I'll give it all again

Десять лет назад

Пока клуб дышит, его обитатели задыхаются, пытаясь перевести дух. Потные тела, сбитое дыхание и громкая пульсирующая музыка наполняют место, украшенное разноцветными огнями, что вспыхивают и гаснут, выхватывая из темноты то чью-то улыбку, то переплетённые руки, то чьё-то лицо, запрокинутое в экстазе. Минхо и Хёнджин были частью этой стихии. Они танцевали, прижавшись друг к другу, лбы соприкасались, дыхание смешивалось. Рубашка Минхо промокла насквозь, волосы прилипли ко лбу. Хёнджин был не лучше, но он улыбался, и улыбка эта передавалась и его парню. Они уже час в этом ритме, и хотелось бы вечность так двигаться, не думая, не помня, не зная ничего, кроме этого момента. — Передохнём? — крикнул Минхо, чувствуя, что лёгкие вот-вот откажут. — Давай! Они выбираются из толпы, протискиваясь между танцующими и пьяными, чьи руки скользят по их плечам и спинам. У бара тише. Музыка здесь из тяжелой и бьющейся превращается в фон. Минхо заказал обычную воду, посчитав, что если сейчас выпьет очередной коктейль, то повысит риск столкнуться лицом к лицу с заляпанным и отстойно пахнущим унитазом в не менее чистой кабинке. Он прислоняется к стойке, моментально к ней прилипнув. — Хорошо, — говорит он, отпивая из бутылки, и смотрит поверх неё на Хёнджина, который принюхивается к какому-то новому коктейлю ярко-синего цвета. Он вечно экспериментирует, никогда не останавливается на одном вкусе. Касается это не только напитков. Хёнджин всегда ищет что-то новое — музыку, движения в танцах, впечатления и способы рисовать. И Минхо нравится это в нём. Нравится, что рядом с ним мир не успевает стать скучным. Они вместе перепробовали кучу всего, и Минхо не думает, что когда-нибудь скажет «хватит». — Ага, — Хёнджин довольно зажмурился от удовлетворяющего его кисло-сладкого вкуса. Они помолчали, слушая музыку и восторженные крики позади них. — Сынмо не ответил? — спрашивает Хван, слизав сладость на своих губах и чуть приблизившись. — Нет, я проверял, — вопреки своим же словам, Минхо на всякий случай решает убедиться, что на его сообщение ответили. Но уведомления от друга не было. — Я не удивлён, — усмехнулся Хёнджин. — Этот зануда в жизни не согласится. Он теперь весь в учёбе. Наверное, трахается со своим гражданским правом, а мог бы подцепить одну из тех цыпочек за приватным столиком. — он указал головой в сторону, и Ли проследил за движением. За одним из приватных уголков сидела группа девушек в блестящих и разноцветных платьях, которые постоянно игриво посмеивались, когда мимо них проходили представители мужского пола. — Я слышал, девчонкам в наше время нравятся ботаны. Они верят, что за внешним занудством скрывается животная страсть. Минхо фыркает, возвращая взгляд на своих руки, что покоились на барной стойке. Смех вырвался сам, хотя со словами парня он не согласен. — Ну, в постели я этого придурка не проверял, — всё ещё улыбаясь. — Но занудой он точно не является. — Ты его всегда защищаешь, — недовольно бурчит его парень, подпирая стойку локтем одной руки. — Потому что понимаю, — снова глоток воды, который был сделан Минхо скорее просто ради действия, нежели чтобы утолить жажду. — Ты не знаешь, каково это — когда от тебя ждут. И когда твоя жизнь — не твоя, а родительский план. Он не договорил и нахмурился от собственных слов, что повлекли за собой воспоминания о тяжелом голосе отца, который кричал нравоучения, и образе матери, которая не плакала, но пыталась надавить на его совесть. «Мы не для того тебя растили» — слова, которые въелись в кожу и не хотели отпускать. Лёгкие только начали отходить от их беспорядочных телодвижений на танцполе, но Минхо почувствовал насущную необходимость снова их сдавить. Желательно тяжёлым никотиновым дымом. Хёнджин тоже замолчал. Он знает о его разногласиях в семье из-за его протестов и нежелании идти на поводу у родителей. Хван — единственный, кому Минхо рассказал об этом. Парень осторожно придвинулся и коснулся его плеча. — Прости, — сказал он тихо. — Я не хотел... — Ничего, — Минхо мотнул головой, прогоняя морок. — Давай сменим тему. Он поворачивается к Хёнджину, игриво прикусывает губу и подцепляет указательным пальцем ремень на его голубых джинсах. Не зачем нагнетать бурную атмосферу клуба его ссорами с родителями. К тому же не впервые они поругались, может, скоро помирятся. Парню всего двадцать лет. Двадцать! А родители ведут себя так, будто ему уже за тридцать и он провалил все дедлайны, которые они для него установили. Будто он должен был к этому возрасту стать кем-то великим — юристом или врачом, как они мечтали, или хотя бы человеком с «нормальной» профессией и «правильной» жизнью. Но ему двадцать. Он студент. Он иногда прогуливает пары, танцует в клубах до утра, спит до обеда и понятия не имеет, кем хочет стать. Разве это преступление? Разве в двадцать лет обязательно знать ответы на все вопросы? Может, когда-нибудь он наконец поймёт, чего хочет. А пока он в клубе. Его рука на чужом ремне. А в голове ни одной мысли о том, что будет через десять лет. Он возвращает себя в этот вечер, в это мгновение. — Раз уж мы завтра прогуливаем пары, — Минхо неглубоко проскальзывает пальцем под пояс и сразу чувствует чужую влажную кожу, что все еще не отошла от их беспорядочного трения на танцполе, — предлагаю сегодня нам... Договорить в моменте появившиеся желания ему не удаётся. — Эй, ты ведь Хёнджин? — незнакомый голос прозвучал звонко и радостно. В следующую секунду к ним подлетела девушка. Тёмные волосы с вплетёнными блестящими нитями голубого цвета рассыпались по её плечам. Глаза её горели и выделялись ярким макияжем, а улыбка сияла то ли от обильно нанесенного блеска, то ли от чего-то иного. — О. Ты! — Хёнджин округлил глаза и выпрямившись, направил указательный палец в её сторону, из-за чего Минхо пришлось убрать руку с его ремня. Хван тем временем расплылся в ответной улыбке. — Э… прости, ты ведь Д… Дж… — Джиа, — неловко смеётся она. — Точно! Давно не виделись. — Да потому что ты, засранец, перестал приходить в студию! — а вот это неожиданно. Минхо приподнял брови, смотря то на девушку, то на своего парня. Изначально показалось, будто эти двое очень плохо друг друга знают. Но она игриво ударила Хёнджина по плечу, словно это естественно для них, а тот отреагировал вполне себе спокойно. Пришлось поравняться с ним, чтобы привлечь внимание незваной особы. — Ах, а это что за красавчик с тобой? — она оценивающе прошлась по его фигуре. Он знает, что сейчас выглядит сексуально и в каком-то смысле пошло из-за мокрой рубашки, что прилипает к его телу. — Это мой хён и парень Минхо, — обнимая за талию, его притянули чуть ближе, и этот жест вызвал безумную реакцию внутри. — Я про него рассказывал на тренировках. Пришли вот развеяться. Улыбнувшись, Ли протягивает руку. — Джиа, верно? — Верно, — она пожимает его ладонь и задерживается на секунду дольше, чем нужно. — Рада наконец-то познакомиться, Минхо. Мы хоть с Хваном и не близки, но он о тебе столько рассказывал, что я чувствую, будто знаю тебя годами. — Взаимно. Он не смутился от её слов и заинтересованного взгляда. Она была яркой и бесспорно красивой. Но таких он видел много. — А ты какими судьбами? — продолжил Хван. — Работаю, — она машет рукой в сторону сцены. — Подтанцовка у диджея. Я, в отличие от некоторых, танцы не бросила! Хван наигранно закатил глаза. — Ничего я не бросал. Просто ушёл в искусство. А кисть и холст — это тоже своего рода танец. Только другой… — Тц, как скажешь. Пикассо, — теперь пришла очередь закатывать глаза девушке. Они начинали спорить, но Минхо чувствовал, что это не всерьёз. Джиа быстро вписалась в их компанию. Она рассказывала смешные истории, что успели произойти после ухода Хёнджина из студии и просто болтала без умолку. Они говорили долго. Джиа оказалась удивительно простой в общении. С ней легко говорить, легко шутить, легко находить общий язык. Она смеялась над шутками Минхо, подхватывала темы, которые он поднимал, и, кажется, понимала его с полуслова. Хёнджин даже взбунтовался, когда они негласно объединились и стали над ним незлобно подшучивать. Но потом Хвана окликнула другая копания парней, скорее знакомых из его университета и тот отошёл, оставив парня и девушку вдвоём. — Вы давно вместе? — спрашивает Джиа, помешивая своё безалкогольное мохито трубочкой. — Почти год. — И как он? — Лучший, — говорит Минхо, не задумываясь. Джиа смотрит на него внимательно, и в её взгляде мелькает что-то, чего Минхо не может прочитать. — Счастливый, — говорит она тихо. — Что? — Ничего, — она улыбается. — Просто рада за вас. Они ещё немного болтают. О музыке, о клубах, о том, как странно устроена жизнь. Ещё час назад они не знали друг друга, а сейчас ему просто хорошо в компании этой девушки, и он чувствует себя поистине легко. Это и была беззаботность. — Ещё увидимся, — сказал парень, когда танцовщице пришла пора идти. — Был рад знакомству. — Я тоже. Она уже было развернулась, но вдруг остановилась и посмотрела на него снова, с появившимся блеском в глазах. — Знаешь что, Минхо? — М? Улыбка её оголяет зубы и приподнимает щёки, из-за чего крупные глаза чуть сужаются. — Мне кажется, нас с тобой ждёт замечательная история дружбы.

***

Наши дни

Тошная серость суда встретила Ли Минхо ещё у самого крыльца. На протяжении последних месяцев он посещал судебные заседания, словно дачу во время отпуска. Только тут не тепло и дышится не легко. И отпуски для него — это экзотический феномен. Сегодня было не просто тяжело. Было по-настоящему страшно. Последняя надежда не гаснет внутри, именно с ней он заходит в зал, но моментально стынет на месте, замечая её. Бывшая жена сидела на скамье ответчиков. Выглядела она... спокойно. Ни следа раскаяния, ни тени сомнения или волнения. Просто женщина, которую вызвали в суд по неприятному вопросу. Она сидела в деловом сером костюме, волосы аккуратно собраны, а нюдовый макияж на лице, чтобы в лишний раз не привлекать к себе внимание, — точно не присущая для неё позиция. Ну прямо воплощение серьёзности и правильности. Минхо отвернулся и проморгался, будто пытался растворить её образ с сетчатки глаз. Смотрел куда угодно — на стены, на судейское место, на секретаря, который что-то печатал за своим столом. Только не на неё. Сынмин вывел его из транса прикосновением к плечу: — Сядь и дыши. И он послушался. Сел и постарался стать камнем, который не двигается и не показывает эмоций. Заседание потихоньку начиналось. Все уже заняли свои места, ассистенты перестали носиться с документами, и гул присяжных прервался, когда в дверях показалась главная судья по их делу. Минхо прикрыл глаза. Как жаль, что он единственный свидетель своей бури внутри. Хочется кричать и отбиваться от чертовщины, происходящей в голове и сердце, но он выдохнул. Медленно и тяжело. И когда снова разлепил веки, перед всеми в этом помещении предстал привычно стойкий, рассудительный и непоколебимый мужчина.

***

Сынмин говорил уверенно, как и всегда. Адвокат был поистине профессионалом своего дела. Это давно не тот придурок из давних воспоминаний Минхо, который при знакомстве пролил ему на кроссовки пиво и не удосужился извиниться. Хёнджин тоже не отставал. Хван давал показания спокойно и говорил всё чётко, хотя Ли периодически ловил его обеспокоенный взгляд. Мужчина рассказывал о переписках, о встречах с ответчицей, о том, как она открыто смеялась над Минхо и принижала его. А она тем временем лишь закатывала глаза и цыкала языком. Адвокат защиты пытался парировать. Требовал доказательства неподдельности переписок, прямые улики. Спрашивал, точно ли не наговаривает свидетель на женщину, которая просто хотела «немного свободы». Но Ким держал удар. Он подготовился и достойно отбивался всеми выписками, заключениями от экспертов и свидетельствами. В Корее при разводе дети чаще всего остаются с отцом. Так все говорят, и так пишут в статьях. Но реальность, как всегда, оказалась сложнее. Суды не торопились отдавать детей кому-то одному. Минхо с его ситуацией прямой пример. В стране кризис, рождаемость падает, и власти цепляются за каждую семью, за каждый брак и возможность сохранить хотя бы видимость нормы. Лучше пусть двое ненавидят друг друга, но живут под одной крышей и производят налогоплательщиков, чем разбегутся и оставят государство с дырой в демографии, которая будет только разрастаться. Мужчина знает, что свое счастье — не приоритет. Но он никогда бы не посягнул на жизнь других. А системе плевать. Благополучие жителей — не приоритет. Приоритет — цифры в отчетах. Ли в этом убеждался с каждым отказом, каждой отсрочкой и новой проверкой. Следя за работой своего адвоката, Минхо игнорирует внутреннюю дрожь и позволил той маленькой, но яркой надежде увеличиться. — Ваша честь, — вдруг сказал Сынмин, привлекая внимание судьи. — Сторона истца ходатайствует о вызове дополнительного свидетеля. Эти показания имеют прямое отношение к делу и в очередной раз дадут характеристику настоящей личности ответчика. Минхо дёрнул его за манжет пиджака в непонимании, а Ким лишь бросил короткое «доверься». Брови естественным путём нахмурились. Довериться? Как он может, когда не было никакого обсуждения о новом свидетеле? Могли бы ввести Минхо в курс его дела, чтобы таких неожиданных стечений обстоятельств, застающих врасплох, не всплывало. Но времени на замешательство нет. Минхо отпустил сомнения и просто… доверился. Доверился старому другу. А он вообще имеет право думать о нём как о друге? У них всё в прошлом. Даже в своей голове Ли колеблется и решает не называть Кима подобным образом, чтобы в лишний раз не путать себя. Судья кивнула: — Разрешаю. Дверь открылась, и в зал вошла женщина. Минхо не сразу узнал её. Но когда дама с короткой стрижкой и аккуратной укладкой подошла ближе и повернулась лицом к залу, в памяти вдруг щёлкнуло. «Хэй, привет! Я подруга Джиа — Вонхи. Мы вместе с ней в клубе танцуем. — Большеглазая брюнетка широко улыбнулась ему и протянула свою миниатюрную ладошку». Точно. Та самая подружка по клубу. Тоже танцовщица. Бывшая, что половину процесса сидела, как и Минхо, не проронив ни слова, дёрнулась на своём месте, и её глаза округлились. — Вы серьёзно? — вырвалось у неё громко и со смешком. Судья подняла голову, строго посмотрев поверх очков. — Ответчик, прошу соблюдать тишину в зале суда. — Вы смеётесь? Что она вам сейчас наплетёт? Вы её не знаете, а я... — Ответчик! Ещё одно замечание — и вы будете удалены из заседания. Она усмехнулась и ткнула языком в щёку, надменно посмотрела на бывшую (судя по реакции) подругу и скрестила руки на груди. Даже показания Хёнджина её так не волновали, хотя мужчина свидетельствовал с вескими аргументами против неё. Девушка на звонких каблуках приняла присягу и начала говорить. Сначала немного нервно, но быстро взяла себя в руки и дальше просто констатировала факты. — … Джиа запала на него и хотела заполучить любой ценой. А беременность хоть и не входила в её планы, но она решила использовать её как инструмент. И у неё вышло… — свидетельница сделала паузу, — но её не устраивала сложившаяся ситуация. Она всегда была только подругой для Минхо. Она постоянно мне жаловалась, что он её не любит, что он не уделяет ей внимания как женщине. Что почти не спит с ней… Вонхи сказала всё, что знала, поэтому судья и адвокат поблагодарили её, но когда девушка уже хотела покинуть свое место, Минхо краем глаза увидел, как адвокат бывшей жены склонился к ней и та что-то быстро зашептала, после чего на её лице расцвела злорадная улыбка. Она посмотрела прям в глаза Ли и он сглотнул, отгоняя липкие и страшные догадки. Рука адвоката противоположной стороны поднялась вверх: — Ваша честь, у стороны защиты есть вопрос к свидетелю. — Прошу, — дала добро женщина в мантии. Защитник бывшей неторопливо поднялся, поправил пиджак и подошёл к свидетельнице. — Госпожа Чхве, вы ведь были близкой подругой ответчицы долгие годы? Вонхи кивнула. — Да. — И вы утверждаете, что были в курсе её переживаний по поводу их отношений с истцом, верно? — Я слушала её, всё так. — Тогда, возможно, вы знаете ответ на простой вопрос. — адвокат сделал паузу, давая тишине нарасти. — Почему за восемь лет совместной жизни, живя бок о бок, у истца не появилось ни малейшей симпатии к женщине, которая не только родила ему сына, но и, объективно говоря, является очень привлекательной? Вонхи замерла. Как и Сынмин с Минхо. И, скорее всего, Хван, что сидел где-то в зале среди присяжных. — Я... — она запнулась. — Я не знаю. Наверное... чувства — это вообще сложно... — Сложно? — перебил адвокат мягко, но настойчиво. — Но вы же сами только что рассказывали, как хорошо знали ситуацию. Как ответчица делилась с вами самым сокровенным. Неужели за все эти годы вы ни разу не задумались, почему истец остаётся холоден к женщине, которая подарила ему семью? — Я... Свидетельница занервничала ещё больше, чем когда только начала давать показания. Минхо услышал, как из рядом сидящего вырвалось короткое «блять» на выдохе. Сам он сильнее сжал челюсть. — Может быть, ему нравился кто-то другой? — мужчина прищурился. — Может, вы знаете то, что могло бы объяснить эту холодность? Сынмин резко поднялся: — Ваша честь, протестую! Вопрос не относится к делу и носит провокационный характер! Личная жизнь моего доверителя не имеет значения для... — Протест отклонён, — перебила судья, даже не взглянув в его сторону. — Свидетельница может ответить. Желваки на лице Минхо шевельнулись. Он посмотрел на бедную Вонхи, которая явно не ожидала такого поворота. Она теребила край блузки, облизывала пересохшие губы. Взгляд её метался между адвокатом, судьёй и Минхо. — Я... — голос её дрогнул. — Я правда не знаю, нравился ли ему кто-то... — Госпожа Чхве, — адвокат сделал шаг ближе. — Вы под присягой. Лжесвидетельство — это уголовное преступление. Я спрашиваю ещё раз: вам известно что-то, что могло бы объяснить отсутствие интереса истца к своей бывшей супруге? Вонхи опустила голову. А когда подняла и посмотрела прямо на Ли, в её взгляде было что-то похожее на сожаление. — Ещё до их отношений он… — тихо продолжила давняя знакомая, но в спокойном зале всё было слышно отчётливо. — Д-Джиа говорила мне, что Минхо... Ли прикрыл глаза, задержав дыхание. — …гей. Последнее слово прозвучало громче, отчётливее, словно выстрел. Пуля правды, предназначенная для его головы. Он только услышал, как кто-то из пожилых присяжных удивлённо выпалил: «Ах!». Минхо сжал кулаки под столом. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось исчезнуть. Потому что он не думал, что это всплывёт. Он сам, сука, забывал, что он гей. Восемь лет он был просто отцом, просто работягой, просто человеком, который тащит на себе всё. А теперь это слово прозвучало здесь, в этом холодном зале, и разрушало ту хрупкую надежду, которая только начала теплиться. — Спасибо, вопросов больше нет, — адвокат удовлетворённо кивнул и сел. Внимание судьи — и не только — устремилось на Минхо. — Истец, это правда? Он взглянул на Сынмина. Тот едва заметно покачал головой, призывая к осторожности. Но врать было бессмысленно. Слишком много свидетелей. Слишком много правды, которая уже выплеснулась наружу. — Да, — сказал он твёрдо. — Это правда. По залу пронёсся настойчивый шёпот. Кто-то заерзал на месте, защита бывшей и она сама довольно переглянулись. А судья и её ассистент активно начали делать пометки. Сынмин вскочил: — Ваша честь, прошу протест! Сексуальная ориентация моего доверителя не имеет отношения к делу! Речь идёт о способности выполнять родительские обязанности, и за восемь лет он доказал эту способность не словом, а делом! У нас есть свидетельства от учителей, от соседей, от врачей — все подтверждают, что ребёнок окружён заботой и любовью! — на одном дыхании выпалил Ким. — Я ознакомлена с этими свидетельствами, — спокойно ответила женщина в мантии. — Тогда прошу учесть, что факт, не влияющий на качество воспитания, не может быть основанием для отказа в иске! Судья подняла руку, останавливая его. — Я поняла вашу позицию, адвокат Ким. — Она посмотрела на Минхо. — Истец, вы можете пояснить, как ваша... личная жизнь соотносилась с воспитанием сына? Минхо сглотнул и встал, поправляя пиджак. — За все восемь лет, — начал он, глядя прямо перед собой, — у меня никого не было. Я был верен бывшей жене вплоть до решения суда расторгнуть брак. Я не думал об этом. Я вообще ни о чём не думал, кроме сына. Здоровье Чонина, его школа и его счастье — вот чем я жил последние годы. Если бы вы спросили меня, гей я или нет, — он невесело усмехнулся, — я бы, наверное, не сразу вспомнил. Потому что это не имело значения. Добавить ему было нечего. В зале стало особенно тихо. Даже присутствующие приверженцы традиционных ценностей не нашлись с очередным удивлённым вздохом. Судья сделала очередную пометку в своих бумагах, а у Минхо только глаз дёргался с каждым ей выведенным символом. — Спасибо, истец. — она наконец оторвала взгляд от письма и взглянула на него. — С учётом вновь открывшихся обстоятельств и представленных свидетельств, суд назначает дополнительную проверку условий жизни ребёнка. Органы опеки проведут беседу с несовершеннолетним, ещё раз оценят его психологическое состояние и условия проживания. Следующее заседание состоится через две недели, когда будут готовы результаты проверки. Молоточек стукнул. — Заседание откладывается.

***

Минхо и адвокат шли по коридору, пока первый не остановился, прислонившись к стене. Сынмин что-то говорил, размахивая руками, он слышал, но не желал вникать. — Минхо! Он поднял голову. Хёнджин почти бежал к ним, расталкивая прохожих. Лицо его было бледным, сильно контрастируя с чёрными волосами и таким же пиджаком. — Минхо, прости, — выдохнул он, оказавшись рядом. — Прости, я не знал... я не думал, что она... если бы я знал, что она про это скажет, я бы не предложил её как свидетеля. У неё были свои личные счёты с Джиа, и она так быстро согласилась выступить против неё, что я… — Хёнджин, — Минхо остановил его жестом. — Замолчи. И тот замер. — Ты не виноват, — продолжил он, выдохнув и проведя рукой по волосам. Сейчас бы покурить. — Это я виноват, — вмешался Ким. — Я всегда держал мысль, что факт о твоей ориентации рано или поздно всплывёт. Мы с Хваном репетировали даже, как избегать вопросы про то, как вы познакомились и кем являлись, чтобы не врать под присягой, но и не договаривать правду. Я взвешивал все за и против перед тем, как записать Чхве Вонхи в список свидетелей, проводил с ней беседу и мы также договорились всячески избегать этой информации, но я не думал, что нас в конечном счете прижмут к углу. Сынмин снял очки и прислонился спиной к стене, зажмурив глаза, сдавливая переносицу пальцами. — Перестаньте, — сил у Минхо не было даже на разговоры. — Ты не знал. Никто не знал. Хочется, чтобы они замолчали. Все они. Чтобы перестали искать виноватых там, где вины не было. Чтобы оставили его в покое — не потому что он злился, а потому что сколько можно? Если он — отец, который восемь лет растил сына, знает все его болезни, все его страхи, всех любимых героев — если он не может доказать, что достоин... То как это могут сделать другие? Кто-то из его давнего прошлого, кто совершенно не знает его сейчас. Или те, кто приходит раз в месяц, заполняет бумажки и уходит. Те, кто видит Чонина пятнадцать минут, задаёт дежурные вопросы и ставит галочки. Как они могут решать, кто достоин, а кто нет? Как они смеют смотреть на его жизнь и говорить, что этого недостаточно? — Но это снова отсрочило вердикт! — не унимался адвокат. — Опять эти проверки и разговор с Чонином... — Ким. Довольно. Двое мужчин смотрели на него обеспокоенно и сожалеюще. И вот снова они. Эти ненавистные взгляды, полные жалости. Они постояли немного. — Пойдём, — сказал наконец Сынмин, отлипая от стены. — Тут надо решить, что дальше. Удалось выдавить из себя лишь краткий кивок и направиться к выходу. Хёнджин остался позади, но Минхо не обернулся. Не хотел. Остановившись на крыльце, голова сама поднялась к небу — ясному и светлому. Редкие расплывчатые облачка спокойно себе плыли, будто ничего не случилось. И когда он снова стал таким сентиментальным и чувствительным к окружению? Когда стал искать во внешних признаках знаки? Может, в тот день, когда незнакомый школьный психолог сказал, что он замечательный отец, потому что приготовил уродских осьминогов. Он видимо знал, что не в красоте и аккуратности дело. Жаль, не все это понимают. А может, в тот вечер, когда Джисон сидел на пассажирском сиденье, трясся и смотрел на дорогу. Притих, боясь в лишний раз двигаться и переживая за то, насколько сильным будет мокрый след на сиденье от его промокших вещей. Но его скованность и неловкость не стали преградой для благодарственного взгляда, когда Ли включил обогреватель. Он тоже это понимает и замечает? Видит, какой Минхо на самом деле? Видит его мягкую натуру под слоем тяжёлых лет? Сентиментальный, — подумал он с горечью. — Когда я успел вернуться к себе прошлому? Он, который не плакал, когда уходила жена. Который держался и не сломался, когда родители отвернулись. Который тащил на себе всё. А теперь стоял и ждал, что кто-то там, наверху, подаст ему сигнал. Но небо молчало. Оно просто было. Как всегда. Оно молчало. Не указывало. Не винило. Не жалело. Это и есть знак?

***

Сказали бы пару месяцев назад тому мужчине, который в первый день ехал в лифте и раздражался только от одной мысли о нахождении в центре поддержки, что совсем скоро он привыкнет, найдёт здесь хорошего друга, одного белого бельчонка и его будет всё более-менее устраивать — он одарил бы их не верящим взглядом и, развернувшись на пятках, пошёл прочь, ибо слушать этот бред он не намеревался. Но вот он здесь, сидит напротив бельчонка, который, кстати, уже не белый, а каштановый. В прошлый понедельник Джисон пришёл в группу с новым цветом волос, что заставило всех дам ахнуть и засыпать его комплиментами о том, какой он хорошенький. И он действительно был хорошеньким. Хотя Ли будет ещё долго вспоминать тот образ одуванчика. Самый разговорчивый сегодня был мужчина, сидевший в левой части круга от Минхо. Монсу — отец двоих подростков, который пришёл в группу после того, как жена ушла к другому. Он был обычно тихим, но сегодня что-то в нём надломилось. Его старший сын начал обвинять его в разводе и вчера даже назвал «никчёмным отцом». Голос его дрожал, и Минхо мысленно посочувствовал не крупному мужчине, который сейчас сидел с наполненными слёз глазами и казался еще меньше. Неосознанно он задумался, что бы ощутил, если бы Чонин однажды сказал ему подобное. Он представил, как голос сына, который сейчас шепелявит из-за брекетов и называет его «папой-котом», произносит это слово. «Никчёмный». Это просто фантазия, но он уже ощущает это призрачное чувство полного распада. И он думает, что в этот момент собрать себя он уже не будет пытаться. — Монсу~щи, — сказал Джисон мягко, намереваясь поддержать его. — Мне кажется, ваш сын не хотел вас обидеть. Дети часто говорят то, что не думают, когда им больно. Он просто... — Да что вы понимаете? — перебил активиста Монсу, чей голос прозвучал неожиданно резко для всех. Парень замер. — Вы молоды, у вас нет детей, — продолжал он с болью, которая искала выход хотя бы в словах. — Откуда вам знать, что чувствует отец, когда собственный ребёнок называет его никчёмным? Что вы можете мне посоветовать, а? Минхо видел, как изменилось лицо Джисона. Сначала он просто замер, открыв рот, но так и не нашёлся со словами. Он побледнел, но шея его начала медленно приобретать красный оттенок. Суён уже открыл рот, чтобы что-то сказать. Скорее всего, чтобы напомнить бестактному человеку, что такое поведение здесь не приветствуется, но Минхо его опередил. — Хватит, — сказал он. Монсу поднял на него удивлённые глаза. — Минхо~щи, я... — Я сказал, хватит. — он смотрел в упор. — Вы сейчас выплёскиваете на него свою боль, потому что вам больно. Я понимаю… — не договорил он, только чтобы поправить себя, — Все здесь это понимают. Но это не даёт вам права говорить такие вещи. После суда пошли дни проверок, дни звонков, бесконечных бумаг и снова ожидания, которое всегда тянулось медленно, несмотря на то, что время стремительно бежало вперёд. Органы опеки приходили трижды. В первый раз для того, чтобы осмотреть квартиру. Женщина в строгом костюме ходила по комнатам, заглядывала в шкафы, проверяла холодильник, задавала вопросы, которые Минхо казались то ли абсурдными, то ли унизительными: «У ребёнка есть отдельная кровать?» «Есть. Но он часто спит со мной». «Это нормально для его возраста?» Минхо сжимал челюсть, но отвечал спокойно. Он научился казаться спокойным. Потому что дерьмо происходит. По этой причине они сидят здесь. Но вместо того, чтобы понимать друг друга, этот человек с неаккуратной стрижкой срывается на Джисона, который тратит своё время на то, чтобы помочь и поддержать их весь жалкий круг. — Но я говорю правду, — мужчина сжал челюсть. — Он молод, у него нет детей, как он может знать... — А вы откуда знаете, что у него нет детей? — снова перебил Минхо. — Он вам лично это сказал? Он здесь в качестве поддержки, и если уж вы сидите на этом стуле и жалуетесь, то примите её и будьте благодарны. В комнате витающий воздух стал вдруг давящим для всех. Среди наступившей тишины послышались сразу несколько тяжёлых вздохов с разных сторон, а кто-то и вовсе прочистил горло. Это был господин Пак. Минхо это понял по сопровождающемуся звуку перебирания чёток. — Я не знаю, — сказал мужчина, из-за которого вся атмосфера их ставшего дружелюбным клуба испортилась, и в голосе его появилась вина. — Прости, Джисон~щи. Я... я не хотел. Я сорвался на вас. Джисон кивнул и натянуто улыбнулся. — Всё нормально, — сказал он тихо. — Вы правы. Я не знаю. И не могу знать. — Так это и происходит, Монсу. — сказал руководитель. — Вы в порыве отчаяния и злости выплеснули свою боль на Джисона, но сейчас понимаете, что погорячились. Тоже самое и с вашим сыном. Он подросток, он мог быть более жесток в своих словах, потому что гормоны в перемешку с горечью оказываются сильнейшим коктейлем обиды. Но ваш сын, в отличие от нас с вами, возможно, ещё не научился признавать эту вину. Он просто злится. На вас, на мать, и может, на себя. И пока он не выплеснет эту злость до конца, он не сможет сделать первый шаг. А вам остаётся только ждать и быть рядом, даже когда больно. Даже когда хочется крикнуть в ответ. Потому что если отвернётесь вы, то кто тогда останется? Старший психолог смотрел на мужчину мягко, и тот, кажется, стал понимать и принимать свою временную реальность, которую изменить под силу только ему. Больше ни Джисон, ни этот мужчина не проронили ни слова. Все видят поникшее состояние активиста, но не всем видно, как Хан уходит в себя, как закрывается. Как каждый новый вздох даётся ему с трудом.

***

Встреча закончилась, но Джисон не уходил. Сидел на своём месте, сцепив пальцы, и смотрел в пол. Люди расходились. Чан и Суён о чём-то увлечённо разговаривали у выхода, но постепенно и их голоса стихли где-то в коридоре. Минхо же почему-то тоже не торопился. Сначала просто смотрел на застывшего Хана, а после, поняв, что пялится, взял оставленный Чаном на его стуле буклет и развернул его. Шелестящий звук вывел парня из транса. Оглядываясь по сторонам, Джисон проморгался, поняв, что все уже ушли. Обратив внимание на Ли, он прочистил горло и встал, чтобы подойти к столу с различными стендами их центра и такими же буклетами, как у мужчины в руках. Хотелось подойти и спросить, всё ли в порядке, но за последнее время Минхо сам избегал взаимодействий с парнем. И он думает, что Хан это тоже заметил. Встречи проходят всего несколько раз в неделю, но изменившееся поведение старшего сложно было не заметить, особенно с того ужина в ресторане, после которого они поладили и возможно даже сблизились. Они почти всегда находили минуты до и после встреч, чтобы поболтать о мелочах, не имеющих особого смысла. И мужчина даже чаще стал предлагать подвозить Джисона до дома. Но у Минхо были причины для избегания. Ему было неловко. Говоря о проверках органов опеки, стоит отметить важную деталь — они приходят неожиданно не только касаемо времени, но и места. Если во второй раз они пришли опять к ним домой, чтобы побеседовать уже с Чонином, то третий их визит был здесь. В группе поддержки. Они пришли без его ведома. Хотя они не обязаны были ему вообще что-либо сообщать. Суён не вдавался в подробности разговора с ними, но заверил нервного отца, что всё хорошо и ему не о чем беспокоиться. А ещё они говорили с Джисоном. И эта новость отчего-то его разозлила больше, чем вторжение в квартиру или допрос сына. Что парень им сказал — не спрашивал уже сам Минхо. Ему попросту было не по себе от того, что Джисона вовлекли в это всё. Это дела Минхо, они не должны были его касаться. Он бы хотел его отгородить от всего дерьма, что лилось на него последние месяцы. Но теперь даже встречаться взглядом с Ханом было… смущённо. Спасибо, что они хотя бы до Чана не добрались. Хотя сам Бан был возмущён этим. Мужчина заявил, что поведал бы им о старательном отце, который предпочтёт быть в поту и рисе, но сделает причудливых зверей из еды. Чан говорил так, будто описывал собственного друга, и это, наверное, было действительно правдой, а не его желанием так думать. — Джисон, — абсурдно избегать парня. Хан ему нравится, и он бы хотел завести ещё одного хорошего друга, как Чан. Пусть он и смотрит на него не как на австралийца, но о большем он и не мечтает. Тот повернул голову и улыбнулся, когда Ли подошёл к столу. — Хён. Ты ещё здесь. — Ты тоже. — А, я… — Хан взял стопку цветастых бумаг и поднял их. — Мне тут надо разобраться кое с чем. Минхо смотрел то на него, то на руку, что сжимала листы. Он ничего не говорил, продолжал смотреть, стоять рядом и не лезть с вопросами. Улыбка с лица Джисона сошла сама от его молчания. Видимо, понял, что ему не поверили. — Я тебя подвезу, — сказал буднично Минхо. Джисон же поднял брови. — Не нужно. Не хочу тебя напрягать. — Ты не… — Ли вздыхает. — Ты не напрягаешь. Его увиливания от контакта с Ханом были замечены даже Чаном. Друг как-то спросил, не случилось ли чего тогда в ресторанчике. Ли заверил, что всё в порядке, а его резкое желание отойти позвонить или сходить в туалет, когда к ним в разговор вклинивается Джисон, — лишь удивительное стечение обстоятельств. Парень скептически скользнул взглядом с его лица вниз по фигуре, потом с нечитаемым выражением отвернулся к столу и сказал: — Правда? А мне показалось, что какая-то недосказанность висела между нами. Джисон говорил спокойно, скорее осторожно. Как будто боялся спросить напрямую, но и молчать больше не мог. Минхо старательно подбирал слова: — Знаю, я мог выглядеть последнее время немного… странно. Но никаких недосказанностей. Просто снова неудачный суд, и я просто… — Хён, — рука Хана естественно легла на его плечо, и он проследил за движением взглядом, после переводя его на лицо напротив. — На самом деле, ты не обязан оправдываться. Я всё понимаю. Поэтому не нужно. — Ладно… Джисон поджал губы, убрал руку и отвернулся, снова начав бесцельно перебирать макулатуру. Фантомное касание всё ещё теплилось на ткани белой рубашки, пробираясь к коже Минхо. Давно его тело не реагировало на подобные прикосновения. И даже натянутая и фальшивая улыбка этого парня казалась ему всё ещё привлекательной. — Это из-за проверки? — спросил Хан и кратко посмотрел на него. Пора бы держать в голове, что он психолог и не глупый человек, поэтому может видеть людей насквозь. А Минхо не нравится, когда смотрят в душу, поэтому он невольно кривится. Но рядом стоящий этого не увидел. — Типа того. — Типа того, — отзеркалил шёпотом Джисон. — Я предполагал, что дело в них, но не стал спрашивать. Знаю, что это может казаться неловким, но не переживай об этом. Мы с Суёном были не против сказать пару добрых слов о тебе. — Всего пару? Я думал, достоин хотя бы десятка. Сбоку послышался сдавленный, вызывающий мурашки смех. — Десятка? Хён, ты себя переоцениваешь. Минхо уже хотел ответить что-то такое же колкое, шуточное и несерьёзное, но передумал. — Я сказал, — продолжил активист мягко. — что ты стараешься для сына и, несмотря на трудности, не сдаёшься. Этого достаточно? Он смотрел на то, как Хан сгибает край бумаги, уже будто не стараясь делать вид, что занят, и вдруг понял: это естественно. Вот так разговаривать с ним. Словно они знакомы давно и знают друг о друге всё. Что было совершенно неправда. Может, Джисон и знает о Минхо чуточку больше из-за его редких откровений в группе, но вот о молодом психологе мужчине почти ничего неизвестно. — Откуда ты знаешь, что я именно такой? — искренне поинтересовался он. Хан пожимает плечами. — Просто вижу. Вижу твою борьбу и… любовь к сыну. Это ведь всем видно, разве нет? Не всем. Таких людей Минхо может посчитать на пальцах одной руки, и вот теперь придётся разжимать вторую для ещё одного, который тоже увидел. Снова не дождавшись ответа от задумавшегося мужчины, парень добавил: — В любом случае, ты хороший отец. И хороший человек. И те, кто этого не видят, просто не заслуживают твоего внимания. Ли сглотнул, прежде чем позволил словам с трудом выйти из горла. Ему нужно знать, что сказанное парнем — это настоящие его мысли о нём. — Ты правда так думаешь? — вышло хрипло и возможно отчаянно. — Правда. — Тогда, может, всё-таки дашь себя подвезти? — Минхо возвращается к привычному стабильному тону. — А то мы тут уже полчаса стоим, а ты всё с бумажками возишься. Джисон фыркнул, но не двинулся с места. Открыл рот для возражения, но тут же закрыл, когда взглянул на мужчину. В глазах парня он увидел какой-то блеск, когда те остановились на его собственных, и Ли может поклясться, что если даже в беззвёздную ночь он взглянет в небо, то в них можно будет увидеть нескончаемый поток звездопада. — Ладно, — Хан словно в моменте оттаял, подхватил свой рюкзак, поправил лямку и кивнул на дверь. — Но только потому, что я вымотался за эту встречу и чувствую, что шанс уснуть в метро или в автобусе очень велик. — Лучше снова уснуть у меня в машине, чем уехать на другой конец города. Произнесённая шутка, которая вовсе-то и не шутка, вырвалась обычным образом. Застыв у двери, Джисон обернулся с розоватыми щеками и вдруг улыбнулся так открыто, что, оттолкнувшись от стола ноги Минхо сами поволокли в его сторону. — Ты прав, хён. Только разбуди меня до того, как я обслюнявлю тебе весь салон. И продолжил свой путь. Минхо усмехнулся и пошёл следом, смотря на опущенные широкие плечи.

***

Они вышли из здания, и вечерняя духота облепила кожу. Дожди позади, воздух теперь стал тяжёлым, насыщенным, но уже не тем сырым. Опередив младшего, что шёл спереди, Минхо разблокировал машину и открыл дверь, чтобы Джисон скользнул на пассажирское сиденье. Тот бросил неловкое «спасибо», и его смущение отчего-то приносило внутреннее удовлетворение. Минхо завел двигатель, вырулил со стоянки, а Хан тем временем откинулся на спинку, отвернувшись к окну. В салоне первые минуты было тихо. Создавалось ощущение, будто они в вакууме от внешнего шума. Да, было душно, но открывать окно и нарушать их покой не хотелось. К тому же и без того пушистые волосы парня из-за влажности сейчас вообще превратятся в настоящий хаос. Минхо включил встроенную вытяжку в машине, подумав, что этого будет достаточно. Он бросил взгляд на пассажира. Тот не спал, а просто смотрел в окно. Не вглядывался в огни, которые тянулись вдоль дороги. Хотелось поговорить, но о чём — идей не было. Спросить, всё ли в порядке довольно глупо. И так видел на встрече, что нет. После они шутили, оставшись в комнате одни, но Джисон был не из тех людей, которые могли скрывать свои чувства и эмоции с особой тщательностью. Как Минхо, например. Поэтому Ли видел его появившуюся печаль. — Хён, — мягко вырвали его из мыслей, — о чём думаешь? Минхо растерянно моргнул. Не единожды, прежде чем суть вопроса дошла до него. О чём я думаю? О тебе и твоих чувствах, Джисон. Я вообще в последнее время часто о тебе думаю. Вот только жаль, что его мысли о судах и провалах постоянно вытесняют все остальное, не давая насладиться думами о чем-то более приятном. А что делать сейчас? Соврать, как обычно? Сказать «ни о чём»? Бездумно отлепляя взгляд от дороги, мужчина не был готов столкнуться с чужим, что теперь смотрел не бесцельно в вид из окна, а на него, расслабившись на сиденье и откинув голову. — О Монсу, — вышла правда, когда он снова вернулся к дороге. — Точнее о том, что он тебе сказал. Джисон не удивился. Только медленно кивнул, будто подтверждая собственные мысли. — Не думай о нём в негативном ключе, — сказал он. — Он не хотел меня задеть, это был срыв. Услышать от сына, что ты никчёмный, больно, и он не знал, куда деть эту боль. Вот и выплеснул на того, кто был рядом. Это нормальная защитная реакция, которую я понимаю. — Ты его оправдываешь? — Я объясняю. Минхо усилил хватку на руле. Внутри что-то начало нарастать. Горячее давление, что заставляло челюсть сжиматься. Это злость. Или обида за несправедливость, с которой вынужден сталкиваться невиновный и светлый человек. Какой бы ни была реакция на собственную боль, ты не можешь срываться на других. Но Минхо сдержал этот зудящий порыв обласкать всеми самыми «приятными» словами Монсу. — Тогда почему ты… так расстроен? — спросил он, не поворачиваясь к нему. Но даже так он краем глаза видел пассажира. — Твоё лицо, когда он говорил... Понятное дело, слова неприятные. Но если понимаешь, то почему изменился? Джисон отвернулся от него. Минхо не напирал, когда сразу не услышал ответа. Просто вёл машину и слушал, как тот дышит и как перебирает застёжку рюкзака, что покоился на коленях. — Потому что он ткнул меня лицом в правду. — В какую правду? — Что у меня нет детей. И никогда не будет. Последняя фраза прозвучала как-то отстранённо, поэтому Минхо скосил взгляд. Джисон смотрел прямо перед собой, и профиль его в свете приборной панели казался острее, чем являлся на самом деле. — Ты молод, — сказал Ли. — У тебя ещё всё впереди. — Нет, — парень слегка покачал головой, и в этом движении не было упёртости или драмы. Будто он точно знал это наверняка. Будто говорил понятные факты. — Хан… — Минхо на секунду задумался — а раньше он обращался к парню по фамилии? А впрочем, это было сейчас неважно. — Ты принял его слова близко к сердцу. Я не психолог, но думаю, что так и есть. У нас в стране тридцать — это даже не средний возраст отцовства. Поэтому у тебя ещё… — Я бесплоден. Слова парня моментально заставили его заткнуться. Минхо так и остался с открытым ртом, поглядывая то на Джисона, то на дорогу. — Блять, Джисон… — выдавил он, сам не узнавая свой голос. Слова не подбирались, мысли не выстраивались, и от спокойного вида парня, с которым он это произнёс, внутри что-то намеревалось оборваться. — Только не надо, — вдруг сказал Хан. Минхо в непонимании взглянул на него: — Что — не надо? — Смотреть с жалостью. Мужчина окончательно обомлел, и только его глаза от осознания чуть округлились. Он вспомнил себя в коридоре суда, когда Хёнджин и Сынмин смотрели на него с тем же выражением, которое сейчас, наверное, было у него на лице. Или не было, но уже собиралось выстроиться в мимику жалости. И вдруг он подумал: а может, они не хотели его жалеть? Может, им просто было больно за него? То же касалось и остальных людей, чьи жалеющие лица и слова он получал на протяжении нескольких месяцев? Может, люди попросту не могут контролировать эту чёртову человечность? Не могут не видеть чужую боль и не чувствовать её? Он крутанул руль, съехал на обочину и заглушил двигатель. Джисон в недоумении уставился, в ожидании объяснений, но их не последовало. Потом отвёл взгляд куда-то в лобовое стекло, хотя кроме темноты и отражения их собственных лиц там ничего не было. — Мне было шестнадцать, когда я узнал, — начал он, скорее всего подумав, что от него ждут подробностей, просят поделиться своей историей. Но Минхо это было не нужно. Он ничего не требовал и не ждал. Просто почувствовал острую потребность остановиться, чтобы дать время всё обдумать и себе, и Джисону. — Родители переживали. Особенно мама. Она хотела внуков, но потом смирилась. И я тоже смирился. Но иногда такие моменты, как сегодня, напоминают мне, что я другой. Что я… сломан. — парень сдавленно усмехнулся. — Звучу жалко, но я не принижаю себя. Знаю, что жизнь на этом не останавливается. Просто это нормально. Иногда вот так грустить и думать, что ты какой-то не такой. Что у меня не будет собственных детей и семьи. Никогда. Звучал он сухо. Как человек, который и вправду давно смирился и принял то, что, к сожалению, не может изменить. Минхо слушал внимательно, хотя внутри с каждым услышанным словом всё закипало. Он заставлял себя не лезть с утешениями, которых у него не просили. — Ты можешь стать отцом, — сказал он, когда понял, что Джисон закончил. — Не биологическим, но всё же отцом. Усыновление всё ещё существует. — Это сложно — отцу-одиночке усыновить ребёнка. Тебе ли не знать, — Хан покосился на Минхо, проверяя его реакцию на сказанное, но Ли не обижался. Случаи разные, ситуация одна. Минхо не требуется усыновление. Он уже отец. Но кому, как не ему, лучше не знать всю сложность завоевания признания как единственного родителя. — Знаю… Вернее, знаю, как сложно в одиночку воспитывать ребёнка. Но не знаю, каково это — хотеть и не мочь. Извини. Минхо вздохнул, а Хан покачал головой: — Не извиняйся. — Я не… не извиняюсь, — старший посмотрел на него и снова утонул в глубоких глазах. — Я просто хочу донести до тебя, что ещё не всё потеряно и ты справишься. Ты молод, умён и… красив. У тебя эта дурацкая эмпатия к неживым предметам, которая притягивает и заставляет задуматься о твоей чудаковатости. Но это привлекательно для многих. Ты кого-нибудь найдёшь. Девушку, которая точно... Он запнулся, когда увидел напротив ошеломлённое лицо. Блять? Он же буквально начал перечислять то, что его цепляло в нём. То, что он замечал, запоминал и после не мог выкинуть из головы. Волосы, которые торчат в разные стороны. Объём щёк, когда он улыбается, из-за чего выглядит как белка… — Короче, — сказал он, откашлявшись и принимая вид невозмутимости. — Ты найдёшь кого-нибудь, женишься, вы усыновите ребёнка, и всё будет хорошо. У тебя всё получится. Джисон смотрел внимательно, чуть склонив голову. — Спасибо за описание, хён, — сказал Джисон. — Очень... подробное описание меня и моей будущей жизни в твоих глазах. Ли молчал, успокаивая своё сердце, которое не хотело униматься. — Но оно не имеет смысла, — продолжил Джисон. — Потому что всё, что ты перечислил, не поможет. Я не смогу найти девушку. — Да почему? Парень был спокоен, в отличие от старшего. Всё это время было ощущение, будто он говорит на обыденные темы: он, всё так же откинувшись на сиденье, смотрел с повёрнутой головой ему прямо в глаза. Будто то, что он произнесёт следующим, никак не выбьет воздух и последний рассудок у Минхо, который искренне не понимает, почему Джисон так не верит в собственное счастье. — Потому что они мне никогда не нравились. Потому что я гей. Если бы можно было спроецировать происходящее внутри Минхо в данный момент, то проявляющаяся картина выглядела бы как бушующий шторм, в моменте ставший спокойной гладью, в которую кинули камешек, что повлёк за собой расходящиеся круги. В голове было не то чтобы пусто — там было слишком много всего и ничего одновременно. Джисон гей. Мысль, появившаяся словно из астрала, просто засела и не хотела куда-то уходить. Ещё вдруг вспомнились слова Сынмина, которые тот говорил в трубку через несколько дней после последнего заседания: «Он твой ребёнок, Минхо. Ты растил его восемь лет, и никто не может этого отменить. Законы об однополых браках здесь ни при чём. Суд не может отнять у тебя сына только потому, что ты гей. Это не тот случай». Но случай Джисона. Он не сможет взять ребёнка из приюта только из-за своей ориентации. Даже утаивание этой детали всё равно рано или поздно всплывёт наружу. У него же всплыло. Момент на крайнем суде с единственным громким словом, произнесённым тихо, ничем не отличался от данного. Сейчас из уст сидящего на соседнем сиденье слово «гей» хоть и казалось обычным признанием, но Хан также являлся узником их традиционного и узкомыслящего общества. Только у Джисона двойной выстрел. Бесплодный гей. Тот, кто не вписывается в систему дважды: первый раз — за то, кого любит. Второй — за то, чего не может дать. Ему будет гораздо сложнее, чем Минхо, у которого хотя бы есть Чонин. У Джисона нет ничего, кроме веры, что когда-нибудь всё сложится. Точнее, даже её у него нет. Видимо, парень давно понял, что вера не всегда спасает. Особенно когда против тебя не просто люди, а целая система, которая может в моменте решить, что ты — это ошибка. Хан смотрел открыто, и в этом взгляде сначала не нашлось ни капли стыда или страха. Только правда, которую он решил сказать. Почему он говорит это ему? Почему открылся сразу в двух личных вещах? — Ничего не говори, — спохватился в моменте парень, отлипая от сиденья. Голос его заметно дрогнул, и он попытался это исправить. — Я просто хотел, чтобы ты знал. Чтобы не было... недопонимания. Ну знаешь… ты сказал, что я найду любимую, а я… ну, не найду. Приводя мысли в порядок, Минхо потерял счёт времени и не задумался о том, как его молчание могут воспринять. То, с какой быстротой Хан произнёс последние слова, говорит о том, что теперь-то он занервничал. Вовсе не из-за того, что выдал правду о себе, оголил душу и мысли, а от реакции, которая за этим последовала. Пальцы Джисона сжались на коленях. Минхо заметил это и почему-то почувствовал себя виноватым. — Господи, — продолжил парень тихо, проводя рукой по волосам, задержавшись на них, сжимая темные пряди. — Прости, хён. Я не должен был. Ты, наверное, не хотел это знать. Или может, тебе мерзко от меня и... — Перестань! — эмоционально перебил Минхо и, уловив испуганный взгляд, взял себя в руки, продолжая уже спокойнее. — Не извиняйся за это. Я удивлён, правда. Потому что не ожидал. Но мне не... мне не мерзко. И я не думаю о тебе плохо. А как он может так думать? Гомофобия точно не присуща для мужчины, который сам является… геем. Хан этого не может знать. У Минхо есть биологический сын, что уже никак не укладывается в образ не-натурала. Точно не в представлении всех, кто его окружал последние восемь лет. — О, — выдал парень. В голосе проскользнуло что-то среднее между облегчением и недоверием. — Это… кхм. Хорошо. Просто твоя реакция... я подумал, что тебя это очень шокировало и тебе могло бы быть неприятно со мной общаться дальше… — Моя реакция не связана с твоей ориентацией. Просто это слишком… Не знаю. Много всего. Я не понимаю. — Чего? — Почему ты говоришь это мне, — искренне не понимает, и это сейчас отражается на его лице. Складка между бровями стала глубже, и он даже не пытался её разгладить. — Такое не рассказывают кому попало. Этому предшествует доверие, годы знакомства, крепкая дружба, а мы... — А мы знакомы пару месяцев, — закончил за него Джисон. — Я знаю. — Тогда почему? — Я повторюсь, хён, — от мягко произнесенного обращения, Минхо чуть расслабил мимику. — я вижу. Я посмел сделать собственные выводы о тебе, плохо при этом зная. Я смотрю на тебя и вижу человека, который тащит на себе то, что не должен тащить. Который ломается, но не показывает. Который постоянно идёт дальше, несмотря ни на что. И который... который, когда я рассказал о самом больном, не полез сразу с сочувствием. Ты просто съехал на обочину и дал мне выбор. Я сам продолжил говорить. И я сам тебе рассказал о своей ориентации. Потому что чувствовал, что ты тот, кому я точно могу это рассказать… — секундная пауза, за которую Минхо успел сглотнуть и облизать пересохшие губы. — либо же я знал, что у тебя слишком много своего дерьма, и что ты попросту не осудишь меня, потому что тебе глубоко плевать. Джисон невесело прыснул и прикрыл глаза, сжимая челюсть, из-за чего его зашевелившиеся желваки привлекли внимание Минхо. — Я думаю, ты единственный, кто может понять, — продолжал парень. — Не потому, что у тебя есть ответы. А потому, что ты просто… не знаю, хён. Мне не нужна жалость. Я мог бы рассказать Чану, с которым я тоже не так уж и близок, но с ним я общаюсь чаще, потому что он часто заходит к Суёну, когда я рядом. Чан он… очень мягкосердечен. Мне кажется, он бы попросту не смог выкинуть все это из головы и часто смотрел бы на меня с сочувствием. Сам Суён он… он знает про мою бесплодность, но говорить про ориентацию ему бы я не стал, потому что, несмотря на один возраст с Чаном, его взгляды куда более традиционны. У самого двое детей и сейчас жена беременна третьим. Думаю, ему точно не нужно знать, что его коллега — гей. Хан говорил и говорил. Слова лились рекой, будто он копил их долгое время и теперь не мог остановиться. Ли смотрел и слушал, не смея перебивать или возражать. Бан бы не осудил за ориентацию. Его же не осудил, хотя как такового каминг-аута перед другом он не совершал. Да и с жалостью бы сразу не полез — у мужчины история ещё печальнее. Чан потерял жену и ребенка. Он знает, что такое боль, которая не проходит. Как и то, что жалость — это не то, что нужно. За руководителя говорить ничего не может, но и о нём у Минхо сложилось мнение, что тот не осудит. Друг слишком часто хорошо о нём откликался. Слишком часто говорил о том, как Суён помог ему выбраться из ямы. Но доверие не только про «хороший человек». Это скорее про «я знаю, как ты отреагируешь» или «я хочу видеть твою реакцию». И Джисон, кажется, не знал и не хотел. Или наоборот, но боялся. Но Минхо исключение? Он не понимает. Понимает только то, что порой легче спрятать часть себя, чтобы в дальнейшем не делать больно себе. Но это неправильно. Почему кто-то должен скрывать настоящего себя, чтобы что? Чтобы этим не воспользовались против него? Не сделали больно или чтобы не сказали, что ты не такой, как надо? Вопросы, как по типичному сценарию, роятся в сознании, но ответов не выискивают. — Ты бы просто не боялся на это смотреть, — Хан снова повернулся к нему, и Минхо взглянул на щёки, на которых сейчас не было ямочек, на глаза, в которых всё так же были звёзды и не было защиты. Перед ним полностью открытый Джисон. — И я... я хочу, чтобы ты знал. Настоящего меня. Настоящего меня, — повторил мужчина про себя, и эти слова отозвались там, где долго было темно и пусто. А теперь — стало тесно. Потому что кто-то другой захотел показать ему себя, в то время как он сам боится сделать того же. — Я не знаю, что сказать, — сказал он честно, проталкивая слова через сжатое горло. — Ничего не говори, — Джисон вернулся к окну. Говорил без обиды, только с тихой усталостью. — Просто... не отворачивайся и не отстраняйся. Как в прошлые дни. Как же Минхо хотел сказать, что не отворачивался. Но вспомнил, как искал повод уйти, когда Джисон подходил. Как избегал его взгляда. Как делал вид, что занят и что его нет. Если так подумать, то он ему ничего не должен. Несколько разговоров, одна встреча в ресторанчике и вечные гляделки — не причина для обязывания к чему-либо. Но так ли он думает на самом деле? Или просто боится признаться, что этот человек стал для него важнее, чем он готов себе позволить? Особенно сейчас. — Я не буду отворачиваться, — сказал Минхо. — Обещаю. Джисон просто кивнул. Но с плеч его спало чуть заметное напряжение. — Поехали, — сказал он. — А то я действительно усну. Оставшуюся дорогу они снова молчали. Каждый уже достаточно наговорился. Да и слов больше никаких не нужно было. Пока что. Потому что Минхо уже знал, что он скажет при следующей возможности. Хан доверился мне. И я тоже могу. Я хочу. — крутилось в голове весь путь до дома парня, а после и до собственного. Даже когда он ужинал с Чонином, слушал его причитания о давящих брекетах, и даже когда читал ему сказку перед сном, мысли были где-то не в реальном мире. Они были там, в машине. В приглушенном свете, в тишине и правде, которую ему доверили. Он не знал, хорошо это или плохо. Не знал, имеет ли право на то, что чувствовал. Но часть его, что держалась на сжатой челюсти, сжималась от напряжения, от которого зубы скрипели — вдруг расслабилась и перестала бояться.