Разрыв

Дом Бан Чана. 20:47. Час. Всего один час с того момента, как за ними захлопнулась тяжелая дубовая дверь, отсекая внешний мир с его дождем, сиренами и криками. Но этот час растянулся в вечность. В гостиной горел приглушенный свет — Бан Чан намеренно не включал люстру, оставив только торшеры в углах. Мягкие золотистые пятна падали на серые диваны, на полированную поверхность мраморного острова, на лица тех, кто пытался осознать, что их жизнь только что разделилась на «до» и «после». За панорамными окнами, надежно закрытыми электророллетами, глухо шумел дождь. Где-то далеко выли сирены — они не прекращались ни на минуту, то затихая, то усиливаясь, создавая жуткий саундтрек к этой ночи. Телевизор работал на минимальной громкости — дикторы уже устали повторять одно и то же, теперь внизу экрана бежала строка с инструкциями, а в студии сидели эксперты в защитных масках, пытаясь строить теории. Соён сидела на краю дивана, напряженная, как струна. Ее длинные черные волосы уже почти высохли и теперь тяжелыми прядями спадали на плечи, обрамляя бледное лицо с плотно сжатыми губами. Объемная кожаная куртка была расстегнута, открывая худи под ней, но она, казалось, не чувствовала тепла дома. Ее взгляд был прикован к экрану телефона, который она сжимала в руках с такой силой, что длинный светлый маникюр, казалось, вот-вот вопьется в ладонь. Каждые тридцать секунд она обновляла страницу. Каждые тридцать секунд — пустота. «Феликс, ну пожалуйста... возьми трубку...» Она уже отправила ему семь сообщений. Последнее было просто: «Я люблю тебя. Не смей». Мысли в ее голове метались, как загнанные звери. Она прокручивала в памяти их последний разговор — вчера днем, обычная перепалка. Она зашла к нему в комнату общежития, чтобы отдать деньги, которые он просил взаймы до стипендии. — Феликс, держи, — она протянула ему купюры. — Но это в последний раз. Ты вообще считать умеешь? Опять на какие-то свои танцевальные кроссовки спустил все? — Нуна, не начинай, — он закатил глаза, принимая деньги. — Это же для дела. Ты хочешь, чтобы твой брат был лучшим танцором или как? — Я хочу, чтобы ты не ходил голодным, — вздохнула она. — Ладно, проехали. Но если еще раз... — Если еще раз, ты меня убьешь, я знаю, — он ухмыльнулся, и в его глазах плясали чертики. — Ты моя любимая мамочка-наседка, нуна. Кто ж без тебя выживет? — Щенок, — она шутливо стукнула его по голове и ушла, хлопнув дверью. А он крикнул вслед: «Люблю тебя! Даже когда ты ворчишь!». Она тогда улыбнулась, но не вернулась. Не обняла его напоследок. Не сказала, что тоже любит. «Я не уберегла. Я не спасла. Я даже не попрощалась нормально». В груди разрастался холодный ком, который душил, не давая дышать. Но она не позволяла себе плакать. Не здесь. Не перед ними. Она — сильная. Она — старшая. Она должна держать лицо, даже когда внутри все кричит от отчаяния. Рядом с ней на диване, на достаточном расстоянии, чтобы не мешать друг другу, но достаточно близком, чтобы чувствовать чужое присутствие, сидели Шухуа и Суджин. Шухуа переоделась в сухое — Бан Чан нашел для нее свой запасной спортивный костюм, слишком большой, но хотя бы теплый и сухой. Ее темно-каштановые волосы, теперь расчесанные, мягкими волнами спадали на плечи. Красное платье, ее гордость, висело на спинке стула у кухонного острова, сохло. Она то и дело касалась пальцами ноги через ткань штанов — рана все еще пульсировала странным жаром, и этот жар не проходил, несмотря на то, что она давно согрелась. Кожа вокруг пореза была горячей на ощупь, и Шухуа поймала себя на том, что периодически трогает это место, проверяя, не усилился ли жар. Но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у нее в душе. Суджин сидела, поджав под себя ноги, все еще в своей черной футболке с готическим принтом, которая высохла, но сохранила пятна дождевой воды. Ее алые прямые волосы растрепались, идеальные «кошачьи» стрелки давно потекли, но она, кажется, даже не замечала этого. Она смотрела в одну точку перед собой, на экран телевизора, но не видела ничего. Их взаимоотношения все еще были натянутыми, как канат, готовый лопнуть. Но в этом канате появилась слабая, едва заметная нить чего-то нового. Случай, связавший их. Вдруг тишину разорвал резкий звук. Звонок. Соён подскочила так, будто ее ударило током. Глаза расширились, она уставилась на экран, и в них вспыхнула такая отчаянная надежда, что Шухуа на мгновение забыла, как дышать. На экране высветилось: «Феликс ❤». — Боже… — выдохнула Соён и, не говоря ни слова, рванула в кабинет Бан Чана, даже не закрыв за собой дверь до конца. Шухуа и Суджин остались вдвоем. Тишина повисла между ними, тяжелая и неловкая. Слышно было, как на втором этаже ходят Минни и Йеджи, как переговариваются в другой части дома Бан Чан и Хёнджин. Суджин первая нарушила молчание. Она повернула голову к Шухуа, и в ее глазах — все еще с остатками потекших стрелок — читалось искреннее недоумение. — Слушай... — голос ее звучал непривычно тихо, без обычной дерзости. — А Соён она всегда такая? Ну... как заведенная? Шухуа моргнула, удивленная, что Суджин заговорила с ней первой. — Ты про брата? — уточнила она, кивая в сторону кабинета, откуда доносился приглушенный, взволнованный голос Соён. — Да. У них никого кроме друг друга нет. Родители погибли два года назад. Соён с тех пор как наседка — все время трясется над Феликсом. — А он кто? — Суджин нахмурилась, пытаясь вспомнить. — Я слышала это имя... — Ли Феликс. Младший брат. Учится на танцевальном. Мы не очень близки, но Минни говорила, что он классный парень. С веснушками и необычной внешностью — выделяется. Суджин хмыкнула, но в этом звуке не было насмешки. — И поэтому она сейчас готова сквозь землю провалиться, да? Я заметила, как она на телефон смотрела. Думала, экран расплавится. — Да, — Шухуа вздохнула, откидываясь на спинку дивана и глядя в потолок. — Она места себе не находила. Но виду не подавала. Ты же знаешь Соён — железная леди. Покажешь слабость — съедят. Суджин усмехнулась уже более искренне. — Это да. Я ее всегда немного побаивалась. Она как... ну, знаешь, когда в групповых проектах такой человек есть, который все разруливает, но с ним лучше не спорить? — Именно, — Шухуа повернула голову и впервые за долгое время посмотрела на Суджин не как на врага, а просто как на человека. — А ты... ты как вообще? Держишься? Вопрос повис в воздухе. Суджин отвела взгляд, уставившись на свои руки, сжимающие край футболки. — Мама не отвечает, — тихо сказала она. — Я ей написала после того, как мы сюда приехали. Молчит. Наверное, в операционной. Или... — она не договорила. Шухуа молчала, не зная, что сказать. «Все будет хорошо» сейчас звучало как насмешка. Ничего не будет хорошо. Никогда. — Она сильная, — наконец выдавила Шухуа. — Врачи вообще сильные люди. А твоя мама, раз она осталась, значит, она не из тех, кто сдается. Суджин посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом. — Ты странная, Шухуа, — сказала она, но в голосе не было агрессии, только усталое удивление. — Мы с тобой полгода друг на друга смотрели волком. А сейчас ты первая, кто за меня переживаешь. — Ну, — Шухуа пожала плечами, чувствуя, как от этого простого движения что-то теплое разливается в груди, — мир перевернулся. Может, нам стоит перестать быть врагами? Хотя бы пока мы не умрем. Суджин фыркнула, но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Договорились. Временно перемирие. До выживания. — До выживания, — эхом отозвалась Шухуа, и впервые за этот вечер ей стало чуточку легче. Суджин снова посмотрела на нее и вдруг заметила, как Шухуа машинально потерла ногу через ткань штанов. — Нога болит? — спросила Суджин. — Нет... не болит, — призналась Шухуа. — Зудит. И жар такой, странный. Как будто под кожей что-то шевелится. — Покажи, — Суджин подалась вперед. Шухуа замялась, оглянулась на дверь кабинета, откуда все еще доносился голос Соён, потом на лестницу. Никто не смотрел. Она осторожно приподняла штанину. Рана выглядела обычно — длинная красная полоса, уже подсохшая, с темной корочкой по краям. Но кожа вокруг нее была заметно теплее, чем остальная, и чуть припухшая. Суджин, коснувшись ее пальцем, почувствовала этот жар. — Странно, — тихо сказала Суджин. — Но в новостях сказали, что зараженные становятся агрессивными почти сразу. Ты с нами уже больше часа. Думаю, все нормально. Просто воспаление. Рана грязная, могла занести инфекцию. Нужно будет промыть и перевязать. — Надеюсь, — прошептала Шухуа, но в голосе ее не было уверенности. — Суджин... а если... если я всё-таки заражена? Но прошло уже больше двух часов. Я должна была... должна была уже превратиться, если верить новостям. Почему я всё ещё здесь и говорю с тобой? Суджин нахмурилась, обдумывая её слова. — Не знаю, — честно ответила она. — Может, ты просто удачно порезалась. Или... — она запнулась, — или этот вирус действует не на всех одинаково. Шухуа побледнела ещё сильнее. — Действует не на всех одинаково? — Я ничего не знаю точно, — быстро сказала Суджин, сжимая её руку. — Просто мысли вслух. Не накручивай себя. Мы будем следить. Все вместе. Шухуа кивнула, но страх в её глазах не исчез. Она опустила штанину и снова поежилась, кутаясь в пледы. Второй этаж. Спальня Бан Чана. Йеджи сидела на краю огромной кровати, застеленной бежевым льняным бельем, и чувствовала, как мир вокруг начинает плыть. Спальня Бан Чана была выдержана в тех же минималистичных тонах, что и весь дом: светлые стены, панорамное окно, которое сейчас закрытое ставнями, массивный деревянный шкаф и несколько абстрактных картин на стенах. Здесь пахло деревом и легким парфюмом — сандалом и бергамотом, очень по-банчановски. Но Йеджи не замечала красоты интерьера. Ее трясло. Голова раскалывалась так, будто кто-то вбивал в виски раскаленные гвозди. Перед глазами плыли круги, к горлу подступала тошнота. Стресс, накопившийся за этот вечер — страх за родителей, паника в кафе, бегство, сцена с допросом Шухуа — накрыл ее с головой, как девятый вал. Она сжалась в комок, обхватив себя руками, и почувствовала, как глаза начинает жечь. Слезы потекли сами собой — сначала тихо, беззвучно, а потом все сильнее, переходя в надрывные всхлипы. — Йеджи? — в дверях появилась Минни. Ее длинные черные волосы с густой челкой растрепались, голубая рубашка в полоску была расстегнута на верхние пуговицы, открывая тонкую шею. Она с тревогой смотрела на подругу. — Ты как? Ты побледнела совсем... Я видела, как ты уходила, и подумала... — Минни... — голос Йеджи сорвался на хрип. — Голова... так болит... я не могу... Минни мгновенно оказалась рядом. Она опустилась на кровать, обняла Йеджи за плечи, притягивая к себе, и начала гладить ее по голове, осторожно перебирая пряди медных волос. — Тише, тише, милая, — шептала она. — Я здесь. Я с тобой. Дыши. — Я не могу... я так боюсь за них... — рыдала Йеджи, уткнувшись лицом в плечо подруги. — Аппа... у него же сердце... а омма... если они в магазин пошли, если они в городе были... Хёнджин говорит, что все будет хорошо, но я же вижу, он сам не верит! Он просто держится ради меня! — Конечно, держится, — мягко сказала Минни, продолжая гладить ее по голове. — Вы же близнецы. Вы друг без друга не можете. И он прав — ваши родители сильные. Они не в Сеуле, там людей меньше, там леса. Им проще спрятаться. — А если... если они уже... — Йеджи не договорила, судорожно вздохнув. — Не смей даже думать об этом, — твердо сказала Минни, отстраняясь и заглядывая в ее заплаканные глаза. — Слышишь? Не смей. Мы найдем их. Когда все утихнет, когда будет связь, когда мы поймем, что происходит — мы поедем за ними. Хёнджин не бросит их. И ты не бросишь. А пока — ты должна держаться. Ради него. Йеджи шмыгнула носом, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Ее лицо, обычно такое светлое и открытое, сейчас было опухшим и несчастным. — Просто... просто я никогда не видела такого ужаса, — прошептала она. — Эти люди... эти твари... они же были людьми. А теперь... — Знаю, — Минни вздохнула, прижимая ее к себе крепче. — Я тоже боюсь. Мы все боимся. Но вместе — легче. Смотри — Шухуа выбралась из того ада в метро и ничего. Соён сейчас говорит с братом. Бан Чан держит оборону. А ты здесь, со мной. Мы справимся. Йеджи слабо кивнула, чувствуя, как головная боль понемногу отступает, сменяясь тупой, ноющей усталостью. Минни продолжала гладить ее по голове, напевая что-то тихое, мелодичное — песню, которую они когда-то слушали вместе в наушниках, деля одну пару на двоих. За окном выли сирены. Дождь барабанил по крыше. Но в этой маленькой комнате, в кольце чужих рук, было почти спокойно. Кабинет Бан Чана. Соён влетела в кабинет и захлопнула дверь, прижимая телефон к уху трясущейся рукой. — Феликс! Феликс, ты?! — выкрикнула она, и голос ее сорвался на всхлип. — Нуна... — раздалось в трубке. Тихий, дрожащий, такой родной голос. — Я... я здесь... Соён прислонилась спиной к двери и медленно сползла по ней вниз, садясь на пол. Слезы, которые она сдерживала весь этот час, хлынули сами собой, заливая лицо, капая на кожаную куртку. — Ты жив... ты жив, щенок ты паршивый... — рыдала она в трубку, одновременно смеясь и плача. — Я звонила тебе сто раз! Ты почему не брал?! — Связи нет, — голос Феликса звучал глухо, сдавленно. — Она появляется на минуту и пропадает. Я поймал сигнал у окна, забежал в туалет на первом этаже, тут чуть лучше ловит... Нуна, тут такой кошмар... — Где ты? Где именно? — Соён вытерла слезы рукавом, мгновенно переключаясь в режим «старшая сестра». — Ты в общежитии? — Да. В нашем общежитии, в районе Хонджон-дон. На первом этаже. Я спустился, потому что наверху... — он запнулся, и в трубке повисла тяжелая пауза. — Нуна, там ребята... мои соседи... Чанёль, Хёнджун... они... они вышли посмотреть, что за шум, и на них напали. Я видел в глазок. Они теперь... не люди. У Соён оборвалось сердце. Она представила своего младшего брата, парня с веснушками, который через дверной глазок смотрит, как его друзья превращаются в монстров. — Ты в туалете? Дверь заперта? — Да. Я здесь уже полчаса. Слышу, как они ходят по коридору... стучат... — голос Феликса дрожал, но в нем слышалась попытка держаться. — Нуна, я боюсь. Но я справлюсь. Только приезжай скорее. — Я еду к тебе, — выдохнула Соён, и в ее голосе зазвенела сталь. — Слышишь? Я сейчас выезжаю. Сиди тихо, не высовывайся. Никому не открывай, даже если будут стучать и кричать, что они люди. Там уже не люди. Ты понял? — Нуна, тут опасно! Ты не должна! — в голосе Феликса прорезался испуг уже за нее. — Там этих тварей полно! — Молчи, — оборвала его Соён. — Я сказала — еду. Жди. И не смей умирать, понял? Я тебя с того света вытащу, если надо, — сказала Соён, уже вытирая слёзы. Она уже поднималась с пола, вытирая лицо рукавом. В глазах горела решимость. — Я постараюсь быть на связи. Если пропадет сигнал — не паникуй. Я знаю, где твое общежитие. Я буду там максимум через час. Сиди тихо. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, нуна. Пожалуйста, будь осторожна... Связь оборвалась. Соён убрала телефон в карман куртки, глубоко вздохнула и распахнула дверь кабинета. Она влетела в гостиную, где Бан Чан и Хёнджин как раз заканчивали осмотр оружейного сейфа, а Шухуа и Суджин вздрогнули от ее внезапного появления. — Я еду к брату, — отчеканила она, хватая ключи от своего Mercedes с журнального столика. — Он в общежитии в Хонджон-доне. Один. В туалете. Я привезу его сюда. — Соён! — Бан Чан шагнул к ней, нахмурившись. — Ты с ума сошла? Ночь, дождь, город кишит этими тварями! Это самоубийство! — Мне плевать, — она посмотрела на него в упор, и в ее взгляде горел такой огонь, что он отступил. — Это мой брат. Моя семья. Я не брошу его там. — Мы понимаем, — мягко сказал Хёнджин, подходя ближе. Его зачесанные назад волосы блестели в свете торшера. — Но хотя бы подожди до утра? Вместе поедем? — Утра он может не дождаться, — отрезала Соён. — Там в коридоре ходят зараженные. Если они выбьют дверь... — Тогда я еду с тобой, — Хёнджин шагнул вперед, сжимая ружье, которое только что осматривал. — Вдвоем больше шансов. — Нет. — Соён покачала головой, и в ее жесте была непреклонность. — Ты нужен здесь. Присмотри за Йеджи, за всеми. Если я не вернусь... вы должны выжить. — Соён, это безумие, — Бан Чан сжал ее плечо, заставляя остановиться. — Ты нужна нам. Если ты погибнешь, ты не спасешь брата, а просто оставишь его сиротой. Феликс останется один навсегда. Ты этого хочешь? Соён замерла. Эти слова ударили больнее любого выстрела. Она представила Феликса, который ждет ее, верит в нее. И представила, как он остается один навсегда, если она не вернется. Ком встал в горле. — У меня нет выбора, — тихо сказала она, и голос ее дрогнул. — Если это будет мой последний поступок, я хочу умереть, пытаясь его спасти, а не сидя в тепле и гадая, жив ли он. Я не смогу жить с мыслью, что не попыталась. Бан Чан смотрел на нее секунду, потом кивнул — не ей, а своему внутреннему решению. Он развернулся и направился в кабинет, откуда вернулся через минуту с тяжелым кожаным чехлом. Расстегнул — внутри лежало охотничье ружье Remington 870, внушительное, черное, пахнущее маслом. — Держи, — он протянул ружье Соён. — Помнишь, как стрелять? Она взяла оружие, взвесила в руках, и на ее бледном лице впервые за вечер появилось подобие улыбки. Горькой, но уверенной. — Мы же вместе на охоту ездили три года подряд, пока твой отец не запретил тебе таскать меня на свои выезды. — Она передернула затвор, проверяя. — Я помню. Спасибо. — Патроны в кармашке, — Бан Чан кивнул на чехол. — Там двадцать штук. Должно хватить. И вот еще... — он достал тактический нож в чехле, — на всякий случай. Соён молча пристегнула нож к поясу джинсов, спрятав под куртку. Патроны перекочевали в карманы. Шухуа поднялась с дивана, подошла к ней. В ее глазах читались страх и восхищение одновременно. — Соён... — тихо сказала она. — Береги себя. Пожалуйста. Соён посмотрела на нее, на Суджин, которая тоже подошла ближе, на Минни, которая как раз спускалась по лестнице, услышав шум, и, кажется, поняла все без слов. — Я вернусь, — твердо сказала Соён. — С ним. Обещаю. Она смахнула непрошеную слезу, которая все-таки скатилась по щеке, резко развернулась и вышла во двор. Дверь захлопнулась. Лязгнул замок. Все замерли, прислушиваясь. Сквозь шум дождя донесся звук заводимого мотора — мощный, рычащий, как зверь. Мерседес Соён взревел, фары на миг осветили мокрый двор сквозь щель в воротах, и через несколько секунд звук мотора начал удаляться. Она уехала. Дорога. 21:10 — 21:45. Дождь хлестал по лобовому стеклу, дворники работали на пределе, разгоняя мутную пелену. Соён вела машину быстро, но осторожно, вглядываясь в темноту пустых улиц. Город, который она знала как свои пять пальцев, превратился в декорации к фильму ужасов. Горели брошенные машины, их оранжевые языки отражались в мокром асфальте. В свете фар то и дело мелькали фигуры — шатающиеся, дерганые, неестественные. Они тянули руки к машине, но Соён лишь прибавляла газу, объезжая их по встречной полосе. Разбитые витрины магазинов. Перевернутый автобус на перекрестке. Чей-то чемодан посреди дороги, раскрытый, с вывалившимися вещами. И тишина — звенящая, тяжелая, прерываемая только воем сирен и редкими криками. На светофоре, который давно не работал, горела только красная секция — тускло, мигая. Соён проскочила перекресток и чуть не врезалась в группу зараженных, пирующих над чьим-то телом. Они подняли головы — белые глаза, черные рты — и бросились за машиной, но куда им против немецкого внедорожника. Сердце колотилось где-то в горле. Руки, сжимающие руль, дрожали. Но она ехала. Ради него. Хонджон-дон встретил ее хаосом. У входа в общежитие горела машина, освещая багровым площадку перед зданием. В этом свете метались тени — десятки, может, сотни зараженных, бродящих вокруг. Соён остановилась в квартале от здания, заглушила мотор и выскользнула под дождь. Ружье в руках, нож на поясе. Она двигалась быстро, прижимаясь к стенам, используя тени как укрытие. У входа в общежитие их было трое. Бывшие студенты, теперь — пустые оболочки с белыми глазами. Они стояли, покачиваясь, перед разбитой стеклянной дверью. Соён подняла ружье. Выстрел — одного сносит с ног. Второй поворачивается, шипит. Второй выстрел — попадание в голову, и он падает замертво. Третий бросается на нее, но она уходит в сторону, перезаряжая ружье на автомате, и добивает его прикладом, а потом — ножом, коротко и жестко, как учил отец Бан Чана на тех охотах. Кровь — черная, густая — смешивается с дождевой водой. Соён перешагивает через тела и входит в здание. Внутри — ад. Темнота, запах смерти, и этот звук — низкий, гортанный рык, доносящийся отовсюду. Она поднимается на первый этаж, стараясь ступать бесшумно. Коридор общежития освещается только аварийными лампами, мигающими красным. Она видит их — несколько фигур, бродящих вдоль дверей. Одна из них — в знакомой толстовке. Чанёль, сосед Феликса. Соён сжимает зубы и движется дальше, стараясь не привлекать внимания. Туалет. Обшарпанная дверь в конце коридора. Она добирается до нее, прижимается ухом — тихо. — Феликс, — шепчет она в щель. — Это я. Открывай. Щелчок замка. Дверь приоткрывается, и в щели появляется лицо. Веснушчатое, бледное, с разводами от потекших теней вокруг глаз. Взгляд затравленный, но в нем читается попытка держаться. — Нуна... — выдыхает он и бросается ей на шею, сжимая так, что хрустят кости. В его объятиях чувствуется не только страх, но и облегчение — она пришла, она здесь. — Тихо, тихо, — шепчет Соён, прижимая его к себе и чувствуя, как по щекам снова текут слезы. — Я здесь. Я приехала. Ты в порядке? — Теперь да, — голос его дрожит, но он выпрямляется, берет себя в руки. — Нужно уходить. Их там много. Соён кивнула, сжимая ружье крепче. — Идем. Держись за мной. Машина. 21:50. Они бегом пересекли площадку, прикрывая друг друга. Соён стреляла еще дважды, снимая зараженных, которые бросились наперерез. Феликс двигался быстро, четко, не мешая ей — танцевальная подготовка давала о себе знать даже в такой ситуации. Когда дверцы машины захлопнулись и мотор взревел, Соён разрешила себе выдохнуть. — Пристегнись, — скомандовала она, выруливая на дорогу. Феликс послушно пристегнулся, но продолжал смотреть на ружье, которое Соён заткнула между сиденьями. В его глазах — все еще красных, опухших — мелькнуло искреннее изумление. — Нуна... — выдохнул он, протягивая руку к оружию, но не решаясь коснуться. — Откуда у тебя... это же настоящее? Ты откуда такое взяла? — Потом объясню, — коротко бросила Соён, вглядываясь в темноту дороги. — Сиди тихо, дай выехать отсюда. Феликс кивнул и замолчал, но взгляд то и дело возвращался к ружью. Дождь хлестал по стеклам, дворники едва справлялись. Он сидел, вцепившись в сиденье, и пытался унять дрожь в руках. Они выехали из района Хонджон-дон и двинулись в сторону Ханнам-дон. Дорога постепенно становилась тише — здесь было меньше машин, меньше зараженных. Элитный район спал, спрятавшись за высокими заборами. Когда они проезжали мимо парка, Соён вдруг заметила, что Феликс тяжело дышит. Не от холода — от напряжения, которое наконец начало отпускать, смешиваясь с болью. Она прижала машину к обочине — здесь, на пустынной дороге возле парка, не было ни души. Фонари горели тускло, освещая только мокрый асфальт и редкие деревья. Ни зараженных, ни машин — только дождь и тишина. Она повернулась к брату. Он сидел, уставившись в одну точку перед собой, и по его веснушчатым щекам текли слезы. Он не всхлипывал, не рыдал — просто плакал молча, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Феликс, — тихо сказала она. — Нуна, они все... они все умерли, — голос его сорвался, но он продолжил, глядя прямо перед собой. — Чанёль... мы с ним вчера спорили из-за того, что он опять сжег мои тосты. Сказал, что я слишком много танцую и мало ем, и что без него я бы давно с голоду умер. А я сказал, что он как моя вторая мама, только бородатая. Он засмеялся и кинул в меня полотенцем. Он замолчал, сглатывая ком в горле. Соён видела, как он борется с собой — хочет разрыдаться, но не позволяет. — Хёнджун... он учил меня новым движениям. Говорил, что у меня талант, но надо больше работать. А когда я ошибался, он просто смеялся и говорил: «Ничего, щенок, научишься». А теперь... теперь они там, в коридоре, и это уже не они. Соён молчала, давая ему выговориться. — Я слышал, как Чанёль кричал. Он звал меня. А я не открыл. Я просто сидел и слушал, как он умирает. — Феликс резко выдохнул, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Что я за друг такой, нуна? Что я за человек? Соён взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. Он не сопротивлялся, но в глазах его была такая боль, что у нее сердце разрывалось. — Посмотри на меня, — твердо сказала она. — Ты не виноват. Ты слышишь? Ты не виноват. Ты сделал то, что должен был сделать — ты выжил. Им ты бы уже не помог. Они были мертвы в ту секунду, как их укусили. А если бы ты открыл дверь — ты был бы сейчас там же. Или стал бы одной из тех тварей. — Но я бросил их... — Ты не бросал. Ты не мог их спасти. Никто не мог. Это не твоя вина. — Соён гладила его по голове, чувствуя, как он постепенно расслабляется. — Это вирус. Это конец света. Здесь нет места героям, есть только выжившие. И ты выжил. Ради меня. Ради нас. И знаешь что? Чанёль и Хёнджун — они бы не хотели, чтобы ты погиб из-за них. Они бы хотели, чтобы ты жил. Чтобы ты танцевал. Чтобы ты помнил их и жил дальше. Феликс глубоко вздохнул, вытирая лицо. Слезы все еще текли, но он уже не трясся. — Я знаю, — тихо сказал он. — Просто... это так больно. — Знаю, — Соён сжала его плечо. — Но ты справишься. Ты сильный. Он кивнул, справляясь с собой, и вдруг перевел взгляд на ружье. — Так откуда оно все-таки? — спросил он, и в голосе его уже слышались привычные нотки любопытства. Соён усмехнулась, заводя мотор. — Мы едем в дом Бан Чана. Помнишь его? Старше нас, всегда в костюме ходит, такой серьезный. — Который тебя на охоту таскал? — Феликс наморщил лоб, вспоминая. — Ты еще рассказывала, что он тебя стрелять учил? — Именно. Это его ружье. Мы с ним три года подряд на охоту ездили. Я умею стрелять, и он это знает. Поэтому дал мне ружье, когда я сказала, что еду за тобой. — Офигеть, — выдохнул Феликс, с новым уважением глядя на оружие. — То есть у него дома целый арсенал? — Не арсенал, но кое-что есть. Он вообще предусмотрительный. — Соён усмехнулась. — Так что мы едем в безопасное место. Там сейчас еще несколько человек. Мои друзья. Они... они хорошие. — Друзья? — Феликс насторожился, но в глазах мелькнуло любопытство. — А кто именно? — Шухуа, Минни, Йеджи, Хёнджин, Суджин. И сам Чан, конечно. — Соён покосилась на брата. — Не бойся, они свои. Шухуа сегодня в метро такое пережила — закачаешься. А Хёнджин с Йеджи — близнецы, у них родители за городом, на связи нет. У всех своя боль. Феликс задумался, глядя в окно на проплывающие мимо руины города. — Значит, мы теперь все вместе? — тихо спросил он. — Да, — твердо ответила Соён. — Вместе. И это наш единственный шанс. Дом Бан Чана. 22:20. Когда дверь распахнулась и в гостиную влетела мокрая, уставшая, но живая Соён, все, кто был внизу, повскакивали с мест. А следом за ней, держась чуть позади, вошел Феликс. Он был выше сестры — его двадцать лет и танцевальное прошлое сделали его стройным, но жилистым, с широкими плечами и длинными ногами. Мокрые волосы прилипли к шее, одежда промокла насквозь, но в осанке чувствовалась привычка держать спину прямо — года тренировок не пропьешь. Глаза красные, опухшие, вокруг них разводы от потекших теней, но взгляд — цепкий, настороженный. Он быстро окинул взглядом комнату, оценивая обстановку, людей, возможные пути отхода. Привычка танцора — видеть сцену целиком. Тишина повисла в комнате. Все смотрели на него. — Вы только посмотрите, кто тут у нас, — раздался вдруг голос Хёнджина. Он отделился от стены, у которой стоял, скрестив руки, и быстрым шагом пересек комнату. Феликс слегка напрягся, но с места не сдвинулся. Хёнджин подошел вплотную и вдруг широко улыбнулся — той самой своей насмешливой улыбкой, в которой, однако, не было ни капли насмешки. — Живой, щенок? — спросил он и, не дожидаясь ответа, крепко обнял Феликса. — Молодец. Держался там? Соён за тебя чуть стены не разнесла. Феликс замер на секунду, а потом расслабился в чужих руках, чувствуя тепло и поддержку. В этом объятии не было фальши — только искренняя радость, что еще один человек выжил. — Я... я старался, — ответил он, и голос его звучал тверже, чем можно было ожидать. — Верю, — Хёнджин отстранился, но оставил руку на его плече. — Слышал про тебя. Феликс, да? Танцуешь, говорят? — Да, — Феликс кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то живое. — Современный танец, иногда хип-хоп. — Значит, свояк, — кивнул Хёнджин. — Потом станцуешь нам, когда все уляжется. А пока — держись рядом. Мы тут все в одной лодке. Минни, которая уже спустилась с Йеджи, подошла к Феликсу с теплой улыбкой. — Ты, наверное, замерз и проголодался? — мягко спросила она, поправляя челку. — Я как раз нашла на кухне чай и печенье. Хочешь? Феликс посмотрел на нее — красивую, загадочную, с большими глазами — и кивнул, чувствуя, как от ее голоса становится немного спокойнее. — Спасибо, — сказал он, и в его голосе слышалась искренняя благодарность. Шухуа и Суджин тоже подошли ближе, но держались чуть подальше, не желая давить. Шухуа поймала взгляд Феликса и улыбнулась — ободряюще, тепло. Суджин коротко кивнула, и в этом кивке читалось: «Ты свой. Добро пожаловать». Йеджи, все еще бледная после своей истерики, но уже успокоившаяся благодаря Минни, робко улыбнулась из-за плеча подруги. Ее лицо, обрамленное мягкими прядями, светилось теплом, и Феликс вдруг почувствовал — здесь его не обидят. И тут в гостиную вошел Бан Чан. Он только что поднялся из подвала, где проверял запасы, и теперь стоял в дверях, изучая нового гостя внимательным, цепким взглядом. Его строгий черный костюм был слегка помят, галстук ослаблен, но это ничуть не умаляло его внушительности. Феликс встретил его взгляд прямо, не отводя глаз. Он видел этого человека раньше — нуна иногда показывала его фото, рассказывала про охоту. Бан Чан вызывал уважение, но не страх. — Соён, — голос Бан Чана прозвучал спокойно, но в нем чувствовалась сталь. — Рад, что вы вернулись. Но ты знаешь правила. Соён напряглась, но кивнула. Она знала. Бан Чан подошел ближе, останавливаясь в паре шагов от Феликса. — Феликс, верно? — спросил он, и в его голосе не было враждебности, только холодная рассудительность. — Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Правда жаль. Но ты должен понимать: мы не знаем, как именно передается заражение. Новости говорят одно, но мы не можем полагаться только на них. Я обязан проверить, что ты не контактировал с зараженными. Что у тебя нет ран, через которые могла попасть кровь. Это не вопрос доверия к тебе или к Соён. Это вопрос выживания всех, кто здесь находится. Феликс сглотнул, но выдержал взгляд. — Я понимаю, — твердо сказал он. — Я не заражен. Я сидел в туалете, никого не трогал. Они стучали, но я не открывал. Никто меня не кусал. Проверяйте. Бан Чан кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Покажи руки, ноги. Феликс спокойно закатал рукава, демонстрируя худые руки в веснушках. Ни царапин. Потом, без лишнего смущения, приспустил джинсы ровно настолько, чтобы показать ноги до колен. Тоже чисто. Бан Чан внимательно осмотрел его, заглянул в глаза — проверяя, нет ли помутнения. — Хорошо, — наконец сказал он, выпрямляясь. — Чист. Прости за недоверие. — Все нормально, — Феликс пожал плечами, поправляя одежду. — Я на вашем месте сделал бы то же самое. Хёнджин тут же хлопнул его по плечу. — С характером парень, — одобрительно сказал он. — Мне нравится. Пошли, познакомлю со всеми по-человечески. Он увлек Феликса к диванам, где Минни уже расставляла чашки на журнальном столике. Йеджи, уже немного пришедшая в себя, заботливо пододвинула подушку. — Спасибо, — Феликс опустился на диван и с благодарностью принял чашку с горячим чаем. Руки все еще слегка дрожали — сказалось напряжение последних часов, — но он уже контролировал себя. Хёнджин сел рядом, закинув ногу на ногу. — Рассказывай, танцор. Где учишься? В какой студии? Феликс чуть расслабился, чувствуя искренний интерес. — Сейчас в университете, на хореографии. Но до этого был в студии «MOVE» пару лет. — О, серьезная контора, — Хёнджин присвистнул. — Значит, уровень у тебя приличный. — Стараюсь, — Феликс позволил себе слабую улыбку. Йеджи, сидевшая в кресле напротив, вдруг тихо спросила: — А ты никогда не хотел бросить? Танцы же это... столько труда. Феликс посмотрел на нее — на ее мягкие черты, на теплоту в глазах — и покачал головой. — Никогда. Это единственное, что помогает мне... ну, знаешь, когда все плохо. Ты просто танцуешь, и мир исчезает. Йеджи понимающе кивнула, и в ее взгляде мелькнуло что-то родственное. Минни суетилась рядом, подливая чай и пододвигая печенье. Шухуа и Суджин сидели напротив, тихо переговариваясь, но то и дело поглядывая на нового гостя с интересом. Соён стояла у входа, наблюдая за этой сценой, и чувствовала, как ком в груди наконец начинает таять. Ее брат был в безопасности. Он пил чай, общался с незнакомыми людьми, даже шутил. Живой. Рядом. Бан Чан подошел к ней. — Хорошая работа, — тихо сказал он. — Правда. — Спасибо, — выдохнула она. — И спасибо за ружье. Очень помогло. — Оставь себе пока. — Он кивнул в сторону Феликса. — Ему, наверное, тоже нужно будет защищаться, если что. Соён кивнула и наконец позволила себе пройти в гостиную, опуститься на диван рядом с братом. Феликс тут же придвинулся ближе, прижимаясь плечом к ее плечу. Мокрый, уставший, но живой. — Нуна, — шепнул он. — Я так рад, что ты есть. — Я тоже, щенок, — она чмокнула его в висок. — Я тоже. В гостиной стало на одного человека больше. Дождь все лил за окнами. Сирены все выли. Но в этой комнате, в кольце чужих, но уже почти родных людей, Феликс впервые за этот долгий кошмарный вечер почувствовал, что он в безопасности. Минни разливала чай, Йеджи заботливо пододвигала печенье, Хёнджин рассказывал какую-то байку про свои фотосессии, Шухуа и Суджин тихо переговаривались на диване напротив, иногда поглядывая на нового гостя с теплотой. — Добро пожаловать домой, Феликс, — тихо сказала Соён. И он улыбнулся — впервые за этот вечер по-настоящему. Потому что дом — это не стены. Дом — это те, кто готов рискнуть жизнью, чтобы спасти тебя.