I'll give it all again

«Почему ты так поступила с нами?» «Я ничем не была обязана. Никому» «Но он же твой сын, а я твой муж!» «Это лишь временная формальность, которую ты сейчас решаешь. Не так ли?»

«Пап, а где мама?»

«Уехала, сынок…»

«А когда мы ее увидим?»

Никогда

***

Ноги в черных туфлях пропитались влагой, пальцы неприятно трутся друг о друга. Галстук давит на шею, но не душит, а лишь раздражает чувствительную кожу, вызывая зуд и желание растерзать собственную плоть. В металлическом лифте мигает холодный и резкий свет, что царапает сетчатку и без того красных глаз. Табло, транслирующее этажи отстает, ибо если верить собственному счету в голове, проезжающий сейчас этаж седьмой, но никак не пятый. Минхо очень душно. Но вытесняют кислород из его легких вовсе не физические факторы. Он поглядывает на наручные часы и молится Всевышнему, чтобы следующие полтора часа прошли быстро. Он, кстати, не верующий. Почему он вообще должен после рабочего дня находиться здесь? У него нет лишнего часа, отложенных минут и запасных секунд. Он дорожит своим свободным временем, потому что знает, на что их тратить. Вернее, на кого. Дома его ждут. Его злит и раздражает, что для того, чтобы получить одобрение общества, он должен потакать ему. Он тут не по своей воле. Он мог отказаться, но на кону стояло все. Даже думать о рисках он не собирается, выбирая действовать во благо своего родного человека. Дома его ждет сын. Девятый этаж. Двери со скрежетом раскрываются, и он видит коридор, приглушенный тусклым светом. Вид не жуткий, но вызывает скептицизм во взгляде мужчины. Он подходит к стойке, за которой сидит взрослая женщина лет пятидесяти. Короткие волосы той завиты в мелкие кудри, которые на макушке сдавливают очки в красной оправе. Эта дама нерасторопно попивает что-то из своей ядерно-розовой кружки и даже не обращает внимания на приехавший лифт и на того, кто из него вышел. Подойдя ближе, Минхо замечает, чем она так увлечена. Судоку. Это «древнее искусство тишины», насколько известно самому мужчине, многим служит неким сеансом медитации. Все клетки и цифры — это не просто символы и ячейки, а утонченное наслаждение для ума. Минхо же это искусство не понимал. Как мозг может расслабляться, когда он буквально напряжен и вынужден думать и выстраивать гармонию порядка? Чтобы уметь наслаждаться этим гиблым занятием, стоит пройти все пути просветления и познания вселенной. Иначе вы будете вынуждены плеваться матами себе под нос и нервно стучать кончиком ручки о стол. Что, собственно говоря, он и наблюдает. — Да чтоб тебя! — воскликнула возмущения женщина и ударила рукой по стойке. Еще секундами ранее она спокойно попивала свой напиток, а сейчас хмурит брови и морщит нос. Прочистив горло, наконец-то удается привлечь внимание любительницы головоломок. — Здравствуйте. — улыбается натянуто он, смотря прямо в глаза. — Добрый вечер, а вы у нас… — Ли Минхо. — Ах, точно! Женщина быстро натягивает очки на нос, и волосы ее нелепо держат придавленную форму, не думая расправляться. Раньше он бы пытался сдержать улыбку от данного зрелища, но сейчас не было никакого ресурса на задор. Минхо стоял, опершись одной рукой о рабочее место дамы по имени Ким Джуын (судя по бейджу на ее рубашке цвета фуксии), и ждал, пока она закончит щелкать мышью по экрану рабочего компьютера. Напечатав что-то на принтере, она быстро чиркает по листу ручкой и протягивает его мужчине: — На всех галочках нужно поставить вашу подпись, мистер Ли. И он ставит. Даже не вчитываясь в белую бумагу, которая является не каким-то важным документом, а скорее просто формальностью, которую запрячут в глубины темного ящика и не будут вспоминать о ней, пока не придет время экспертизы ценности документов. Ким Джуын пробегается взглядом по листу и протягивает Минхо одну из копий вместе с брошюрой. — Теперь вы можете идти. — секретарша Джуын возвращает кружку в одну руку, а второй указывает в сторону. — Прямо по коридору, последняя дверь слева. Еще ничего не началось. Все ждут вас. Женщина улыбается искренне, но у Минхо на секунду напрягаются желваки из-за того самого ненавистного ему взгляда, которым его одаривают. Это была жалость. Чувство, нотки которого он то и делал, что замечал в глазах каждого второго на протяжении последних месяцев. Кинув сухое «спасибо», он идет по указанному маршруту и, прочистив горло, наконец-то срывает с себя бесящую ткань галстука и сует во внутренний карман пиджака. Оказавшись у нужной двери, он на минуту останавливается и пытается усмирить бушующие эмоции, что метались от раздражения до отчаяния. От злости до понимания. Он сделает это. Потерпит несколько недель, а потом он будет свободен. Они будут свободны. За дверью не было слышно голосов. Лишь его пульсация в висках была громче даже тех нескольких глухих стуков по железной двери. Он заходит в неяркое помещение, и взгляд сразу цепляется за десятки других. Точно таких же недовольных и в каком-то смысле потерянных. — Как я понимаю, Минхо? — мужчина в белом поло, заправленном в коричневые брюки, приподнимается со своего стула и смотрит на него, приглашая присесть на единственное свободное место. Оно было его. Спокойно себе ждало, чтобы после надолго приковать к себе человека. — Здравствуйте. — Ли под провожающие взгляды подходит и слегка кланяется, после чего только присаживается. Честно, даже не старается сделать дружелюбное выражение. Лицо с субтитрами позволяет прочитать его нежелание находиться здесь. Впрочем, не он один такой. Мимолетно оценив остальных в этой комнате, он замечает парочку людей со схожими с ним эмоциями. Но таких было единицы. Остальные же просто ощущали неловкость или, наоборот, предвкушали дальнейшие события. — Что ж, я рад, что мы все наконец-то в сборе. — с растянутыми губами в улыбке тот же мужчина в клетчатой рубашке осматривает небольшой круг, образованный из стоящих так стульев и сидящих на них людей. — Спасибо вам всем, что нашли время и пришли. Меня зовут Кван Суён, и я здесь для того, чтобы помочь нашему разговору быть комфортным и безопасным. Мужчина все говорил и говорил. Голос его ровный и убаюкивающий лился мимо ушей Минхо. Он разъяснял их цель нахождения здесь, скорее всего… А может, рассказывал о правилах поведения. Или просто читал стихи на неизвестном языке. Минхо было все равно. Он опустил взгляд на брошюру, которая была прикреплена к тому самому ненужному документу. «Центр психологической поддержки Гармония». На яркой обложке улыбалась семья: мама, папа и двое детей, запускающих воздушного змея на чистом лугу. Какая идеалистическая картинка. Минхо смотрел на нее и чувствовал ничего. Гармония. Воздушные змеи. Семейное счастье. Как скажете. Он перевернул страницу, и строки текста плыли перед глазами. Они улавливали лишь общие фразы по типу: «безопасное пространство», «проживайте эмоции вместе», «поддержка». Палец бездумно сгибал нижний угол глянцевой бумаги, пока он просто смотрел. Двигал глазами, создавая видимость занятости. Хорошо бы сейчас оказаться дома. Поужинать с Чонином и после сесть рядом с кроватью сына, читая его любимые сказки перед сном. Или принять душ. Господи, как же он мечтает облить себя тонной воды, смывая слой пота и раздражения. Хочется просто закрыть глаза в стеклянной кабинке в ванной и не думать ни о чем. Хотя бы пять минут. Внезапно он почувствовал прикосновение. Почти невесомое касание к локтю. Минхо дернулся от неожиданности и резко повернул голову направо. На него смотрела женщина с усталыми, немного испуганными глазами. Пучок на голове, простой серый свитер, руки нервно теребят край собственной кофты. Она молча кивнула вперед, на руководителя. Минхо перевел взгляд и увидел, как Суён теперь стоял в центре круга и смотрел прямо на него. Все еще с той же доброжелательной, немного извиняющейся улыбкой. — Извините, — мягко произнес он. — Я понимаю, вечер пятницы, все устали. Но может быть, вы все же присоединитесь к нам? — он возвращается на свое место. — Пожалуйста, можете представиться еще раз, чтобы мы все нормально познакомились. Никаких фамилий. Просто имя. Минхо чувствует себя идиотом. Словно школьник, которого учительница поймала за бездельем на уроке. Познакомиться? Смешно. Он даже имен остальных не запомнил, потому что не слушал. Он лениво вздохнул, сдерживая порыв закатить глаза, отложил брошюру на колени и выпрямился на стуле. — Я Минхо. Приятно познакомиться. И замолчал. Тишина повисла густая. На него смотрели десяток пар глаз. Какие-то любопытные, какие-то оценивающие. Минхо сжал челюсть. Чего они ждут? Аплодисментов? — Мне тридцать один, — добавил он, словно это могло удовлетворить их любопытство. Взгляды не исчезли. Женщина, что трогала его за локоть, смотрела с каким-то болезненным участием. А лысеющий мужчина напротив, в очках с толстой оправой, приподнял бровь. Суён мягко рассмеялся. Беззлобно, скорее даже ободряюще. — Кажется, нас кое-кто все же не слушал, — в голосе его не было упрека, только терпение человека, привыкшего к таким ситуациям. — Это нормально, правда. Первый раз всегда сложно. Но у нас есть небольшой ритуал. Чтобы нам было проще доверять друг другу, нужно представиться чуть подробнее. Например: «Я Минхо, отец-одиночка, и я здесь, потому что...» Ну, вы понимаете. Короткий, нервный смешок вырвался из горла Минхо раньше, чем он успел его подавить. Мужчина прыснул, дернул плечом, чувствуя, как непроизвольно напряглись мышцы спины. — Разве это и так не понятно? — сказал он резче, чем хотелось. Его колкость граничила с грубостью. — Раз я тут сижу, значит, все ясно. По их импровизированному кругу пробежался легкий шепот. Кто-то опустил глаза, а кто-то и вовсе уставился. Руководитель не изменился в лице. Все так же профессиональная доброжелательность, от которой уже начинало тошнить. — Я понимаю. Правда. Но это важная часть нашей работы. Для меня — чтобы я понимал, с чем именно мы работаем. Для вас — чтобы вы услышали себя со стороны. Иногда то, что мы носим внутри, становится легче, когда мы произносим это вслух. — он говорит, теперь обращаясь не только к Минхо, но и к остальным присутствующим. — Здесь безопасно. Все, что вы скажете, останется в этих стенах. Безопасно. Как же. Он сглотнул и так же посмотрел на всех людей, чьих имен не запомнил и чьи истории ему неинтересны. Хочется прямо сейчас закончить этот бред, встать и покинуть данный цирк. Но он вспомнил причину своего нахождения здесь. Дома ждет сын. Чонин — единственный человек, для которого он готов на все. Даже пойти по головам. Что он и делал уже долгое время, пока его таскали по все возможным судам и по различным кабинетам органов опеки. Он не сдавался по сей день, и именно поэтому сейчас находится здесь, в центре поддержки. На встрече, которая не принесет ему какой-то пользы, но которая должна обеспечить ему и его сыну приватность от вечных наблюдений. Он сложил руки в замок на коленях. Пальцы сцепились так, что побелели. — Минхо, — начал он, глядя в одну точку на полу. Голос его звучал глухо. — Мне тридцать один год. Я… отец-одиночка. Пауза. Слова застревали в горле, словно поперек вставшие палочки. — Я здесь, потому что... — он запнулся. Он здесь, потому что органы опеки следят за ним. Потому что если он не будет играть по их правилам, у него заберут сына. Потому что его предал человек, который, он думал, так никогда не поступит. Потому что он раздавлен и устал, но не может себе этого позволить, потому что у него есть тот, ради которого он это все делает. — …Потому что мне это нужно. — закончил он коротко, не озвучивая свои мысли. Суён мягко кивнул. — Спасибо, Минхо. Я рад, что ты с нами. И это «ты» не резануло слух. Он просто молчал, сжимая пальцы. Он сделал это. Теперь можно просто сидеть и ждать, пока это все не закончится. — Что ж. Давайте я еще раз повторю свои слова, чтобы все точно понимали нашу цель пребывания здесь. Все покосились на Минхо, а ему плевать, поэтому демонстративно закатывает глаза. — Это место — ваше пространство. Здесь нет правильных и неправильных чувств. Наша цель — не давать друг другу советы, а услышать и быть услышанными. Что бы вы ни рассказали сегодня — останется в этих стенах. И еще одно правило, — он поднял указательный палец вверх, — мы говорим только за себя. Не «ты должен», а «я чувствую» или «в моем случае это было так». Давайте попробуем? У нас есть примерно по пятнадцать минут на каждого, чтобы поделиться тем, с чем вы пришли. Кто хочет начать? Минхо внутренне сжался. Пятнадцать минут на каждого, а нас здесь… Он быстро пересчитал взглядом. Десять человек. Это почти два с половиной часа. Если повезет, то до меня не дойдет очередь, когда время истечет. Если повезет. — Я могу. — женщина, та самая в сером свитере, подняла руку и встретилась со взглядом Ли. Он позволил себе расслабиться на время, мысленно благодаря ее за смелость. Он снова уставился в брошюру, ничего не видя и не собираясь слышать. Он просто переждет. Монолог женщины лился тихо, прерывисто и сбивчиво. Она говорила что-то про мужа, который еще пятнадцать лет назад ушел к другой. Про детей, которые остались с ней и которых она воспитала. Но которые в конечном счете поступили с ней так же, как и муж. Про чувство вины, что не удержала их всех. Про свою пустоту в холодильнике и в сердце. На середине Минхо заставил окончательно отключиться слух и пустил свои мысли в другое место. В тепло маленьких ладошек в своей руке. В звонкий и высокий голосок. В запах детского шампуня без слез и в теплый свет от светильника, что будет освещать вечер, который ждет его дома. Потерпи. Ради него.

***

Понедельник. День, когда ситуации на дорогах походят на кровавую бойню в центре самого ада. Ещё чуть-чуть, и машины вместе с водителями начнут дымиться от нетерпения и вечного нажатия на клаксон. Будто этот сигнал разгонит ленту из точно таких же орущих автомобилей. Минхо опаздывает на родительское собрание, поэтому даже он готов поверить в этот бред. Оттого и жмет на гудок, нервно при этом постукивая пальцами по рулю. Черт. Он же даже отпросился пораньше с работы. И все равно не приедет к началу. Это значит, что он либо доберется до школы, когда все закончится, либо ворвется в середине, привлекая к своей фигуре все внимание мамочек и отцов, которые дружно обернутся на опоздавшего. Хотя кого он обманывает. Он и так бы магнитил к себе все взгляды. Ведь, как показывает горький опыт последних месяцев, людям интереснее наблюдать за чужой драмой, чем фокусироваться на важной информации о собственных детях. Чужая боль — лучшее шоу. Он клянется, что из всех жалеющих его выражений лиц, которые он наблюдал за это время, можно проложить путь от земли до солнца. А еще через месяц-другой — от солнца и до новой галактики. Преувеличивает. Но иначе он не мог еще выразить их количество. Наконец поток оживает, и через двадцать минут его машина паркуется у школьного двора. Минхо выключает двигатель и на секунду зажмуривается. Тишина после дорожного ада кажется болезненной. Он выходит из машины и быстрым шагом направляется ко входу, на ходу поправляя ворот рубашки — галстук он предусмотрительно оставил в машине. В коридорах школы тихо и пахнет вымытыми полами. И почему-то яблоками. Из-за закрытых дверей доносятся приглушенные голоса. Видимо, не только у класса Чонина сегодня родительский сбор. Заглянув в нужный ему кабинет, он извиняется за задержку и под понимающий кивок молодой классной руководительницы Со Юны присаживается на место рядом с другим выходом в конце класса. Он чувствует на себе чужие глаза, сжимает челюсть, но не подает виду, держа каменное лицо. Девушка у доски ничего особо важного не говорит. Лишь напомнила о скорых контрольных, поведала о школьных мероприятиях и дала некоторую информацию по очередным финансовым сборам. Типичное собрание, где главная цель, кажется, всегда одна: вытрясти побольше денег с родителей. В кабинете светло. Окна распахнуты, и легкий ветерок играет со шторами, раздувая их. Минхо смотрит на них и думает о том, что Чонину здесь, наверное, хорошо. Кабинет просторный, светлый и с удобными партами. Это важно. Это единственное, что важно. Он сидит, скрестив руки на груди, и отказывается кивать на каждое слово учителя, как это делают остальные. Он не кивает, но внимательно слушает, готовый в любой момент сделать все, что потребуют. Нужно подписать согласие на участие в каком-то мероприятии? Подпишет. Скинуться на ремонт крыши в спортзале? Без проблем. Провести с ребенком воспитательную беседу? Сомнительно, ведь его сын не проблемный и не конфликтный, но в любом случае, лишним не будет. Он сделает всё, только чтобы к нему не лезли. — Ох, и напоследок. — учитель Со достает из синей папки стопку листов и начинает обходить класс, вручая каждому родителю по рисунку. — Мы с ребятами на недавнем классном часе рисовали. Темой было: «Я и мои мечты». Каждый ребенок справился на ура. Они отлично выразили свои желания через творчество. Минхо смотрит, как родители принимают листы, как на их лицах расцветают улыбки, как они перешептываются, показывая друг другу каракули своих чад. Кто-то довольно кивает, а кто-то качает головой, сдерживая то ли яркое умиление, то ли порыв рассмеяться. Женщина раздает последний рисунок и замирает. Кидает сначала растерянный взгляд на папку, а после на Минхо. — Господин Ли. — начала она. — Чонин нарисовал замечательный рисунок, но я, кажется, оставила его в учительской. Не могли бы вы задержаться после собрания? Я схожу и принесу его. — Хорошо, я подожду. — у него странное предчувствие, но он соглашается подождать. Когда последний родитель покидает кабинет, Минхо поднимается со своего места и подходит к учительскому столу. Со Юна уже стоит там, все еще с той синей папкой в руках. — Господин Ли, — начинает она виновато. — Простите меня за эту маленькую ложь. Я соврала насчет учительской… — То есть? Минхо смотрит непонимающе, но прежде чем он еще что-то сказал, девушка достает из папки последний лист. — Я хотела поговорить с вами лично, поэтому решила не показывать его перед всеми… — вместо ровного белого листа она протягивает ему нечто, похожее на огрызок. Он берет это в руки и сначала не понимает, что он видит. Несколько кусков плотной бумаги были неаккуратно склеены с обратной стороны прозрачным скотчем. Линии рисунка разорваны, кое-где не сходятся, но, присмотревшись, все равно удается сложить общую картину. Он видит троих людей, которых сразу удается распознать. Первым делом он узнает себя. Чонин всегда рисует его в очках, хотя Минхо их носит только за компьютером или когда читает, но для сына это, видимо, главная папина деталь. Узнает и самого Чонина. Парнишка знает, что у него яркая улыбка до ушей. И узнает ее. Ее длинные волосы. Голубая блузка. Голубой — ее любимый цвет. Как и эта атласная голубая ткань. Чонин это помнит. Никогда не забывал. И нарисовал ее именно такой. Минхо думал, что его сердце давно было вырезано, но он все равно почувствовал очередной нож, воткнутый в эту тупую мышцу. Даже фантомные ощущения преследовали его каждый день. «Я и мои мечты» Ком в горле возрастает с каждой секундой, что он смотрит не на рисунок, а на мечты своего сына. На его надежду. Некоторые порванные линии склеенных кусочков проходят прямо на местах, где трое держатся за руки, и от этой картины становится еще хуже. Минхо поднимает глаза на учительницу. Та смотрит с болью, с сочувствием, от которого хочется зарычать. — Что произошло? — спрашивает он севшим голосом. Со Юна вздыхает, зачесывает свои волосы и жестом указывает на лист в его руках. — Мы рисовали на классном часе. Как я и сказала, тема была «Я и мои мечты». Когда дети закончили, я попросила каждого выйти к доске и рассказать о своем рисунке. Все выходили по очереди, все было хорошо. А потом... — она замолкает, подбирая слова. — Когда подошла очередь Чонина, он не встал. Просто сидел и смотрел на свой рисунок. Я подошла к нему, спросила, все ли в порядке. И тогда он... просто разорвал его. Прямо передо мной. На несколько кусочков и… — женщина говорила сбивчиво, набирая воздух в легкие после каждого слова. — …и выбежал из класса. Минхо слушает и чувствует, как внутри все рушится окончательно. Его мальчик. Его маленький мальчик, который не хочет показывать свою мечту, потому что она была разорвана так же, как и этот лист бумаги. — Я не стала сразу звонить вам, — продолжает она. — Мне удалось его успокоить. Мы поговорили, я объяснила, что рисунок можно склеить, что ничего страшного не случилось. Он... он очень переживал, Господин Ли. Плакал и говорил, что рисунок плохой, что он неправильный. — она снова замолкает, и в тишине кабинета слышно, как ветер шелестит шторами. — Я решила, что будет лучше сказать вам об этом лично, а не по телефону, когда вы на работе. Минхо медленно кивает. — Спасибо вам, — и это «спасибо» самое искреннее из слов, произнесенных им за последнее время. Но оно дается с трудом. Говорить что-либо вообще сейчас трудно. — Что успокоили его. И что все рассказали. Минхо снова смотрит на рисунок. На склеенные куски, но видит не очки на собственном лице или голубую блузку. Он смотрит лишь на самую прелестную улыбку, которую когда-либо видел. — Я хотела еще спросить, — голос девушки звучит все так же мягко, но теперь чуть настойчивее. — Господин Ли, вы... вы посетили ту встречу? Я про центр поддержки, о котором говорила вам. Ну конечно. Это ведь именно она ему «посоветовала» зарегистрироваться в этом центре. Только этот ее совет был с прозрачным намеком, что посещение подобного места станет плюсиком в его деле, который органы опеки возьмут на заметку. — Посетил. — отвечает коротко. — И как все прошло? — она наклоняет голову и смотрит прямо в глаза. Минхо хочет сказать: «Отвратительно. Унизительно. Бесполезно». Но вместо этого пожимает плечами. — Нормально. Учительница кивает. — Это хорошо. Правда, хорошо. Я знаю, это трудно — сделать первый шаг. Но вы не пожалеете, Господин Ли. Такие места действительно помогают. Я ручаюсь за эту программу. Мой тонсэн недавно подписал с ними контракт, и он рассказывал, как там все обстоит внутри и что это действительно хорошее место. Да и для органов... — Я знаю, — обрывает он мягко, но твердо. — Для органов это плюс. Вы уже говорили. Она замолкает, смутившись. Минхо складывает рисунок на четыре части и убирает в задний карман черных брюк. — Спасибо еще раз, учитель Со. За все. Я... Мне пора. Чонин ждет. Он кланяется коротко и направляется к выходу. — Господин Ли, — останавливает его голос. — Простите еще раз, что не сказала сразу про рисунок. Я правда хотела как лучше. Минхо задерживает взгляд на ее лице. Она не враг. Она просто пытается помочь. Все вокруг пытаются ему помочь. Только от этой помощи легче не становится. — Все в порядке, — говорит он. — До свидания. И выходит из класса.

Flashback

Ли вдохнул вечерний воздух так глубоко, будто вынырнул после долгого пребывания под водой. Прохлада обожгла легкие, но это было приятно. Он провел в той комнате почти два часа. Два часа, которые тянулись бесконечной резиной. Их задержали, не смея прерывать рассказ очередной одиночки. Он слушал обрывками, краем уха. Женщина в сером свитере плакала почти на каждой истории. А тот лысеющий мужчина в очках молчал всю встречу и только под конец выдавил из себя, что его жена погибла в аварии полгода назад. Минхо сидел как каменный. Смотрел в одну точку и пережидал, мысленно считая минуты до окончания всей этой бессмыслицы. Очередь до него не дошла. Когда Суён объявил, что время встречи пришло к концу, Ли едва не рассмеялся вслух от облегчения. Он поднялся одним из первых, коротко поклонился на прощание и вышел. Медлить он не стал, поэтому в машине сразу завел двигатель и поехал домой. Когда дверь квартиры открылась, в прихожей его встретил только горевший торшер — тусклый и желтый, создающий иллюзию домашнего тепла. Из гостиной доносился приглушенный звук телевизора. — О, Минхо~щи, вернулся! Как все прошло? — на пороге кухни показалась тетушка Кан. Невысокая, пухленькая женщина, в своем неизменном цветастом халате и с бигудями на голове. Она улыбнулась ему тепло и устало. — Нормально, — ответил он, разуваясь и вешая пиджак. — Чонин~и уже спит, — говорит, вытирая руки о полотенце. — Покормила его ужином — он чего-то сегодня плохо поел, хотя я даже его любимый хотток приготовила. — она неодобрительно качает головой. — А после ужина сказал, что устал, и попросился спать. Я его уложила. Уснул быстро, даже без сказки. Наверное, в школе вымотался. Рассказ о плохом аппетите насторожил, но он все равно чувствовал легкое облегчение. Он дома. И Чонин тоже. Спит себе спокойно в своей комнате. — Спасибо вам огромное, аджумма, — сказал он искренне. — Я даже не знаю, как отблагодарить. Что я могу вам предложить? — Ай, перестань! — отмахнулась женщина по-доброму. — Что я, соседу не могу помочь? Ты и так один справляешься. А Чонин у тебя золотой ребенок, с ним одно удовольствие сидеть. Ты иди, отдыхай, а я пойду к себе. Завтра рано вставать на рынок. Закрыв дверь за тетушкой Кан, в воздухе осталось лишь тиканье часов на кухне, да тихое бормотание из телевизора. Он первым же делом пошел к комнате сына. Ночник в виде зайца отбрасывал мягкий свет на кровать. Ребенок лежал на боку, поджав колени к груди, и обнимал свое одеяло. Минхо бесшумно присел у изголовья кровати, смотря самым нежным взглядом, который предназначен только для одного человека. И лицо его напротив было спокойное, расслабленное. Только брови чуть нахмурены. Отец не сдержался и протянул руку, слегка пощекотав место между бровями. Всего пару секунд — и сын уже улыбался во сне, без какой-либо хмурости. Минхо не знает, сколько просидел так, глядя на него. Но, поборов желание просидеть у кровати всю ночь, все же встал и тихо прикрыл дверь.

End of flashback

Выйдя из школы и уместившись на водительском сиденье, он не спешит заводить мотор. Минхо сидит и смотрит пустым взглядом на стену спереди через лобовое стекло. Смывая тем вечером горячей водой в душе остатки дня, чужие голоса, чужие слезы и чужую боль, он и не думал, что единственная боль, которая его по-настоящему волнует, была не замечена. Отсутствие аппетита у сына, о котором поведала тетушка, было оглушительным звоночком, который прошел мимо Минхо. Даже во время судебного процесса и когда отец сказал сыну, что мама его не вернется, он ел все так же. Он всегда любил покушать, и даже в грустные периоды ребенок предпочитал наедаться до отвала. А в тот день он даже отказался от любимых блинчиков и сказки на ночь. Я был там. Сидел в этом гребаном кругу, слушал чужие истории, считал минуты до свободы. А в это время мой сын… Сорвавшись, мужчина с силой бьет по несчастному рулю рукой, разрезая до этого царившую тишину парковки прерывистыми гудками и приглушенным рыком из машины. Обессиленный, он утыкается лбом в то же кольцо, что минутой ранее беспощадно колотил, и дышит. Тяжело, часто, но дышит. Секунда, пять, двадцать — и дыхание налаживается. Ли выпрямляется и достает из кармана рисунок, снова его рассматривая. Аккуратно, почти трепетно, он кладет его на пассажирское сиденье. Машина заводится. А вместе с ней и куча вопросов. Ответов на которые у него нет. Есть только дорога до дома и знание о разорванном сердце сына, которое нельзя склеить скотчем так же, как этот рисунок.