I'll give it all again

Беззаботная молодость — это прекрасно. Мы совсем не задумываемся о будущем. Когда вам восемнадцать, мир — это не поле для выживания, а бесконечная вечеринка, на которую вы пришли первым и уйдете последним. Воздух дурманит без всякого алкоголя и запрещенных веществ, потому что он просто есть. Потому что вы дышите. Потому что впереди — целая жизнь. Огромная, яркая, бесконечная, как вселенная. И она вся ваша. Вы шутите, смеетесь громче всех, танцуете до онемения ног и сбивчивости дыхания. Вы целуетесь с незнакомцами в потных и прокуренных клубах и считаете, что это нормально. Когда вам двадцать, вы уже знаете, что мир не бесконечен. Но вам плевать. Вы обжигаетесь, падаете, но встаете и снова бежите вперед. Потому что силы есть. Потому что утро обязательно наступит, а значит, будет новая тусовка, новые люди, новые поцелуи и новые приключения. Вы безрассудны, смелы, рискованны. Вы кричите, берете от жизни все, не задумываясь о цене, потому что уверены, что расплачиваться не за что. Цена для тех, кто поступает неправильно. Она для скучных взрослых. Для правильных и дотошных. Но точно не для вас. Когда вам двадцать три, вы все еще так думаете. До того момента, когда жизнь приходит за оплатой.

«Мам, пап, почему вы так поступаете со мной?»

«Ты сам разрушил свою жизнь.

Живи с этим вечно»

***

— Спасибо вам всем, что уделили время и пришли сегодня на нашу встречу. — руководитель Суён посылает всем свою дежурную улыбку и присаживается на стул. — Я предлагаю нам дослушать истории остальных, а после перейти к обсуждению новостей за прошедшие несколько дней. С пятницы прошло четыре дня. Может, у кого-то появились хорошие новости! Минхо сидит на том же месте, что и в прошлый раз. Та же комната, те же стулья, те же лица. Только теперь он знает, что женщину в сером свитере зовут Ёнсук, а лысеющего мужчину в очках — господин Пак. Знание имен не сделало их ближе. Он еще не прочувствовал их истории. Да и вряд ли получится. Своя вытрахала знатно, откуда у него ресурс на чужие? Сейчас с ним нет той самой брошюры, которая позволила бы ему создавать видимость занятости. Он ее целенаправленно взял, но забыл в машине. Вспомнил лишь когда увидел стопку таких же у администраторши. Попросить новую не решился. Мало ли та дама с красными очками подумала бы, что он всерьез заинтересован этой программой поддержки. Ему все еще здесь не нравится. Каждый скрип стула и каждый вздох соседей кажутся бессмыслицей, ритуалом, который придумали люди, чтобы чувствовать себя нужными. Минхо не нужны чужие уши. Ему нужно, чтобы его оставили в покое. После того случая с разорванным сердцемрисунком сына, он проглотил остатки своей гордости. Злость немного притупилась, уступив место чему-то другому. Усталости? Смирению? Он не мог подобрать слово. Но легче не стало. Психолог-руководитель продолжает говорить про важность доверия, что каждый имеет право молчать столько, сколько нужно. Все ему кивают и благодарят. А Минхо смотрит в одну точку на стене. Это галочка. Нас оставят в покое. Он слушает вполуха, как и в прошлый раз, сложив руки на груди. Иногда окружающие звуки настолько притупляются, что кажется, будто он может слышать чирканье ручкой по журналу с судоку по ту сторону двери. Что, конечно же, неправда. Голова тяжелая. Хочется закрыть глаза и вздремнуть минуток так пятнадцать. Когда Минхо вообще в последний раз нормально спал? До суда и развода у него не было времени на отдых из-за новых проектов, за которые он брался сам, только чтобы увеличить зарплату на несколько процентов. Чонина нужно было записать к стоматологу, поставить брекеты. Удовольствие не из дешевых, но когда отцу сообщили об этой необходимости, он даже не думал о проблемах с финансами. Еще один проект? Четвертый по счету, над которым он должен работать одновременно с остальными? Ничего. Справится. До этого же справлялся. Единственным минусом, и самым огромным, было то, что из-за дополнительных рабочих часов он заставал сына только в кровати, уже видящего третий, а может и седьмой сон. Ли уверен, что это были всегда сновидения с его обожаемым персонажем из аниме. Ну а кому он еще так ярко может улыбаться, пока спит? Уголок рта сам пополз вверх от этих мыслей. Но не успел он вернуть свою маску, как дверь в их зал открывается. Он не сразу обращает внимание — мало ли, может, опоздавший. Кинув быстрый взгляд на их круг, он хмурится, не обнаружив свободного стула. Все были на месте. Краем глаза замечает движение, и что-то заставляет его повернуть голову. В их «клуб» ворвался парень. Совсем молодой парень. На вид лет двадцать пять, может, чуть меньше. А может и больше. В наше время сложно угадать возраст человека. Минхо и сам не выглядит на тридцать один, поэтому когда новые люди узнают, что у него восьмилетний сын, они роняют свои челюсти на пол, не веря своим ушам и глазам. Светлые волосы новенького в этом помещении чуть взлохмачены, будто он бежал или просто неудачно провел по ним рукой перед входом. На нем была обычная белая футболка, сверху которой расстегнутая желтая рубашка в клетку и джинсы. Ничего примечательного. Просто парень. Еще один отец-одиночка? Не может быть. Да он скорее годится в сыновья тому же господину Паку. Только без залысины. Пока что. Минхо провожает его взглядом, пока тот не подходит к вставшему Суёну. — Господа, я бы хотел вас познакомить кое с кем. — мужчина кладет руку на плечо парня. — Это мой хубэ — Хан Джисон. Названный Хан Джисоном кланяется всем присутствующим — глубоко, как и положено младшему. После поправляет лямку своего черного рюкзака на плече и возвращает внимание к психологу. — Джисон у нас общественный деятель и активист. — продолжает Суён с гордостью в голосе. — Недавно стал частью нашего центра поддержки. Молодой, но уже очень перспективный. Если вы не против, он будет присутствовать на наших встречах, чтобы иметь представление, как все устроено изнутри. В дальнейшем планирует сам возглавлять подобные мероприятия, но пока набирается опыта у старших. Повисает пауза. Минхо ожидает, что сейчас начнутся вопросы, подозрительные взгляды. Может, даже кто-то выскажет недовольство. Новые уши никому не нужны, когда говоришь о личном. Но ничего из этого не происходит. Ёнсук первой расплывается в теплой улыбке: — Ой, какой молоденький! И уже психолог? Замечательно, замечательно. Пусть сидит, конечно! Господин Пак сдержанно кивает, поправляя очки: — Молодежь должна учиться. Одобряю. Кто-то улыбается, кто-то просто кивает. Атмосфера моментально становится почти дружелюбной. И не скажешь, что минутами ранее дама в желтом кардигане плакала, а все сочувствующе глядели на нее. Джисон снова кланяется — теперь уже всем по отдельности. В его движениях чувствуется легкая неловкость, будто он не ожидал такого теплого приема. Он быстро оглядывает комнату в поисках места, и взгляд его останавливается на углу, где стоит одинокий стул, чуть поодаль от общего круга. Менее удобный, чем у всех, но парень и не думает жаловаться. Умещается на нем и ставит рюкзак у своих ног. Все еще какое-то время следили за ним. За тем, как он достает блокнот и ручку, как поправляет ворот рубашки и как окидывает круг стеснительной улыбкой, будто извиняясь за свое присутствие. Минхо отворачивается первым. Новые уши. Отлично. Просто замечательно. Суён возвращается к своим обязанностям, предлагая продолжить с того места, где остановились. Вроде все возвращается к тому моменту, как пришел активист. Минхо все так же особо не слушает, смотрит в стену. Но теперь краем глаза подмечает присутствие в углу. Ему плевать, кто там сидит. Активист? Общественный деятель? Тц. Пусть сидит и строит из себя умного. Эти мысли могут прозвучать негативно, но это просто его новый отвлекающий фон. Ничего больше. Плевать ему на него по-настоящему. Проходит минута, другая. Кто-то уже докладывает новости прошедших дней. А Минхо лишь рад, что, кажется, про него и его историю забыли. — Он забавный, не так ли? Ли оборачивается на шепот возле левого уха. Крупный мужчина с ямочками на щеках и глазами-полумесяцами кивает в сторону угла, чтобы Минхо проследил за его движением. Ли не помнит этого мужчину. Ни за прошлую встречу, ни за половину этой он ни разу не обернулся в его сторону. А теперь этот тип вдруг решил заговорить? О чем-то таком? Одарив Джисона быстрым взглядом, Минхо лишь подмечает его заинтересованность в происходящем. Ничего особенного. О чем говорит этот парень на соседнем стуле и почему он вообще с ним говорит? — Не понимаю, о чем вы. — бросает он сухо и отворачивается уже к излюбленной точке на стене, в которой еще чуть-чуть и появится углубление от вечного сверления взглядом. Не проходит и десяти секунд, как его сосед по месту снова его отвлекает: — Посмотри внимательнее и не отводи взгляд. Минхо хмурится, но мужчину рядом его лицо с презрением никак не смущает. Он настойчиво просит проследить за фигурой в углу, что не особо нравится Ли. Выдохнув, он неохотно все же смотрит на парня, что активно что-то записывал в своем блокноте. Он на самом деле сидит очень тихо, будто боится привлечь к себе хоть малейшее внимание. Ох, знал бы он, что прямо сейчас за ним наблюдает две пары глаз. Блокнот у того на коленях, ручка вдруг замерла над страницей. Он смотрит на говорящего, и взгляд у него внимательный, сосредоточенный. Выглядит профессионально. Ли все еще не понимает, что должен был увидеть. Поэтому смотрит на мужчину рядом, а тот снова кидает короткий кивок, безмолвно говоря: «не отвлекайся». Господи, что за бред? Минхо смотрит со все так же скрещенными на груди руками. Смотрит и ждет. Просто чтобы этот чудак рядом отстал. И в какой-то момент взгляд парня случайно сталкивается с его. Активист вздрагивает. Буквально всем телом. Будто его охватил электрический заряд. Ручка выскальзывает из пальцев, с глухим стуком падает на пол и катится куда-то под стул. Звук получается неожиданно громким с минутной тишине комнаты. Он резко наклоняется, едва не слетев со стула, и начинает шарить рукой по полу. Находит ручку и выпрямляется. Щеки его моментально розовеют — то ли от прилива крови от такой позы недокреветки, то ли от смущения. — Простите, простите. — бормочет он, опуская несколько раз голову в поклоне, словно болванчик, что вызывает смех сразу у нескольких. Суён реагирует профессионально. Мягко улыбается и говорит: — Все в порядке, Джисон. Мы тут все свои, расслабься. Но Джисон не расслабляется. Нога его начинает дергаться, в нижнюю губу судорожно впиваются зубы, а взгляд мечется из одного угла блокнота в другой. Теперь Минхо понимает, о чем говорил этот крупный тип рядом. Хан еще несколько раз возвращался взглядом к Минхо, а тот даже и не отворачивался. Каждый раз парнишка резко отводил глаза, притворяясь, будто люди в круге перестали его интересовать, и вид из окна или же потолок — поистине завораживающее зрелище. Ли прыскает от его реакции. Он будто наблюдает за пантомимой. Не иначе. — Милый. — снова раздается рядом. — Что? — выдавливает Минхо. Мужчина пожимает плечами, все так же улыбаясь: — Я говорю: он милый. Стеснительный такой. Минхо нужна пара секунд, чтобы попытаться понять, издевается тот или нет. Но на лице соседа ничего, кроме открытости и простодушия, он не увидел. Ему нечего сказать. Он игнорирует его ремарку и возвращается к излюбленной стене. Все что-то продолжают обсуждать. Сейчас к разговору присоединился и этот сосед слева. Сколько это еще будет продолжаться? Наручные часы предательски медленно идут, будто издеваются над ним. Еще целых пятьдесят минут. Мысленно он уже едет домой, по пути заскочив в супермаркет за любимыми вкусностями Чонина. А может, лучше им вдвоем съездить в магазин? Они давно никуда не выбирались. Магазин — такое себе место для посещения с сыном, но все же лучше, чем ничего. Снова отвлекается от своих мыслей движениями в углу. Краем глаза замечает, как Джисон, видимо убедившись, что больше на него никто не смотрит, осторожно переводит взгляд с окна обратно на круг. И на секунду задерживается на Минхо. Как Ли это понимает? Ну, наверное, месяцы под наблюдением развили в нем ту самую чувствительность, о которой даже нейробиологи не говорят. Шестое чувство (в его случае скорее десятое) позволяет различать взгляды по весу, по температуре и по тому, в каком месте начинает зудеть под кожей. Что ж, если ему тут быть еще час, то почему бы не развлечься и не помучить бедолагу? Он поиздевается над ним, но не со злобой. Правда. Просто чтобы хоть как-то скрасить этот бесконечный вечер в компании чужих слез и чужих надежд. Несчастная стена этому Джисону еще спасибо скажет за то, что он перетянул на себя внимание. Минхо медленно поворачивает голову. Будто невзначай. Осторожно размял шею, посмотрел по сторонам. И взгляд его, словно случайно, цепляется за тень в углу. Очередной контакт. Ли уже ждет вздрагивания, быстрого опускания глаз, детского смущения. Но ничего из этого не следует. Джисон не отворачивается. Вместо того, чтобы смутиться и спрятаться в блокнот, парень вдруг чуть заметно дергает уголком губ. Едва уловимое движение, которое Минхо замечает только потому, что смотрит слишком внимательно. Интересно. Это была не улыбка. Скорее намек на нее. Будто не только Минхо забавляет эта игра в гляделки. Щеки его в очередной раз заметно румянятся, добираясь в этот раз до ушей. Но его, кажется, это перестало волновать. Он смотрит открыто. Чуть наклонив голову, но после опускает глаза в блокнот и начинает что-то писать. Минхо смотрит на его макушку, на светлые волосы, что закрывают брови. На руку, которая быстро выводит строчки. Под таким углом подмечает, что его щеки довольно крупные. Даже больше, чем у Чонина. Если у второго это детская округлость в пике активности, то у Джисона она не исчезла с возрастом. Глупость какая — думает Минхо и сам не замечает, как его собственные губы приобретают намек на улыбку. Серьезно. Поистине дурацкая ситуация: взрослые люди с проблемами, центр поддержки, психологи, а он сидит и играет с каким-то стажером в гляделки. Забавно, но давно в его жизни не было таких легких глупостей. Память теперь подкидывает картинки из прошлого — мутные, как старая пленка. Клубы, музыка, громкий смех. Он был таким же легким, дурашливым, готовым смеяться над любой ерундой. А потом в двадцать три все кончилось. Одним ударом. Одной новостью. Последующая череда черных полос не щадила: отказ от беззаботности, ссора с родителями, потеря друзей, вечный недосып и работа на износ. А когда вроде все наладилось — новый удар. Ее капризы, предательство, развод, суды, органы опеки, бесконечные бумаги, где он должен доказывать, что он хороший отец. Что он справится. Что он достоин. Никакого права на легкость. А сейчас какой-то незнакомый парень в углу смотрит на него, розовеет щеками и не отводит взгляд. И это глупое, детское переглядывание вдруг становится единственным теплым пятном в этом бесконечно сером дне. — Минхо~щи? — голос Суёна врезается в уши, как тонкая игла. Ли поворачивает голову и видит, что все смотрят на него. Что случилось? Уже вышло время? Он настолько ушел в свои мысли, что до этого тянущиеся минуты промелькнули так же быстро, как и разочарованный выдох из уст руководителя? — Вы опять нас не слушали. — Суён укладывает свои бумаги на колени, но лицо его без тени раздражения. — Извините. — прочищает горло Минхо и выпрямляется на стуле. — Все нормально. — мягко говорит психолог. — Мы закончили круг. Почти. Все поделились частью своих историй. Кроме вас. Тишина. Минхо обводит взглядом лица. Точно. Именно этого от него и ждут. Излить душу. Оголить сердце. — Ты не обязан, — добавляет Суён. — Можешь просто сказать, что не готов. Но если готов, то мы слушаем. — Нет, все в порядке. Я расскажу. Он собирается с мыслями. Тишина теперь чуть гуще, чем минутой ранее, но все терпеливо ждут. — Моя жена ушла полгода назад. — начинает он, и голос звучит глухо. Не от переживаний. Он даже не нервничает, говоря это. Он не будет вываливать все скелеты его темной семейной жизни, но соврет, если скажет, что произнесенное не впивается в горло колючками. — Оставила нас. Просто собрала вещи и ушла. Пауза. Кажется, даже господин Пак перестал перебирать свои четки в руке. — Не было измен. Ни с чьей стороны. Ей просто надоела семейная жизнь. О чем она прямо сказала. — он с усилием выдыхает через нос, переходя к самой нелюбимой части. — Я уже полгода пытаюсь добиться, чтобы ее вообще... — обрывает фразу, подбирая слова. — Чтобы она перестала числиться матерью. Юридически. Но пока победа только с разводом. Суд решил, что ребенок остается со мной, и это главное. А лишение прав... там нужны веские основания. Просто «ушла и не появляется» — недостаточно, оказывается. Он прыскает и замолкает. Незначительные колючки все же застревают в горле. — Больше нечего рассказывать. Суён кивает медленно. — Спасибо, Минхо. Это было очень честно. И снова все кивают, а кто-то даже говорит «спасибо, что поделился». Минхо уже привык к этому. Он сказанное заучил, как какую-то неправильную мантру. Столько раз ему приходилось рассказывать одно и то же. Все переключается с Минхо и возвращаются к беседе. За окном город все еще шумный, но уже медленно готовится к отбою. Люди едут с работы, с учебы, со встреч домой. Скоро и центр поддержки закончит рабочие часы, и все в этой комнате уйдут по своим делам. А кому-то и вовсе некуда идти. Даже если есть дом, но нет того, кто бы тебя в нем ждал, то и дома, считай, нет. Он не думает о Ёнсук — даме в сером свитере, которую бросили все и которая вернется в пустой дом. Не думает о несчастном господине Паке, что похоронил жену. Он думает о своем доме и о том, что его там ждет маленький человек, занимающий большое место в его жизни. Он опять перестает видеть и слышать все вокруг. Он не видит сгущающихся туч за окном. И не замечает подглядываний в свою сторону от своего странного соседа. Но краем глаза он все еще видит угол. И взгляд, который больше не играет в прятки.

***

— Оу, это не так работает, позволь я… Небольшой крафтовый стаканчик в руках Минхо был отобран крупным мужчиной, что на протяжении полутора часов сидел слева и периодически присоединялся к общему обсуждению. Ли наблюдает, как этот человек проворачивает некоторые махинации с водяным кулером. До его вмешательства Минхо вел некий бой с клапаном, отвечающим за холодный поток. Данный вид оборудования отличался от того, что стоит у него в офисе, и он уже мысленно приготовился пить теплую воду или вообще остаться с сухим горлом. — Спасибо, — кивает он, когда чужие руки ловким движением заставляют кулер подчиниться и протягивают ему наполненный стаканчик обратно. — Не за что. — улыбается широко, с теми самыми ямочками на щеках, которые Минхо успел заметить еще во время встречи. — Ты новенький, да? Ну, то есть… Тут многие впервые. Я имею в виду, присоединяешься к подобным программам? — Да. Второй раз здесь, — Минхо делает небольшой глоток. Вода приятно холодная, смывает противную сухость. — А, ну тогда понятно. — сосед опирается плечом о стену рядом с кулером, явно не собираясь уходить. — Я Бан Чан. Но можно просто Чан. — Минхо. — Знаю. — Чан снова улыбается. — Ты представлялся. Дважды, если быть точным. Минхо хмыкает, вспоминая свое первое представление. Неловкое, колкое, с дурацкой ремаркой про то, что и так все понятно. — Слышал, да? — спрашивает он без особого интереса, скорее чтобы поддержать разговор. — Слышал. — Чан пожимает плечами. — Ничего страшного. У нас тут многие сначала упираются. Я и сам в первую встречу молчал полтора часа, а потом вышел и сказал, что больше не приду. — И что изменилось? — Пришел снова. — мужчина смеется негромко, как-то по-доброму. — И еще раз. И еще. А теперь вот сижу тут и помогаю новеньким осваивать кулер. У Минхо на лице появляется тень улыбки. В этом Чане есть что-то располагающее. Может, дело в его открытости. — Кстати о новеньких, — Чан кивает куда-то за спину Минхо. — Как тебе наш активист? Ли оборачивается машинально в дальний угол комнаты, где у стола с разложенными брошюрами стоят Суён и Джисон. Руководитель что-то увлеченно рассказывает, жестикулируя, а Джисон слушает, склонив голову набок, и периодически кивает. Светлые волосы лезут в глаза, и он то и дело зачесывает их рукой. — На моей памяти такое впервые. — продолжает улыбчивый собеседник. — Я про стажировку будущих специалистов. Всегда только Суён вел встречи. Интересно даже посмотреть, как паренек будет справляться. Минхо смотрит на него с новым интересом. — Давно ты сюда ходишь? Чан заметно смущается. А Минхо думает, не спросил ли чего лишнего. — Несколько лет уже, — отвечает он тише. — Сколько? — Четыре. Минхо молчит. Просто смотрит на эту крупную и статную фигуру, которая контрастирует с открытой улыбкой и ямочками на щеках, и который только что признался, что торчит в группе поддержки гребанных четыре года. Четыре года… В голове не укладывается. Он сам здесь вторую встречу и каждый раз считает минуты до конца. А этот человек приходит сюда годами. Добровольно. Ли ничего не отвечает, предпочитая уткнуться в стаканчик. — Я знаю, — Чан усмехается, будто читая его мысли. — Звучит дико. Но иногда жизнь подкидывает такое, что справиться самому не получается. А здесь... здесь можно просто быть. Без масок. Без попыток казаться сильным. Да и про помощь новичкам я не врал. Тут многие либо неуверенные в себе, либо не готовые открываться. На них никто не собирается давить, но я не против поделиться своим опытом. Это влияет на переосмысление ситуации и в дальнейшем раскрепощает. — Ты поэтому со мной заговорил? — догадка об истинной цели Чана сама заселилась в сознании. — Решил раскрепостить, заговорить зубы, чтобы я в следующий раз выдал всю подноготную? — Ли приподнимает бровь и смотрит нечитаемым взглядом. — Боже, что…? Нет, нет. Ты не так понял. Бан вдруг нервничает, а Минхо фыркает и отворачивается, делая последний глоток. — Кажется, они нас обсуждают. Чан, все еще не придумавший, что ответить на прошлое заявление, поворачивается на кивок мужчины в сторону Суёна и Джисона, оценивает ситуацию и пожимает плечами: — Сомневаюсь. Суён обычно обсуждает только работу. Наверное, инструктаж проводит. — А если и обсуждают? — Минхо почему-то цепляется за эту мысль. — Ну и что? — Чан смотрит на него с легким удивлением. — Даже если так, то точно не в негативном ключе. С чего бы? — Откуда такая уверенность? Чан вздыхает, проводит рукой по волосам. Взгляд его становится чуть задумчивым. — Я Суёна знаю, — говорит он наконец. — Не первый год. Он не из тех, кто будет за спиной обсуждать. Если есть вопросы — скажет в лицо. А если улыбается и кивает — значит, все хорошо. Минхо открывает рот, чтобы спросить что-то еще, но в этот момент мимо них проходят двое. — Господа, мы уже уходим, — говорит руководитель, останавливаясь на секунду. — Увидимся в пятницу? Чан, ты как? — Буду, док. — улыбается тот и отсалютовывает. — Минхо~щи, — психолог поворачивается к нему. — Рад, что вы пришли сегодня. Надеюсь, вам было не слишком тяжело. — Нормально, — стандартный ответ. Суён понимающе кивает и идет к выходу. Джисон же не следует за ним, а задерживается на секунду. Кланяется сначала Чану, а потом и Минхо. Выпрямившись, глаза его на мгновение встречается с Ли. — До свидания, — говорит Джисон тихо и выходит следом за Суёном. Оба мужчины смотрят ему вслед. На то, как он поправляет лямку рюкзака на плече. И на то, как перед самой дверью оборачивается, будто проверяя, смотрят ли на него. Смотрят. Конечно, смотрят. Дверь закрывается. В комнате остается только Бан и Ли. — Ну что я говорил? — раздается голос рядом. — Что? — Он милый. — Чан кивает на дверь. — Правда ведь? Но мужчина не ждет ответа. — Ладно, мне тоже пора. — он хлопает Минхо по плечу по-дружески, будто знакомы они много лет. — Увидимся в пятницу, Минхо~щи. И еще… Прости, если заставил чувствовать себя неловко. Но я подошел только с дружелюбными намерениями. Береги себя. И уходит. В помещении холодная тишина. Только кулер урчит рядом, да за окном шумит вечерний город, равнодушный к тому, что происходит внутри этих стен. Слова Чана застревают в голове, как заноза. Четыре года человек приходит сюда, чтобы просто быть. Без масок. Без попыток казаться сильным. А сколько сам Минхо носит масок каждый день? Маска трудолюбивого работника. Маска мужчины, который справится со всем, потому что выбора нет. Маска, которую он надевает перед органами опеки, перед учительницей Чонина, перед соседкой, которая иногда сидит с сыном. А здесь, в этой дурацкой комнате со сломанным кулером и дежурными улыбками, ему предлагают снять их все.

***

В кабине лифта он смотрит на свое отражение в металлической стене — размытое и искаженное. Каким его видят они? Чан со своим четырехлетним стажем. Суён с его вечным пониманием. Секретарша с ее смешным увлечением судоку. Новенький Джисон с его этим… А, впрочем, неважно. Лифт останавливается, двери открываются, выпуская его в холл первого этажа. Тучи окончательно застелили небо. Он видел прогноз на ближайшие недели. Сезон дождей — не радостный период, но это все еще лишь очередная преграда, с которой он справлялся по сей день. В машине тепло. Он заводит двигатель и выезжает с парковки, вливаясь в общий поток машин. Впервые за долгое время он не нервничает из-за медленности движения на дороге. Он не спешит. Пробки не критичны, до дома от силы минут двадцать — достаточно, чтобы успеть обдумать новые мысли. Он расслабляется на сиденье, возвращаясь к разговору с Чаном. Цифра четыре в контексте годов для Минхо велика. Особенно если это касается посещения группы поддержки или чего-то подобного. Это дико, отчаянно и даже… жалко. Последнее больше подходит. Первые крохи небесных капель падают на лобовое стекло, а он не спешит включать дворники. Четыре года человек приходит в одно и то же место, садится на один и тот же стул, слушает одни и те же истории, рассказывает свою. Снова и снова. Значит ли это, что группа не справляется? Что Чан отчаянно надеется на облегчение, которое все не наступает, и это затянулось, превратилось в бесконечный круг? В зависимость от чужих слез и дежурных улыбок? Или это просто стало частью его? Как утренний кофе. Как привычки личной гигиены. Ритуал, хобби, мания. Как старая футболка, которую давно пора выбросить, но руки не поднимаются, потому что в ней уютно и знакомо. Что заставляет его возвращаться? Он не знает ответа. Пока что. Может, Чан поведает ему. Дождь усиливается. Капли теперь барабанят по крыше, стеклу и по капоту. Минхо наконец включает дворники. Их движения тяжелые, скрипучие. Один взмах, второй, третий. Вода рассекается под ними, открывая на секунду вид на чистую картинку, которая тут же снова мутнеет. Как и мысли. Как и чувства. Поворотники действуют сами. Как и руль, что свернул на обочину. Мир за стеклом поплыл окончательно. Фонари вдруг превратились в размытые желтые пятна, словно звезды, а фары встречных машин — в светящиеся кометы. Непогода шумна, весь транспорт обдают тысячи тысяч капель. Но ему тихо. Звук монотонный, убаюкивающий, бесконечный. Рука тянется опустить окно. Самую малость — щель не больше двух сантиметров. Но даже этого хватает, чтобы воздух бесцеремонно ворвался в салон. Поток — обжигающе холодный — забирается под ворот рубашки. Мурашки не заставляют себя долго ждать. Они ползут по загривку, опускаясь на плечи, и бегут ниже — по позвоночнику, окольцовывая талию. Минхо вздрагивает, судорожно вдыхая носом. Но окно не закрывает. Он, наоборот, откидывает голову и подставляет лицо ветру и влаге, закрывая глаза. Капли попадают на лоб, щеки, волосы. Освежающие, бодрящие и отчего-то соленые. Дождь может быть соленым? Аномалия, наверное. Настолько сильная, что из-за нее щиплет глаза и щеки. Он не вытирает мокрые дорожки с лица. Позволяет двум разным стихиям стекать вниз до подбородка и капать на рубашку. Позволяет себе просто сидеть и чувствовать. Ему так хорошо. И болезненно. Когда ключ зажигания делает оборот и вызывает рычание транспорта, мир за его пределами все еще мокрый и нечеткий. Но что-то точно изменилось. Минхо вытирает лицо и едет. Дорога ждет. Дом ждет. Чонин ждет. Как назвать его внутренний щелчок? Смирение? Принятие? Усталость? Или может первый шаг к тому, чтобы быть не только сильным для кого-то, но и живым. В первую очередь для себя. Как он может оберегать сына, когда сам нуждается в помощи? Что это за отец такой, который не может увидеть печаль в глазах своего ребенка, потому что собственная застилает и замыливает глаза похлеще дождя? «Здесь можно просто быть». Может быть. Может быть, получится.