Петя?! — Голос у неё сорвался на крик, но в этом крике слышались слёзы. — Я там на льду чуть не убилась, потому что увидела вас! Ты хоть понимаешь, что я чувствовала?! — Понимаю! — Он шагнул к ней. — Потому что я каждое чёртово чувствую то же самое! Каждый день! Когда читаю новости про тебя и не знаю, где ты и с кем и как ты! — А ты не читал бы! — А ты не уезжала бы! — Я уехала, потому что меня не позвали на показательные! Потому что всё пошло по пизде, а тебя рядом не было! Ты в кафе сидел с Лизой! — Она уже не кричала, она орала, и слёзы текли по щекам, но она их не вытирала. — Ты обещал быть рядом! А тебя не было! — Я знаю! — Петя тоже почти кричал. — Я знаю, что я идиот! Что я всё просрал! Но я здесь сейчас! Я пришёл! Я тебя искал по всему комплексу, я к Алёне бегал, она мне пригрозила, что убьёт, если я тебя снова потеряю! Аделия всхлипнула и отвернулась. — Иди ты... Он не дал ей договорить. Подошёл вплотную, развернул за плечи и поцеловал. Она замерла на секунду, а потом с силой толкнула его в грудь. — Отстань! Петя отступил на шаг, но не ушёл. Стоял и смотрел на неё, тяжело дыша. Аделия смотрела на него. В глазах — буря. Злость, обида, боль — и что-то ещё, что она так долго прятала. — Прости! Я не подумал! — Ты... — выдохнула она. И вдруг сама шагнула к нему, схватила за футболку, притянула к себе и поцеловала. По-настоящему. Зло. Жадно. Со всей той яростью, что копилась неделями. Петя обхватил её руками, прижал к себе так, будто боялся, что она снова исчезнет. Она запустила пальцы в его волосы и целовала, целовала, целовала — пока не кончился воздух. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Аделия уткнулась лбом ему в грудь и всхлипнула. — Придурок, — пробормотала она в его футболку. — Знаю, — выдохнул Петя, гладя её по спине. — Я твой придурок. Где-то в коридоре послышались шаги, голоса. Но им было всё равно. Аделия шмыгнула носом и подняла на него глаза — красные, опухшие, но уже не пустые. В них плескалось столько всего, что Петя на мгновение растерялся. Жизнь. Настоящая. Не та мёртвая пустота, что была тогда, в Олимпийской деревне. — У меня, наверное, тушь потекла, — хрипло сказала она. — Я страшная? — Ты самая красивая, — ответил он без тени сомнения. — Всегда. Она фыркнула, но не от злости — от смущения. — Врёшь. — Ни разу. Она всё ещё прижималась к нему, и Петя чувствовал, как постепенно успокаивается её дыхание, как перестают дрожать плечи. Он гладил её по спине, по волосам, по плечам — просто чтобы касаться, чтобы убедиться, что она здесь, что не исчезнет. — Петь, — тихо сказала она в его футболку. — М? — А Лиза?.. Он почувствовал, как она напряглась, задавая этот вопрос. — Лиза — дура, — твёрдо сказал Петя. — Она своего парня ревновала, решила меня использовать. Я ей уже всё сказал. Она ушла. Аделия подняла голову, посмотрела недоверчиво. — Правда? — Правда. Мне никто не нужен, кроме тебя. Совсем никто. Она долго смотрела ему в глаза, словно искала там ложь. Потом, видимо, нашла то, что искала, и снова уткнулась ему в грудь, но теперь уже спокойнее. — Я так испугалась, — прошептала она. — Когда увидела... У меня внутри всё оборвалось. Я подумала, что ты... что мы... — Тш-ш-ш, — он поцеловал её в макушку. — Всё хорошо. Я здесь. Я никуда не денусь. За дверью снова послышались шаги, а потом громкий стук. — Аделия! — голос Алёны. — Ты там жива? А ну открывай, я знаю, что ты не одна! Аделия всхлипнула в последний раз и засмеялась. Сквозь слёзы, но засмеялась. — Сейчас, — крикнула она. — Подожди! Она отстранилась от Пети, вытерла лицо ладонями, посмотрела на него и вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него когда-то ёкнуло сердце в первый раз. — Ну что, — сказала она. — Пойдём? Нас там, кажется, потеряли. — Пойдём, — кивнул Петя. Она взяла его за руку, переплела пальцы и потянула к двери. В коридоре стояла Алёна, скрестив руки на груди. Увидев их, она окинула обоих внимательным взглядом — заплаканное лицо Аделии, счастливое лицо Пети, их сплетённые пальцы — и удовлетворённо кивнула. — Ну наконец-то, — выдохнула она. — А то я уже думала, вы до старости будете друг вокруг друга круги наворачивать. — Алён... — начала Аделия. — Молчи, — перебила Алёна, но без злости. — Потом поблагодаришь. Я, между прочим, тут с ребёнком на руках по всему комплексу бегала, вас искала. — Она кивнула на коляску, которую Петя только сейчас заметил. В коляске спал малыш, удивительно безмятежный для места, где творилось такое. — Алёна, спасибо, — серьёзно сказал Петя. — Правда. За всё. — Ладно, — отмахнулась она. — Живите уже счастливо. Но если что — я серьёзно про лопату. И про мужа. — Мы поняли, — улыбнулась Аделия и прижалась к Петиному плечу. Они пошли по коридору втроём — точнее, вчетвером, считая спящего малыша. Аделия не отпускала Петину руку, и он то и дело сжимал её пальцы, проверяя, что она рядом. — Петь, — вдруг сказала она, когда они вышли к главному холлу. — Что? — Ты правда выиграл золото? — Правда. — А я? — А ты, — он улыбнулся, — ты только что откатала короткую так, что я чуть с трибуны не упал. Твоё золото тоже будет. Она остановилась и посмотрела на него. — Знаешь, — тихо сказала она. — Я сейчас поняла одну вещь. — Какую? — Когда я каталась... я думала, что теряю тебя. И это было страшнее, чем любой провал. Страшнее, чем всё, что случилось в Олимпийской деревне. А потом ты пришёл. И всё стало неважно. Медали, оценки, новости... Всё. Петя молча притянул её к себе и обнял. Прямо посреди холла, где сновали люди, где кто-то узнавал их и тыкал пальцами, где через минуту набегут журналисты и снова начнётся этот безумный мир фигурного катания. Но сейчас был только этот момент. — Я люблю тебя, — сказал он ей в волосы. — И плевать я хотел на всё остальное. — Я тебя тоже, — ответила она. — Хоть ты и придурок. Он засмеялся. — Я твой придурок. Навсегда. Где-то сзади Алёна театрально закашляла: — Я тут, вообще-то, с ребёнком. И если вы сейчас не прекратите этот сладкий кринж, я реально позвоню мужу и мы тоже начнем сюсюкаться. Они оторвались друг от друга, смеясь. Аделия вытерла последние слёзы, поправила волосы и взяла Петю за руку. — Пошли. Надо ещё допинг-контроль пройти, прессу пережить и всё такое. — Вместе, — сказал Петя. — Вместе, — кивнула она. И они пошли. Навстречу толпе журналистов, которые уже заметили их и бежали с микрофонами. Навстречу вопросам, вспышкам и всему тому, что ждёт фигуристов после прокатов. Но теперь это было не страшно. Потому что они были вместе. А всё остальное — решаемо.