Тиррская кровь

Миранда Кесил

Сорок три. Я смотрела, как уносят тела. Как целители, привыкшие к этому зрелищу, пересчитывают останки с бесстрастными лицами. Как всадники, которые должны были бы чувствовать хоть что-то, просто расходятся по своим делам, будто ничего не случилось. Сорок три человека переступили парапет. Сорок три человека, которых я видела живыми меньше часа назад. Сейчас их нет. Я стою на помосте, среди командиров крыльев, и чувствую, как эта цифра оседает на моих плечах, давит на грудь, застревает в горле. Я не знала ни одного из них. Не запомнила их лиц, не спросила их имена. Но это не делает их смерть менее весомой. «Не смотри на них», — тихо говорит Синдер. — «Ты командир. Командиры не показывают слабость». «Я и не показываю». «Ты стоишь, вцепившись в перила так, что они сейчас треснут. И смотришь на мёртвых так, будто ищешь среди них кого-то живого. Я выбрал тебя не за то, что ты нюни распускаешь». Я разжимаю пальцы. Заставляю себя отвернуться. Выпрямить спину. Принять то самое выражение лица, которое все привыкли видеть — холодное, равнодушное, командирское. Он опять вспомнил почему он выбрал меня. Внутри всё кипит. Это место высасывает человечность. Делает смерть настолько привычным явлением, что она перестаёт быть чем-то значительным. И я ненавижу себя за то, что начинаю привыкать. Что могу стоять здесь, на этой высоте, и смотреть, как уносят тела, не чувствуя ничего, кроме тупой тяжести в груди. — Миранда? — Ада появляется рядом, тихая, незаметная, хотя обычно она довольно таки громкая. — Начинают распределение. — Вижу. Я перевожу взгляд на выживших. Триста тридцать девять. Среди них — Гаррик и Ксейден. Живые. Целые. Гаррик смотрит на Алика. Принц стоит в десяти метрах от него, бледный, с трясущимися руками. Его только что отпустили целители, и он явно не ожидал, что его тоже заставят стоять здесь, наравне со всеми. Его взгляд мечется между командованием и Гарриком. В его глазах — унижение. И обещание. — Он опасен, — шепчет Ада, проследив за моим взглядом. — Алик Таури. Сын короля. Говорят, он уже поклялся, что меченые заплатят за сегодняшнее. — Пусть только попробует. — Миранда... — Я сказала — пусть попробует. Они в моём крыле, и я не позволю моему крылу развалиться из-за трёх недоумков. Ада замолкает. Она научилась понимать, когда со мной лучше не спорить. Начинается распределение. Комендант Панчек выходит вперёд. —Триста тридцать девять из вас пережили парапет и сегодня стали кадетами, — начал он с улыбкой опытного политика, жестом указывая на первакашек. Этот парень всегда много жестикулировал. —Хорошая работа. Сорок три кандидата с ней не справились. — прокричал Панчек, и его голос разнесся над тремя сотнями голов – – Вас будут испытывать те, кто старше, на вас будут охотиться ваши сверстники, и вами будут руководить ваши инстинкты. Если вы продержитесь до Молотьбы и вас выберут, вы станете всадниками.—вдруг его улыбка стала хищным оскалом, чего два года я не замечала, хоть каждый раз он и говорил одну и ту же речь. Начальство явно рассчитывало на то, что детей лидеров восстания не выберут. — И вот тогда мы посмотрим, сколько из вас доживет до выпуска. Как бы это прискорбно не звучало, но это чистая правда. Но каждый кадет первокурсник в этом дворе считал, что у него есть все необходимое, чтобы стать военной элитой и занять лучшую должность из всех, что может предложить Наварра своим детям, – стать драконьим всадником. – Преподаватели будут вас учить, – пообещал он, махнув рукой в сторону очереди профессоров, стоявших у дверей в академическое крыло. Здесь только не было профессора Эмитерио и майора Шильнеца, который проводил обычно боевой инструктаж – Но только от вас зависит, насколько хорошо вы будете учиться. Он ткнул в нас пальцем: – Обязанность поддерживать дисциплину лежит на ваших подразделениях, последнее слово всегда за командиром крыла. Если мне придется вмешаться… – Медленная, зловещая улыбка расползлась по его лицу. – Вы же не хотите, чтобы я вмешивался? А теперь передаю слово командирам крыльев. И если хотите услышать самый ценный совет от меня, то вот он: не сдохните. И Панчек ушел с помоста вместе со своим заместителем, оставив там стоять лишь нас, тех же детей, которые должны были управлять детьми Еримия Прил, девушка с черными волосами и голубыми глазами, являлась старшим командиром крыльев, так же является командиром Второго крыла. Её семья была приближенной к высшей военной элите и во время восстания были на стороне короля. Может быть именно поэтому её и выбрали. – Я Прил, старший командир квадранта и глава Второго крыла. Командиры секций и отрядов, займите свои места. Ада вместе с моим лучшим другом Келлом... Келлон Эшворд, темноволосый широкоплечий брюнет с голубыми глазами и светлой кожей, выше меня, но не на много, его рост составляет 185 см. Он тот человек которому я доверяю. Безоговорочно. На первом курсе только благодаря ему мы с Адой выжили, он помогал нам с спаррингами и владением оружия. Мы второем самые сильные в Четвертом крыле, и одни из самых сильных в квадранте. – Первый отряд! Секция Когтя! Первое крыло! – крикнула Еримия. Человек, стоявший ближе всех к помосту, поднял руку. Я не особо помню всех второгодок, только свой отряд и многих из своего крыла – Кадеты, когда назовут ваше имя, встаньте в строй позади командира своего отряда, – проинструктировала Прил. Девушку, которую назначили хранителем свитка вышла вперед и начала называть имена. Один за другим кадеты двигались из толпы к строю, скоро очередь дошла и до моего крыла. — Тэвис Гаррик, Четвёртое крыло, первый отряд. Моё крыло. Я знала, что так будет — начальство решило свалить всех меченых на меня, как на самую «надёжную». Ирония судьбы. Если бы они знали, кому именно они доверяли «Первый отряд под командованием Брендона Хейла», — отмечает Синдер. — «Хороший выбор. Хейл жёсткий, но справедливый. Он не позволит новобранцам травить меченых». «А если позволит?» «Тогда ты вмешаешься. Как всегда. Да и ты сама его учила, не недооценивай свои труды». Я сжимаю челюсть. Он прав. — Риорсон Ксейден, Четвёртое крыло, первый отряд. Конечно. Их не разлучат. Система, которая старательно разделяет меченых по разным отрядам, почему-то сделала исключение для этих двоих. Или кто-то вмешался. Я ищу взглядом Лилит. Она стоит на возвышении, среди Совета, и даже не смотрит в мою сторону. Но я знаю. Это её рук дело. — Таури Алик, Четвёртое крыло, первый отряд. Вот это уже интересно. Принц только усмехается во весь рот. Его щачисляют в моё крыло. В один отряд с Гарриком. Это не случайность — это приговор. Кто-то хочет посмотреть, что будет, когда ненависть и месть запрут в одной клетке. Я перевожу взгляд на Лилит. Теперь она смотрит на меня. В её глазах — ни тени эмоций. Только лёгкий, едва заметный кивок. «Справишься», — говорит этот кивок. «Ты должна». — Твою ж мать, — выдыхаю я так тихо, что слышет только Майкл, командир Третьего крыла, с которым из-за КВВ мы часто пересекались . — Что, ты видимо очень рада, что тебе такие прилетели?—он явно говорил с иронией —Я уже ненавижу это распределение. Они поставили детей лидеров восстания с сыном короля, как ты думаешь чем это закончиться? На это мой знакомый лишь усмехнулся. Распределение продолжается. Имена сыплются, как камни. Каждый кандидат получает своё крыло, свой отряд, свою судьбу. Я почти не слушаю — только отмечаю цифры. По сколько примерно новичков в отрядах. Когда построение закончилось Еримия посмотрела на меня. Я еле заметно кивнула ей. —"Синдер" —"Поиграем,Маленькая повелительница бурь?" Я иду к краю помоста. Каждый шаг — как удар сердца, каждый взгляд, устремлённый на меня, — как игла под кожу. Триста тридцать девять выживших. Триста тридцать девять пар глаз, в которых ещё теплится что-то, что они называют надеждой. Сейчас я её заберу. Но сначала — дам им то, за что они будут цепляться, когда всё пойдёт к чёрту. Я останавливаюсь на краю помоста, позволяя ветру трепать мои чёрные волосы. Впереди меня — будущие всадники. Между нами — тишина, такая густая, что её можно резать. — Вы живы, — говорю я, и мой голос разносится над двором, отражаясь от древних камней. — Триста восемьдесят два человка стояло на парапете сегодня утром. Триста тридцать девять из вас стоят здесь. Это не просто цифры. Это доказательство. Я делаю паузу, обводя взглядом ряды. — Вы не просто прошли по камню над пропастью. Вы посмотрели в глаза смерти и сказали ей: «Не сегодня». Вы слышали, как ветер выл у вас в ушах, чувствовали, как камень крошится под ногами, видели, как те, кто шёл рядом, срывались вниз. И вы продолжали идти. На поле начинаются вначале робкие, а потом и целый шквал довольных возгласов и аплодисментов. Они уже чувствуют себя героями. Наивные. — Ваши родители гордятся вами, — говорю я, и эти слова падают в тишину, как камни в воду. В моих глазах на секунду прорывается то, что не должно, когда обводы перимент я замечаю Ксейдена и Гаррика. — Не каждый способен на то, что сделали вы. Не каждый может переступить через страх и сделать шаг в пустоту. Вы доказали, что у вас есть мужество. Вы доказали, что у вас есть воля. Вы доказали, что вы не сдаётесь. Тут они уже не стесняются уже свистя и крича во всю глотку — Вы стоите здесь, — продолжаю я, повышая голос. — Вы живы. Вы уже сильнее, чем те, кто остался на камнях. Вы уже доказали, что достойны быть здесь. Что достойны называться кадетами. Кто-то выкрикивает что-то радостное. Они улыбаются. Они верят. Я даю им несколько секунд. Пусть насладятся этим чувством. Пусть запомнят его. Потому что сейчас я его заберу. За моей спиной начали раздаваться хлопки крыльев. Спустя пару секунд из замечаю не только я, но и наши дорогие первокурсники. В тот самый момент, когда они вроде бы должны были из-за большой скорости пролететь над нами драконы набрали высоту и остановились, после чего опустились на стену. —"Ну что моя милая ящерка, будешь пугать бедных детишек своим присутствием?" —"Не называй меня ящирецей. Маленькая повелительница бурь, иначе пожалеешь. Тебе повезло, что я в хорошем настроении из-за предстоящего шоу." Из строя Третьего крыла с громким криком выбежал курсант и бросился к каменной башне позади нас. Они обернулись, глядя, как он несется к огромной арочной двери в центре стены. Синдер открыл пасть. Огонь плеснул вдоль драконьего языка, а затем вырвался в сторону бегущего струей жуткого пламени. И тот превратился в кучку пепла на гравии, не успев добраться даже до тени убежища. По нашей связи прозвучал звук похожий на мурлыканье. —"Доволен? Дай теперь и другим поиграться, тем более у тебя ещё будут игрушки, в виде вэйнителей." —"Я более чем доволен." Другие драконы подожгли ещё пару-тройку кадетов, когда я заметила, что больше никто не бежал, я решила, что самое время закончить начатое. — А теперь, — мой голос становится тише, и аплодисменты затихают, потому что все хотят услышать, что я скажу дальше. — А теперь посмотрите на тех, кто стоит рядом с вами. Они оглядываются. Переглядываются. Не понимают. — Посмотрите на них, — повторяю я. — Запомните их лица. Потому что к следующему лету половины из вас здесь не будет. Тишина. Та самая тишина, которая бывает перед бурей. — Вы думаете, что самое страшное позади? — я усмехаюсь, и эта усмешка режет их по живому. — Нет. Парапет — это не самое страшное. Это просто вступительный взнос. Это проверка на то, есть ли у вас вообще право попытаться. А теперь начинается настоящее. Я делаю шаг вперёд, и тень от моей фигуры падает на первые ряды. — Вы прошли парапет. И что? — мой голос становится жёстким, рубящим, как меч. — Многие умерли на этом парапете, просто потому, что им не повезло. Некоторые из них может быть были сильнее, быстрее, ловче вас. Я обвожу взглядом побледневшие лица. — А вы? Вам повезло. Или вы оказались быстрее. Или сильнее. Или у вас просто ноги шире, чем у того, кто шёл рядом. Но везение закончилось. Здесь везение не работает. Я спускаюсь с помоста на одну ступень, приближаясь к ним. — Здесь каждый день — это бой. Каждый спарринг — это возможность остаться калекой. Каждая тренировка — это шанс не проснуться на следующее утро. Вы думаете, что драконы ждут вас с распростёртыми объятиями? — я указываю на стену, где сидят огромные тени. — Посмотрите на них. Для них вы — мясо. Корм. Добыча. Они сожгут вас, даже не заметив. Они растопчут вас, даже не почувствовав. Они выберут вас только в том случае, если вы докажете, что достойны стоять с ними на одном уровне. А доказать это почти невозможно. В толпе кто-то всхлипывает. Я не смотрю в ту сторону. — Нас не волнует, кто ваши родители, — продолжаю я, и теперь мой голос звучит как приговор. — Здесь нет принцев. Нет аристократов. Нет меченых. Здесь есть только кадеты. И все они одинаково близки к смерти. Я смотрю на Алика Таури. Он стоит в первом ряду, бледный, с трясущимися губами. Ебаный показушник, сейчас трясется от страха за собственную шкуру, прям и хотелось сказать Синдеру, чтобы он побольше на него смотрел. Его свита из трёх человек, которая как я понимаю уже успела образоваться, жмётся к нему, как к спасательному кругу. — Здесь нет поблажек, — говорю я, и каждое слово падает, как удар плети. — Нет скидок на происхождение. Нет прощения за слабость. Если вы не умеете драться — вы умрёте. Если вы не умеете думать — вы умрёте. Если вы надеетесь, что кто-то будет вас спасать — вы умрёте. И никто не будет по вам плакать. Я останавливаюсь прямо перед помостом, так близко к первым рядам, что они могут видеть каждую морщинку на моём лице, каждый шрам на руках. — Но, — я делаю паузу, и в этой паузе повисает всё напряжение мира, — но есть одно правило. Которое в кодексе, стоит на первом месте. Я обвожу взглядом всех сорок три человека. — Вы не трогаете своих. Тех, кто в одном с вами отряде. Вы можете ненавидеть друг друга до зубовного скрежета. Можете мечтать о смерти соседа каждую ночь. Можете клясться, что убьёте его, как только выйдете за ворота Квадрата. Но здесь, внутри, вы — одно целое. Если вы поднимете руку на своего — вы будете иметь дело со мной. Мой голос становится ледяным. — И поверьте, вы не захотите иметь со мной дело. Потому что я не буду разбираться, кто прав, кто виноват. Мне всё равно, почему вы это сделали. Мне всё равно, что он сказал, что он сделал или как он на вас посмотрел. Если вы тронете своего — я убью вас. Лично. Медленно. И никто не спросит меня, почему. Я выдерживаю паузу, давая этим словам осесть в их душах. — Добро пожаловать в Квадрант. Я разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. Тишина стоит такая, что я слышу, как бьются их сердца. Триста тридцать три сердца. Пока ещё.