I'll give it all again

Девять лет назад жизнь Ли Минхо разделилась на «до» и «после». Перелом этот случился даже не в тот день, когда отец влепил ему пощёчину, а мать отвернулась, не сказав ни слова. Родители никогда не принимали его ориентацию. Говорили, что он просто балуется, что это пройдёт, что он сам не ведает, что творит. Злились на прогулы, ругали за «потерянное время», но тем не менее умудрялись налаживать отношения. Не до конца, конечно. Всегда с привкусом невысказанности и скрытых обид. Но мысль о том, что у него есть семья, в которой его пусть и не принимают полностью, но хотя бы не отворачиваются совсем, держала его на плаву. У него был дом, в который он мог вернуться в любой момент. И этого он тоже лишился. После расставания с Хёнджином учёба совсем выбилась из его поля зрения. Он даже не первым узнал о собственном отчислении. Об этом известили родителей, и вместо того, чтобы прийти к ним и попытаться объясниться, он заявился на их порог с беременной подругой, за что впоследствии и поплатился щекой, на которой долго не сходил след отцовской ладони. Потрясённый навалившимися событиями, он и не заметил, как пролетели полгода. Бывшая переехала к нему на третьем месяце беременности. Благо Хёнджин оплатил аренду их съёмной квартиры на год вперёд и после расставания позволил Минхо остаться в ней. В то время забытья, когда он толком не работал, у них была хотя бы крыша над головой. А потом он заметил, что и друзья куда-то подевались. И он сам виноват. Он закрылся, не выходил на связь. Ссора с Сынмином — единственным близким другом, — причину которой он даже не помнил, повлияла на их дальнейшее общение. Точнее, на его отсутствие. У Кима были свои проблемы. Он ушёл головой в учёбу, и у него не было сил выяснять что-либо с Минхо. Мужчина даже не мог обрисовать всю картину расхода их путей. Потому что он забылся. Потерялся. И не знал, что делать дальше. С бывшей всё было сложнее, чем казалось со стороны. Он никогда не врал, что любил её. Не той всепоглощающей любовью, которую она ждала. Но она была его близким человеком. Той, кто был рядом, когда он расстался с Хёнджином. Той, кто не ушёл, когда родители отвернулись. Той, кто просто был с ним, когда мир рушился. Она стала ему семьёй ещё до того, как они официально закрепили это на бумагах, подписали документы и надели кольца. Свадьбы не было. Как и денег на какое-либо торжество. Только когда девушка была почти на седьмом месяце беременности, Минхо начал осознавать, во что вляпался. Только-только отошёл от того дня, который окончательно оборвал кровные узы. Впервые за долгое время он взял себя в руки. Работал несколько недель без выходных, копил на кольца. Не на бриллианты, нет. На простые серебряные ободки, которые он выбрал в неприметной ювелирной лавке на окраине города. Ужин был в недорогом ресторане, где они вдвоем сидели у окна и ее округлый живот упирался в край стола. Она смеялась над его шутками, и в какой-то момент к Минхо пришла мысль, что он обязан ей дать счастье. Пусть он долго не воспринимал её как возлюбленную. Они и не были. Но она была рядом. И этого оказалось достаточно, чтобы не сойти с ума. А потом он взял на руки маленький комочек. Сморщенный, красный, с кулачками, сжатыми так сильно, будто он уже был готов бороться за место в этом мире.  Прям как его отец.  Он посмотрел на девушку, что тяжело дышала на акушерской кровати, всю в поту, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с кровавыми от напряжения глазами и с дрожащими губами. Тогда он понял: это всё его. Родное. Это и было то «после». В тот миг его отношение и мышление окончательно сменились. Он стал отцом не по обязанности. Что-то вроде зова, который отозвался в его юношеском сердце, когда крошечная ручка обхватила его палец. Невероятно преданный и хороший человек Ли Минхо старался ради своей новой семьи и лез из кожи вон, чтобы обеспечить их всем необходимым.  Но сердце — своенравная штука. Оно не подчиняется, не спрашивает, удобно или выгодно. Оно просто бьётся и замирает, когда само решит. Минхо хотел дать матери его сына и самой близкой подруге всё.  Кроме одного.  В этом, наверное, и была главная трагедия.

***

Чёрт знает какая по счёту, но очередная чашка кофе отправляется в раковину с уже надоевшим «дзинь», которое вырывается при прикосновении с другими керамическими собратьями. Всё этим утром какое-то слишком. Слишком громко, слишком ярко, слишком резко. Кофемашина шипит так, будто её пытают, вода из крана бьёт по раковине с такой силой, что кажется, сейчас пробьёт дно. Даже свет из окна, обычно мягкий и рассеянный, сегодня режет глаза подобно лезвию. Минхо трёт переносицу пальцами, но боль не уходит. Она в глазах, спине, голове. Она где-то внутри. Она везде. Он снова не спал. Просидел в коридоре у двери в детской полночи, и даже когда тело затекло, он не сдвинулся с места. Чонин ничего ему не сказал.  Вчера, услышав то, что ребёнок не должен был слышать никогда, особенно от своих родителей, он не расплакался, не начал кричать и просить объяснить, что отец имел в виду. Он просто проронил короткое «спокойной ночи» и с глазами, полных чего-то хрупкого и мокрого, но того, что так и не вырвалось наружу, ушёл к себе. Минхо помчался за сыном, но тот уже залез с головой под одеяло и отвернулся к стене. И тут то его окончательно приковало к полу.  Он не видел слёз, но слышал как Чонин всхлипывает. Видел, как одеяло вздымается в такт сбитому дыханию и начинал чувствовать отвращение к себе. Потому что не решился подойти.  Минхо стоял в дверях, смотрел, слушал, но не подходил. И от этого ему тошно от самого себя. Он должен был обнять, прижать, сказать, что всё не так, как он услышал, что он любит его больше всего на свете и это самое главное. Но вместо этого он просто стоял и молчал. Потому что боялся, что если откроет рот, то разрыдается сам, а это сделает только хуже. Он взрослый, он должен быть сильным. Но вчера он не чувствовал себя сильным. Он чувствовал себя куском дерьма. Да и сейчас также. И завтра будет абсолютно аналогично.  Впереди встреча с партнёрами, на которую ему настолько насрать, что мысль уволиться и покинуть неплохую должность впервые показалась не просто абсурдной и навязчивой фантазией, а вполне реальным выходом. Потому что всё снова потеряло смысл. Тот самый, который он буквально недавно приобрёл. Когда Чонин смеялся за ужином, когда Джисон писал ему не дразнить, когда Чан хлопал по плечу и говорил, что всё будет хорошо. А теперь всё это стёрлось. И он стоит на кухне, смотрит на горячую сковороду с блинами, которые как назло не получились, и чувствует ничего и всё одновременно.  От того и думает о себе как о последнем куске дерьма, потому что растерял последний стержень и здравый смысл.  Точно. Может он сходит с ума? Или уже обезумел. Когда это произошло? Вчера, во время первого суда или еще тогда, в двадцать лет?  Это неважно. Важно то, что всё ушло из-под контроля. Вообще всё, что касается сына, не подчиняется никакому управлению. Это его слабое звено, его оголённый провод, к которому не стоит притрагиваться. Сын был и будет его единственным смыслом, поэтому потерять его ощущается точно так же, как собственная смерть, и даже хуже. И мысль о том, что он близок к этому, душит, вонзает ножи в грудь и раздавливает, словно мелкую и жалкую букашку. Спустя столько месяцев он впервые думает о том, что, может, это всё зря? Зачем были все эти суды и показания? Если бы он оставил всё как есть, не стал бы пытаться вычеркнуть чьё-то (явно лишнее) имя в свидетельстве о рождении его сына, может, тогда всё было бы иначе? Минхо сам задавался вопросом, почему он так борется. Мог бы оставить всё и просто забыть. Иногда мозолить себе глаза, когда брал бы в руки документы сына, и жить себе спокойно без стресса от провальных заседаний и этих жалеющих взглядов.  Может, это было желание почувствовать справедливость, вкус которой он не видел уже так давно. Это по-детски и глупо, но именно движимый этим желанием он зашёл так далеко и в конечном счёте уткнулся в очередной тупик бесконечного лабиринта. Но даже если бы он не стал ничего доказывать и оставил формальное звание бывшей как матери Чонина, разве ему стало бы легче? Разве он избежал бы сочувствующих взглядов, которые преследовали его после развода?  Нет.  Люди бы всё равно смотрели на него как на брошенного мужа с ребёнком на руках. Может, Чонин и правда быстрее бы отошёл без всех этих заседаний, без проверок и допросов, без постоянного ворошения прошлого, которое только бередило старые раны. И Минхо не знал, что хуже: жить с призраком прошлого в документах или каждый месяц доказывать, что он достоин. Он не мог не думать о том, что если бы тогда, в двадцать три, подавил бы себя окончательно, заставил любить ту, кого не любил, может, тогда она не ушла бы. Может, они бы и дальше жили вместе, делая вид, что всё нормально. Не было бы развода. Не было бы того рисунка, разорванного на мелкие кусочки. Не было бы слёз сына, который спрашивал, почему мама ушла. Не было бы этой ночи. За что ему ненавидеть себя больше? За то, что не сумел стать тем, кем его хотели видеть, или за то, что пытался стать?  Он настолько ушёл в мысленное самобичевание, что не заметил, как прозвенел будильник. Только когда из ванной послышался приглушённый шум воды, он проморгался, возвращаясь в эту кухню. В его реальность.  Пальцы, которыми он всё это время сжимал край столешницы, онемели, и он с трудом разжал их, даже не пытаясь размять. Собственная боль была последним, что его волновало. Минхо выпрямился и тихо подошёл к ванной, дверь которой была закрыта.  Их договоренность... Стало больнее. Мужчина сжал челюсть, тяжело дыша через нос, прислонился лбом к деревянной двери и замер. Вслушивался, как сын возится по ту сторону, как гудит новая электрическая щётка, как льётся вода. Обычные звуки обычного утра, которые теперь он впитывает с особой жадностью.  Минхо отлипает от двери за секунду до того, как вода стихает. Не хочется, чтобы Чонин застал его вот так, словно он потерянный щенок, а не его смелый и большой папа кот, и иногда котенок.  Минхо поспешил вернуться на кухню, чтобы быстро накрыть на стол и разогреть остывшие блины в микроволновке. Запах ванили и молока разлился по кухне, но сегодня он не пах уютом. Минхо достал любимые допинги сына, а именно сгущенку и мед. Сел, положив локти на стол и, подперев подбородок, стал ждать. На кухню так никто и не зашёл. Мужчина сидел и смотрел на тарелку напротив, понимая, что блины сегодня никто не съест. Чонин, когда закончил утренние процедуры, зашел в комнату, оделся и вышел уже собранный, в школьной форме и с рюкзаком за спиной. Ни привычного «доброе утро», ни вопроса, что на завтрак. Просто прошёл мимо кухни, и направился в прихожую. Минхо поднялся и пошёл следом. — Готов? — спросил отец будничным голосом, хотя ответ был очевиден.  — Угу. — промычал сын, пряча лицо. Они спустились молча, вышли из подъезда молча и сели в машину тоже молча. Чонин забрался на заднее сиденье, ни разу не взглянув на него. Пристегнулся сам, как обычно, и отвернулся к окну. Всю дорогу Минхо то и дело поглядывал в зеркало заднего вида. Чонин сидел неподвижно, смотрел на проносящиеся за окном дома и не проронил ни звука. Обычно в такие утра он что-то рассказывал, будь то истории про его школьного друга Сонхва или про то, что снилось. Подъехав к школе, Минхо остановился у тротуара. — Сегодня я заберу тебя после уроков. Сын не ответил. Но Минхо видел кивок, который вполне мог пропустить, если бы всю дорогу и сейчас не возвращался к зеркалу и не смотрел на пассажира сзади. После Чонин отстегнул ремень, взял рюкзак и потянулся открыть дверь. — Слушайся учителей, — добавил быстро Минхо привычную фразу, когда сын уже вылез из машины. — И хорошего дня. Чонин снова кивнул, наконец взглянув на отца. Кратко, но этого хватило, чтобы он успел заметить чуть опухшие глаза ребёнка. Рот мужчины открылся, но слова не прозвучали. Дверь в машину захлопнулась, и мальчик пошёл к школьным воротам. Минхо смотрел, как удаляется его сын с рюкзаком, который тот постоянно поправляет на ходу. Он ждал, пока Чонин обернётся и привычно помашет рукой, хотя прекрасно знал, что этого не будет. Через минуту фигура сына растворилась среди других детей. До встречи с партнёрами оставалось около двух часов. Минхо повернул ключ зажигания, развернулся и поехал не в офис, а в сторону ближайшего торгового центра. В конце концов, если сегодня всё идёт к чертям, можно хотя бы купить сыну нормальный рюкзак. Тот, который не будет съезжать с плеча. Тот, который Чонин, может быть, заметит. Даже если не скажет спасибо.

***

Джисон проснулся от того, что щека неприятно прилипла к ткани. Слюна, как обычно, растеклась по наволочке. Он тяжело перевернулся на спину, отодвинул подушку и машинально вытер губы и щёку тыльной стороной ладони. Не впервые он пускает слюни во сне, но теперь этот казус, преследовавший его с детства, вызывал дикое смущение. Потому что теперь он обречён каждый раз вспоминать, как он, пьяный, в машине Минхо оставил мокрое пятно на своей толстовке. — Ну бля-я… — громко простонал он в одеяло, зарываясь в него лицом. — Надо же было так опозориться. Джисон потёрся носом о холодную ткань, пытаясь стереть этот момент из своих воспоминаний. А ведь Минхо тогда ничего не сказал, лишь невозмутимо смотрел прямо, будто ничего не случилось. Ещё и пообещал посмеяться в другой раз. Вот только этот «другой раз» так и не наступил. Телефон на тумбе завибрировал, и пришлось оторваться от самокопания, чтобы снова залиться краской. Конечно, именно сейчас Минхо написал ему. И он, разумеется, рад видеть уведомления от этого мужчины. Джисон открыл чат и наткнулся на вчерашнее фото, из-за которого его желудок всю ночь возмущался от несправедливости. Он вернулся поздно, сил на ужин не было, и Хан просто рухнул в кровать, не приняв душ. И смотреть снова на сочное мясо с карамелизированными яблоками вызывает боль, и голод просыпается с новой силой. Он переключается на новые сообщения в чате и снова видит несколько фотографий. Они не с едой, и на том спасибо. Перед ним предстало несколько картинок с школьными рюкзаками разных цветов и моделей. Папа кот: Доброе утро Прости, что так рано Это важно Какой лучше? Джисон хмыкнул, потёр глаза и, ещё не до конца проснувшись, нацарапал ответ, стараясь попадать по нужным буквам:

Хан:

Доброе

Смайлик зомби как нельзя лучше отражал его состояние. Он всмотрелся в рюкзаки, и долго думать не пришлось.

Хан:

3

Третий, а именно голубой со светоотражающими вставками и брелоком какого-то монстрика, сразу показался правильным. Такой точно понравится Чонину. И не потому, что он психолог, который знает, что голубой положительно влияет на детскую психику. А потому, что он просто знает этого мальчика. Рюкзак ведь для младшего Ли, а не самого мужчины, тут даже уточнять не нужно было и задавать лишних вопросов по типу «хён, зачем тебе рюкзак?» Папа кот: Так и знал Я тоже о нём думал

Хан:

Зачем тогда спрашивал?

Папа кот: Должен был убедиться Спасибо, Джисон.

Хан:

Всегда пожалуйста

Увидимся, хён

Он посмотрел на потолок, на тёплое утро за окном, и широкая улыбка украсила сонное лицо. Отложив телефон, Джисон попытался настроиться на предстоящий день. Сегодня понедельник. А значит, и длинный список дел: надо заехать в приют для животных, где он иногда помогал как активист; подписать какие-то бумаги в центре поддержки; затем школа, где его ждут дети; а вечером группа. Там он увидит Минхо. От одной этой мысли лицо само распалилось очередной порцией румянца. Джисон с силой прижал ладони к щекам, будто пытался спрятать прилипшее смущение, и, забывшись, перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку. В мокрую, с его слюнями, подушку. — Фу! — крикнул он брезгливо, отбрасывая её куда-то на пол. Та глухо шлёпнулась на ковёр. Хан вскочил с кровати и, на ходу стягивая футболку, побрёл в душ, который должен окончательно взбодрить его. Понедельник начался. И почему-то, несмотря на всё, он был этому рад.

***

— Спасибо за уделенное время, господин Чон, господин Ли. Комната переговоров потихоньку пустеет, пока Минхо и его босс Чон Гувон обмениваются поклонами с партнёрами компании и перекидываются какими-то бессмысленными фразами. На обсуждение нового проекта они потратили больше трёх часов, и за это время Ли успел посчитать количество полосок на галстуке одного из мужчин, что сидел напротив него, и даже разглядеть волосы в носу у второго. Сегодня он был плох. И он, и его начальник заметили это, но оба держали лицо. Обычно именно Минхо берут на подобные встречи, потому что в переговорах мужчина был хорош. Сегодня же его мысли были не в этой переговорной. Когда последний партнёр скрылся за дверью, Чон плюхнулся в кресло и громко выдохнул. — Ну и душные же они, — проворчал мужчина с идеальной укладкой, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. — Потратили столько времени, а к чему пришли? К тому, что надо встретиться ещё раз. Просто гениально! Минхо лишь мычит в ответ и кивает. Выглядит он отстранённо и даже не пытается это скрыть. — Ты сегодня сам не свой, — сказал вдруг Гувон, щуря глаза. Минхо наконец удостоил того вниманием. — Понимаю, у тебя трудности, — продолжил босс, подавшись вперёд. — Но ты всегда держался. На работе ты всегда собран. А сегодня… что случилось? Снова неудача в суде? Ох, если бы. — Всё нормально, господин Чон. Просто рассеян из-за недосыпа. — Врёшь, — мягко, но настойчиво сказал мужчина. — Моя жена мне уши прожужжала. Я знаю, что завтра у тебя суд. Решающий, насколько я понял. Минхо сжал челюсть на секунду и после фыркнул, слегка покачав головой. Ну конечно, заинтересованность в его жизни со стороны абсолютно всех не была чем-то ошеломляющим, но он уже почти убедил себя в том, что это неравнодушие окружающих к его ситуации — вполне себе нормальная человеческая реакция. — Да. — Мы с женой придём. — Не стоит, — он поморщился. — Это вам не шоу. Не надо тратить на это время. Слова сами слетели с языка, и возвращать их Ли не намерен, хотя прекрасно видит потрясение напротив. — Не тебе решать, — отрезал не слишком грубо босс. — Она зареклась поддерживать тебя до конца. И я с ней заодно. Так что тебе придётся ещё и вне рабочих часов потерпеть мою физиономию. Захотелось возразить, но время на это тратить не стоит. Он кивнул, принимая этот странный жест поддержки. Многое уже не имело смысла, так что значит ещё один зритель в зале? — Я сегодня заберу сына со школы, — сказал Минхо, вставая с кресла. — Если вы не против, я уйду пораньше. Начальник посмотрел на него долгим взглядом. — Иди сейчас. Минхо опешил. — Я могу ещё порабо… — Иди, — перебил босс, махнув рукой. — Не могу видеть твою несобранность. И наберись сил перед завтрашним днём. Тут уже сам Минхо смерил глазами мужчину, чьё лицо говорило о беспрекословности. Хотелось спросить: почему? Но он поклонился и вышел из кабинета. Ответ начальника ничего бы не изменил. Он просто ушёл бы, невзирая ни на что. Несмотря на то, что раньше руководство шло на уступки, никогда не стоит забывать о лимите щедрости. С каким бы пониманием к нему ни относились, всё до поры до времени. Время ещё было, поэтому он заехал в любимую кондитерскую Чонина. Взял эклеры и корзиночки с кремом для тётушки. Невольно подумал о её юбилее, который был не за горами, и поджал губы. Праздник уже будет не тем. Но, может, познакомившись с Джисоном, его родные проникнутся его светлой атмосферой и они хорошо проведут время? Он не прогнал эту мысль, а лишь позволил сильнее зацепиться за неё. По дороге к школе он снова ушёл в себя. Минхо надеялся, что хотя бы в школе Чонин оттаял, разговорился с друзьями, забыл на время про вчерашнее. Взгляд метнулся к зеркалу, что открывало вид на запакованный новый голубой рюкзак на заднем сиденье, и он тяжело вздохнул, уже не обращая внимания на болезненное давление в груди. Уже подъехав к школе, Минхо подождал пару минут в машине. Он приехал рано, уроки не закончились, но у ворот уже стояло несколько машин других родителей, что ждали своих чад. Мужчина выбрался из автомобиля и постоял снаружи, но даже после звонка, когда некоторые дети, смеясь и разговаривая, потихоньку начали выходить маленькими группами, он не разглядел в них Чонина. Пришлось зайти внутрь. Может, сын заболтался с одноклассниками, вот и не спешил покидать стены школы. Мужчина шёл по шумным коридорам, которые стремительно пустели. Какая-то учительница кивнула ему и прошла в другой конец здания. Он же свернул в нужный коридор, выискивая глазами в мимо проходящих школьниках собственного сына. Школьная атмосфера всегда была особенной. Более живой, что ли. Было приятно смотреть на детей, у которых ещё вся жизнь впереди. У классной комнаты, где учился Чонин, он заглянул в окошко в двери. Она была уже почти пуста. Ни учителя, ни детей. Стулья задвинуты, парты пустые, только на подоконнике забытая кем-то куртка, и… двое. Первая секунда мыслей — вломиться в кабинет и оттолкнуть от своего сына, которого он узнал сразу, фигуру какого-то мужчины. Но стоило тому повернуть голову, как данный порыв растворился так же быстро, как и возник. Минхо не шевельнулся. Он стоял в дверях и таращился на то, как Чонин у учительского стола прижимался к груди… Джисона. Джисона, который сидел на корточках, чтобы быть с ребёнком на одном уровне. Это точно он. Минхо видит чётко его лицо, его пушистые и тёмные волосы и то, как одна рука Хана лежала на плече мальчика, а вторая поглаживала угольные волосы. Голова самого ребёнка утыкалась в его шею. Они не видели Минхо, и самому мужчине казалось, что то, что он видит, нереально. Он проморгался, всё ещё думая, что ему мерещится. Но нет, вот он смотрит на то, как его сын, который сегодня не сказал ему и пяти слов, который не притронулся к завтраку и молчал всю дорогу, доверчиво льнёт к чужому человеку, как его маленькие пальцы сжимают чужую кофту. Как Джисон гладит его по спине, что-то шепчет, и Чонин кивает, всё ещё не поднимая головы. Казалось, две его вселенные столкнулись прямо сейчас в этом пустом классе. Причём без его вмешательства и ведома. И он не знал, что чувствовать. — Что здесь происходит? — он вошёл в кабинет, и голос его прозвучал хрипло, но достаточно громко и неожиданно, чтобы двое обнимающихся людей вздрогнули и обернулись на звук. Джисон резко поднял голову. В его глазах мелькнуло не меньшее замешательство. Он перевел взгляд с мужчины на Чонина и быстро поднялся. Сын тоже повернулся, и Минхо увидел его красные глаза, мокрые щёки и дрожащие губы. Он плакал. — Чонин, что случилось? — Ли, отбросив всё на второй план, обеспокоенно сделал шаг к сыну, намереваясь опуститься на корточки и обнять его крепко-крепко, но Чонин одним шагом сместился за спину Хана, не позволяя отцу и притронуться к нему. Он так и остался стоять напротив уже пустующего места и смотреть в точку на полу, где секунды назад стоял сын. Минхо заторможенно и всё ещё не понимая ничего посмотрел на прячущегося за спиной Джисона ребёнка, а после поднял глаза и на самого парня, который в ужасе уставился на него. — Джисон? — он звучал уже не хрипло, а глухо. — Что происходит? — Х-хён, я всё объясню… — Да, Джисон. Будь добр, объясни. Парень напротив сглотнул, и движение кадыка не ушло от внимания Минхо. Он впервые видел Хана настолько напуганным и растерянным. Хотелось успокоить его, сказать, что всё хорошо, но чёрта с два он сейчас оставит без внимания то, что его сын отшатнулся от него и сейчас сжимает рукав рубашки Джисона, а не его. — Хан, не молчи, — сказал, уже не скрывая проступающей злости. — Что здесь происходит? — Минхо, я объясню, обещаю. Но давай не здесь и не сейчас. — Почему? — запротестовал мужчина. — Почему ты не можешь объяснить, что ты здесь делаешь? Почему ты в школе, в классе моего сына, который почему-то плакал? Как это вообще понимать? Что я должен думать? Джисон поднял руку, словно пытаясь успокоить его, а потом сбивчиво попытался оправдаться: — Он был расстроен, я всего лишь поговорил с ним. — Ты поговорил? Но почему ты? Где учитель Со, почему она снова мне не позвонила? — Юна, она… её вызвали в учительскую. А я просто хотел помочь, Минхо. Я не сделал ничего пло… — Помочь? — мужчина ничего не понимает. — Ты помогаешь моему сыну? Как? А почему я об этом не знаю? Почему он плачет тебе в плечо, а не говорит мне? Почему ты здесь, Джисон? Вопросы вылетали очень быстро, что ни Джисон, ни сам мужчина не успевали их обдумывать. Голова кипела, мысли путались, и он понял, что говорит громче, чем нужно. Пришлось одёрнуть себя и сжать зубы. Последнего, чего он бы сейчас хотел, — это срываться на Джисона. Ещё и при сыне, который и так не в лучшем состоянии. Он не хотел кричать на парня, но если тот ничего не объясняет, как реагировать? Он замолчал и шумно выдохнул. Хорошо. Не здесь и не сейчас. Они уедут домой с сыном, а потом Джисон ему всё расскажет и объяснит. Обязательно объяснит, это ведь Джисон, и у этого всего должно быть логическое объяснение, так ведь? Потому что Хан должен вот-вот стать тем, кому он готов доверять без оглядки. Минхо ведь планировал всё ему рассказать, открыться. Хотел попросить прийти завтра на заседание, чтобы… он просто был рядом. — Ладно, — мужчина смягчился. Минхо протянул руку к Чонину, собираясь позвать его, как вдруг мальчик заговорил сам: — Папа, пожалуйста, не ругайся на белку, — голос его задрожал, — он ничего плохого мне не сделал. Мне просто… просто было грустно, и п-псих… дядя психолог пытался меня подбодрить. Он громко шмыгнул носом, вытер глаза тыльной стороной ладони, размазывая слёзы по щекам, и уставился на отца огромными глазами. И у Минхо внутри что-то щёлкнуло. Не от разбитого вида сына, хотя и это закапывало его ещё глубже в яму с отвращением к себе. А от нахлынувшего осознания. Белка. Дядя псих. Он медленно выпрямился и перевёл взгляд с сына на Джисона. Парень стоял, закусив губу настолько сильно, что кожа вокруг побелела. Смотрел он с немой мольбой и с чем-то похожим на сожаление вперемешку с ужасом. Но чего тот испугался? Что его поймали на лжи, или того, что Минхо напротив него вместо того, чтобы разозлиться, рассмеялся вслух? Глухо и сдавленно, словно смех против его воли вырвался, а тот пытался его сдержать. — Это всё время был ты? — спросил Минхо после того, как смог унять приступ горького хохота. — Хён, давай не при нём, — прошептал он в ответ, слегка кивнув за свою спину. «Не при нём», «Не здесь и не сейчас» — это правильно, при ребёнке нельзя. На секунду Минхо залихорадило. И болезнь эта требовала крика, ответа и успокоения. Что же делать, если теперь ему нужно здесь и сейчас? Минхо взял себя в руки насколько мог, вспомнив, кто он и что обязан делать. — Чонин, подойди ко мне, — он нагнулся к сыну и натянул уголки губ. Но мальчик не двинулся с места. — Лисёнок? Тот всё ещё стоял, вцепившись в Джисона, и от этого зрелища у Минхо ещё сильнее заскребло под кожей, а с трудом натянутая маска потрескивала с каждым вдохом. — Пожалуйста, — добавил он отчаянно, не узнав собственный голос. Чонин шмыгнул, отлип от Джисона, неуверенно сделал шаг вперёд и наконец взял отца за протянутую ладонь. Минхо сжал пальчики крепко, нащупал в кармане ключи от машины и вложил их в маленькую руку. — Иди в машину. Ты же помнишь, как её открыть? — Д-да, — со всё ещё лёгкой дрожью ответил сын. — Хорошо… подождёшь меня там, я скоро подойду? Он не боялся, что ребёнок что-то нащёлкает или заведёт двигатель. Его сын был умным и ответственным, знал, как закрыть дверь изнутри, и то, что не следует пускать посторонних, даже если они попросят опустить окно, чтобы что-то спросить. Таким вещам Минхо его учил с особенным вниманием. — Там твои любимые пирожные, — добавил Минхо, натягивая радушие, что получилось криво, но он правда старался. Сын кивнул, сжал ключи в кулаке и уже собрался уходить, но вдруг остановился. Он посмотрел на Джисона, поджав губы. Парень ему мягко улыбнулся и кивнул, на что Чонин кивнул в ответ, словно они мысленно обменялись словами. Только Минхо здесь ничего не понимает, словно лишний среди своих. Потом мальчик взглянул и на отца, но почему-то контакт удержать долго не смог. Поэтому с опущенными глазами сказал: — Прости меня, пап. Хотелось возразить: «Ты ни в чём не виноват. Это ты меня прости». Но слишком. Слишком много всего, что ему нужно сказать ребёнку, и слишком много того, что нужно от него спрятать, пока оно под слоем кожи не разбухло и не взорвалось окончательно. — Всё хорошо, — лишь вымолвил он, проводя рукой по волосам сына. — Я скоро приду, иди. И он ушёл, в последний раз улыбнувшись Джисону и махнув ему рукой. В классе стало тихо. Минхо таращился на приоткрытую дверь. Пришлось подойти и закрыть её. Он стоял, придерживая ручку и не оборачиваясь, тяжело вздохнул. Было страшно обернуться, потому что это означало, что он должен узнать то, что по его предчувствию так или иначе оставит очередной след. След на и без того поцарапанной душе. Он ощущает взгляд Хана на себе особенно остро. Не так, как те жалеющие его. Этот взгляд всегда проникал глубже, а следовательно, мог ранить сильнее. Ли обернулся. Парень не двигался. Руки его безвольно висели вдоль тела, и только пальцы были сжаты в кулаки. Желание взять его за руку было очередной издевкой. — Хён, — заговорил Хан. — Я знаю, как это выглядит, но позволь мне… — Присядь. Минхо под внимательным взглядом прошёл к одной из парт и выдвинул стул, подвинув его к Хану. Для себя взял другой и поставил напротив. Он устал. Он не спал сегодня, но устал не от этого. Он устал от лжи. От чужой и своей. От той, что образовалась между ним и Джисоном и замерла в воздухе, словно природа перед грозой. — Теперь рассказывай. Только без лишних слов. Я очень устал, и меня ждёт сын в машине. Джисон ещё какое-то время стоял не двигаясь. Возникшее спокойствие мужчины настораживало, но деваться уже было некуда. Он сам загнал себя в угол, и теперь оставалось только говорить. Парень сел напротив. Поёрзал на стуле, не зная, куда деть свои конечности. Минхо свои скрестил на груди. Джисон сглотнул, зависнув на секунду, и после начал: — Я хотел тебе сказать раньше, но каждый раз что-то мешало. Или я не решался. — Что именно ты не решался? — Минхо не повышал голоса, а лишь смотрел на сидящего напротив человека так, словно впервые его видел. — Рассказать, что знаешь моего сына и всё это время дурачил меня и выставлял полнейшим идиотом? — Это не так! — парень дёрнулся, и стул под ним скрипнул. — Хен, прошу, выслушай и только потом делай выводы. Я никогда не дурачил тебя. Намеренно. — Получается, дурачил, но не намеренно? — Да нет же… — Джисон накрыл лицо двумя руками и после потёр его, опускаясь вниз к подбородку. Вышло грубо, отчего его кожа покраснела. — Всё началось ещё до того, как мы с тобой познакомились. — Хочешь сказать… — Да, — Хан кивнул. — Я познакомился с Чонином до того, как пришёл в группу поддержки. Он набрал побольше воздуха и продолжил. — Всё началось с того, что нуна попросила меня поговорить с одним мальчиком. — Твоя нуна… — Учительница Со Юна. Она моя старшая сестра. Минхо нахмурился. Задумчиво отвернулся к окну и вспомнил: учительница Со говорила, что её тонсэн подписал контракт с центром поддержки. Именно поэтому она так поручилась за группу и так настойчиво её рекомендовала. — Так вот… — Джисон осторожно продолжил, не сводя глаз с лица Минхо, следя за каждой сменой выражения. — Я должен был просто поговорить с одним мальчиком. Мне сказали, что он замкнулся, перестал играть с детьми и стал отстранённым. — И этот самый мальчик — мой сын. — Да, — Хан опустил голову, уставившись на свои руки. — Я согласился, хотя изначально засомневался. В таких случаях нужно оповещать родителей. Но это был не сеанс у психотерапевта. Я просто общался с детьми, играл, иногда учил чему-то. Потом я впервые пришёл в группу и встретил тебя. Я уже знал, кто ты, потому что нуна сказала, что отец Ли Чонина посещает центр ради рекомендации для опеки. Мы первое время не общались, поэтому я не видел необходимости говорить, что знаю твоего сына. Да и выглядело бы это странно. Но потом… Было видно, как он пытается подобрать слова, и как каждое следующее предложение даётся с трудом. — Я сблизился с Чонином. Он начал доверять мне. Рассказывать не только про свои мысли и страхи, но и про тебя. И тогда я… — …всё равно не спешил ничего рассказывать, — закончил за него Минхо. Джисон явно не это собирался сказать. Открыл рот, но после закрыл, уставившись в пол. Если смотреть под другой призмой, так оно и было. И то, что парень промолчал, говорило многое. — К чему была эта ложь? — Минхо посмотрел на него в упор. — Зачем ты каждый раз делал вид, что слышишь о нём впервые? — Я выбрал врать, потому что боялся, — он запнулся, сжимая волосы на затылке, — что не выдержу этого. — Не выдержал бы чего? — Тебя, — просто сказал Джисон. Его голос спустился до шёпота, и он добавил, неуверенно глядя Минхо в глаза: — Потерять. Сердце мужчины на секунду пропустило удар, и ощущалось это в корне неправильно, учитывая их положение. Очередная издевка, ведь мышца в груди уже была готова прилить кровь к щекам. Парень увидел озадаченность на его лице, поэтому поспешил прояснить, но вместо этого затараторил и зажестикулировал: — Я-я про дружбу, хён. Мы вроде как сблизились, и я… я тебе рассказал о себе, поэтому эта ложь стала давить на меня с новой силой. Если бы я не делал вид, ты бы понял. Однажды ты уже спросил, откуда я знаю про животных и брекеты. Я растерялся, и мне пришлось врать дальше. Ведь правда… я не был к ней готов. Джисон откинулся на спинку и тяжело задышал. Двое в классе смотрели друг на друга, сидя на стульях. Казалось бы, обыденность. Их личная, которая появилась с первого дня Хана в группе. С тех пор они часто переглядывались: кто-то отводил взгляд первым, а кто-то упрямо шёл до конца. И зачастую они не уступали друг другу. Но сейчас никто не смущался, никто не поддразнивал и не провоцировал отвернуться. И этот метр между ними ощущался как пропасть. Словно и не было никакой их игры в гляделки. Очевидно, что не будь Минхо так вымотан и опустошён, эта ситуация пылала бы огнём гнева. Всё, что касается сына и лжи, не отделывается одним «мирным» разговором. И он чувствовал эту тягу к справедливости там, где ещё теплится способность злиться, но сейчас он никак не мог до неё добраться. Его обманывали не один месяц. Врали в глаза, не договаривали правду — называйте как хотите. Но это был Джисон. Тот, кто, по мнению самого мужчины, стал ясностью в его дождливые дни. И тот, кто пробудил желание отворить запылившийся сундук с его давно запрятанным «я». Вдобавок он сейчас понимал, что ревнует. Тупое, почти постыдное чувство ревности, направленное в сторону собственного сына, который плакал не в его плечо, открылся не ему и ждал поддержки тоже не от него. — Почему он плакал? — спросил Ли, смотря куда-то сквозь Джисона. — А, это… — парень облизал сухие губы. — Он снова был отстранённым. Когда закончились уроки, я хотел поговорить с ним, но он просто… просто сразу заплакал, так ничего и не объяснив. — Получается, ты не знаешь, что произошло? — Не знаю, — он покачал головой, и лучи солнца, пробившиеся сквозь окно, перелились по изгибам его лица. — Я хотел узнать. Обычно у меня получается его разговорить и успокоить, но пришёл ты и… Ну ты знаешь. Мужчина сидел неподвижно, только один указательный палец постукивал по локтю всё ещё скрещённых рук. Детское расписание на стене позади Хана казалось сейчас самым ярким в этой комнате. — Что ж, вчера звонила Джиа, — заговорил Ли, и Хан посмотрел с вопросом на него, поэтому он отлип от стены и взглянул в ответ. — Моя бывшая. Парень выпрямился и закивал в проясняющем жесте. — Разговор был не самым приятным. И если кратко — Чонин всё слышал. Глаза Хана округлились от шока. Он резко выдохнул, будто кто-то ударил его в солнечное сплетение, и с ужасом уставился на Минхо. В голове его, очевидно, проносилось то же, что и у Минхо прошлой ночью: что мог услышать ребёнок и как это на нём отразилось. — Мин… — Знаешь что, Джисон? — Ли перебил, не давая сейчас сказать ни слова. — Со мной он ничем подобным не делился. Конечно, как его отец, я знаю про его страхи, привычки и предпочтения. Но после начала всех судов он действительно замкнулся. И что самое ужасное… — он горько усмехнулся. — Что я сам не сразу заметил это. Из-за всей заварушки с опекой, судами и документами я упустил из виду самое главное. То, что действительно что-то значит. — Хен, ты не виноват, — Джисон подался вперёд всем корпусом, левая рука легла на край рядом стоящей парты, и пальцы с силой вцепились в дерево. — Это нормальное поведение ребёнка, который испытывает стресс от развода родителей. Даже если он не до конца понимает, что происходит, он чувствует это. Это не твоя вина. — А кто тогда виноват? Джисон не ответил. Конечно, он не знал ответ. А если в голове и был один, то точно не тот, который следует произносить вслух. А может, их было сотня, но подходящего так или иначе не было. Минхо встал. Стул подался назад и звонко скрипнул. Джисон вскочил следом настолько резко, что собственный стул чуть не опрокинулся назад, но всё же устоял на железных ножках. Он вцепился в запястье мужчины двумя руками и встал слишком близко. Минхо посмотрел на его руки и, не сводя с них взгляда, сглотнул вязкий ком. — Меня ждёт сын. — Я знаю, хён. Просто… секунду. — Джисон не отпускал, дышал часто, словно только что бежал. Или боялся упустить того, кто в действительности собирался уйти. — Я хочу сказать, что готов тебе рассказать всё, что ты хочешь знать. Только, пожалуйста… прости и не отворачивайся от меня. — Джисон. Минхо поднял голову и посмотрел на него. Осторожно и медленно накрыл пальцы парня своими. Задержался, впитывая прикосновение, но после убрал его руки от своей, тщательно игнорируя огромные оленьи глаза. — Ты идиот. Джисон замер. Кажется, даже сбившееся и тяжёлое дыхание затихло. — Ты идиот, если думал, что я прогоню тебя и отвернусь, — повторил Минхо то, что уже говорил ранее. Внутри всё выгорело, оставив минимальные силы на завершение этого разговора. Сейчас, встав против света, его уставшее лицо казалось мертвенно-бледным. Мешки под глазами выглядели болезненно, и Джисон будто только сейчас обратил на них внимание. Его собственные глаза стали потихоньку поблёскивать, когда он тщательнее всмотрелся в лицо мужчины. — За что? — продолжил Минхо. — За то, что ты помогал моему сыну? Что он доверяет тебе? Или за то, что ты был рядом, когда меня не было? Джисон шумно выдохнул. Плечи его опустились, и он на несколько секунд прикрыл глаза. — Ты простишь меня? — спросил он с надеждой, снова вцепившись взглядом в замученное лицо напротив. Мужчина отвернулся, смотря на закрытую дверь, и какое-то время обдумывал в голове сразу несколько вещей. Простит ли он Джисона? Да. Безоговорочное — да. Но простить не значит оставить человека рядом. Простить — это перестать злиться. Перестать винить и прокручивать в голове «а что, если бы». Это про закрытие одной двери, но не всегда про открытие другой. Ложь не бывает маленькой. Она бывает только начальной. Сначала ты утаиваешь одну незначительную деталь. Потом эта деталь обрастает другой. Потом ещё одной, и ещё. И вот ты уже не помнишь, где правда, а где выдумка. Ты уже сам запутался в паутине, которую сплёл. И чем больше этот ком, тем страшнее его распутывать. Минхо знает это. Он сам живёт в этом коме больше восьми лет. Он обманывал себя, что сможет полюбить бывшую жену. Обманывал, говоря себе, что родители вернутся. Обманывал, что справится сам, что ему не нужна помощь, что он не сломается. И во что это вылилось? В ненависть к себе. В чувство вины, которое не проходит. В бессонные ночи, когда единственный звук в квартире — это всхлипывания сына за стеной. В пустоту, которую он пытался заполнить работой. И всё равно не заполнил. Потому что ложь не лечит. Она только создаёт новые раны. — Не знаю, — честно ответил Минхо, который не может дать Джисону ответ. Ведь не знает, что сейчас правильно. — Мне нужно время, но сейчас его нет. Меня ждёт сын. И завтра суд, так что сегодня в группе меня не будет. Джисону больше ничего не нужно было говорить. Он кивнул и слабо улыбнулся. — Хорошо, хён. Тогда не буду тебя больше задерживать. Чонин, наверное, уже все пирожные съел, — попытался пошутить Хан, но тут же добавил, ослабив улыбку: — даже если он не ест сладкое, когда расстроен. — Ты и это знаешь, — сказал обессиленно мужчина, и Хан виновато поджал губы. Минхо вышел из класса и побрёл по коридору, гулко разнося звук шагов по стенам. Он хотел услышать шаги за спиной. Это не жалко, а горько. Очень горько, почти до пощипываний в глазах. Хотелось, чтобы его не отпустили. Догнали в этом коридоре, снова схватили за руку и, развернув, крепко обняли. До боли в рёбрах, до нехватки воздуха, чтобы вытеснить чувство одиночества. Возможно, он хотел, чтобы по-подростковому устроили истерику. Взахлёб сказали, чтобы он не уходил, даже после его слов о том, что ему пора. Чтобы никогда не верили в это «пора». Но он сам так решил. Сам выбрал спокойно, «по-взрослому». А не как в подростковые годы, когда вы можете разругаться, побить посуду и хлопнуть дверью, чтобы уже через пять минут вернуться и вместе смеяться. Но он не подросток, и Джисон не его школьный друг или первый парень. Именно поэтому за спиной тихо. На крыльце сразу прищурился от солнца и нашёл глазами свою машину. На заднем сиденье виднелся силуэт сына. Чонин сидел с коробкой на коленях и смотрел перед собой. Он и вправду не ест сладкое, когда расстроен. Но сегодня мальчик съел всё до последней крошки.

***

В этот вечер, на другом конце города, Ким Сынмин тоже был сам не свой. Двадцатидевятилетний мужчина завалился в свою просторную квартиру на семнадцатом этаже и первым делом пошёл набирать ванну. По дороге сорвал удушающий галстук, расстегнул запонки, бросил пиджак на спинку дивана. Потом он обязательно его повесит, перед этим отпарив, чтобы он был идеальным. Хотелось скорее смыть с себя следы этого дня, и подготовить к завтрашнему, более важному. После сорока минут отмокания в горячей воде Сынмин вылез, накинул свежую футболку и штаны, пахнущие кондиционером, и побрёл на кухню. Поужинал заранее заказанной едой из ближайшего ресторана. Хорошая паста с креветками — ничего особенного. Хотя сейчас хотелось рамена из круглосуточного магазинчика. Того самого, в дешёвых пластиковых стаканчиках, которые обжигают губы и пахнут химией, но почему-то кажутся вкуснее любого ресторанного блюда. Особенно когда тебе двадцать. Он усмехнулся собственным мыслям и отставил тарелку, притянув ближе бокал. Он может позволить себе выпить немного вина. Не полный бокал, но вино было хорошее, крепкое, и этого достаточно, чтобы немного расслабить натянутые мысли. Быть адвокатом подразумевало копаться в кипах документов до ряби в глазах. Общаться с людьми, которые чаще всего находятся в худших обстоятельствах своей жизни. Постоянно заучивать новые законы, поправки, акты. Работать без выходных, если дело того требует, забывать про обед, а иногда и про сон. Сынмин не жаловался. Он готовился к этой должности долго, старательно, по наставлению родителей, по чьим стопам пошёл. Отец был адвокатом, мать — судьёй на пенсии. Они гордились им, но он так и не расслабился после того, как угодил им. Если в студенчестве он погрузился в учёбу с головой, лишь бы они перестали ворчать о его вечно «гулящем» друге, который отвлекает его от учёбы, то сейчас, когда он уже стал успешным и самодостаточным, всё никак не мог отпустить мысль, что чего-то не завершил. Чего-то не достиг или, может, не нашёл. Он выкинул остатки недоеденного ужина, убрал посуду в посудомоечную машину и пошёл в гостиную. Высокие окна открывали вид на ночной Сеул. Сынмин подошёл к стеклу, прижался плечом к прохладной поверхности и замер, смотря на сотни тысяч огней. Бокал в руке почти опустел, но он смаковал каждый маленький глоток, что растекался приятной сладкой горечью по горлу и согревал изнутри. Он просто наслаждался этим мгновением. Потому что завтра ему нужны силы в его профессиональном образе. Он должен быть собранным, с холодной головой и уверенностью. И ни за что не должен подвести своего клиента. Он грустно усмехнулся и прикрыл глаза. Именно это слово больше всего подходило для описания того, кем когда-то был его самый близкий друг. Клиент. Сынмин открыл глаза и посмотрел на своё отражение в стекле, видя не осунувшееся лицо и тени под глазами, которые он еле скрывает под дорогим консилером, а совершенно другие образы, другие лица и дни. Они познакомились на вечеринке у Хёнджина. Сынмин тогда случайно пролил Минхо на кроссовок пиво и не извинился, потому что тот сам его не заметил, поглощённый спором с одним из гостей. Потом, на этой же вечеринке, после нескольких литров дешёвого пива, они спелись, обсудили всех присутствующих, высмеяли дурацкую причёску какого-то парня и в итоге блевали в одном туалете. С этого и началась их дружба. Четыре года — может, не самый долгий срок, но Сынмину тогда казалось, что они знают друг друга сто лет. Минхо был самым светлым человеком из всех, кого он встречал. Дерзкий, с острым языком, иногда невыносимый, но лёгкий на подъём, жизнерадостный, готовый сорваться в любую авантюру, стоило только предложить. А теперь этот человек всего лишь его клиент. Который, как выяснилось, последние девять лет не жил, а выживал. Который сейчас не спит ночами из-за судов, проверок, бесконечной борьбы за право быть отцом. Сынмин осушил бокал до последней капли, провёл рукой по лицу и отлепился от окна. Оставил бокал в раковине и направился в свой небольшой кабинет, чтобы проверить ещё раз подготовленные на завтра документы. Всё было разложено по папкам, всё проверено по несколько раз. Но он ещё раз пролистал их. По ощущениям, он смотрел на дело какого-то незнакомца. Наверное, так оно теперь и есть. В какой момент всё пошло не так? Когда Минхо изменился? Ещё когда они дружили? Или уже после, когда их пути разошлись? Сынмин смотрел на документы и, честно признаться, уже ничего не различал. Буквы сливались, строчки плыли. Он прикрыл глаза, и в темноте перед ними снова всплыли образы, но уже о том вечере… Дождливый и серый. А ещё слегка дурацкий вечер, ведь Сынмин пролил на себя пиво, не успев сделать и глотка. Но всё изменилось, когда пришла Джиа и всё перевернула. «Я беременна» — именно это он услышал, вернувшись из ванной с мокрыми штанами и тряпкой, от которой несло пивом. Ким тогда удивился, не знал, как реагировать на эту новость. Ему было и всё равно, и при этом он не понимал, почему она продолжала стоять и смотреть на Минхо так, словно это он провинился. И когда девушка добавила, что беременна от Минхо, Сынмин замер. Перевёл взгляд на друга, что стоял спиной к нему и не двигался. Тогда Сынмин рассмеялся. Не потому что было смешно. А потому что не поверил. Он знал Минхо лучше, чем кто-либо. Минхо был геем, натуральным, и его лучший друг знал это точно. Знал, что Минхо относится к Джиа как к сестре. Знал, что между ними никогда ничего не было. И чтобы она была беременна от него? Абсурд. Джиа посмотрела на него тогда с самой искренней злобой и ненавистью. Он прикусил язык и ждал, пока Минхо что-то скажет. Но он не сказал. Не обернулся. Просто стоял и молчал. Сынмин больше не смеялся. Наверное, после того вечера их дружба начала рассыпаться, как старая штукатурка. Минхо отстранился, замкнулся, не хотел никого видеть. Ким думал, что ему снова придётся вытаскивать друга из этой ямы, в которую он погряз после расставания с Хёнджином. Но всё было куда серьёзнее. Сколько бы он ни пытался вытащить друга, проблемы в своей собственной жизни тоже давили. Учёба, требования родителей, бесконечная зубрёжка гражданского права. Ему нужно было помогать себе. И помогать другу. А сил на всё сразу не хватало. Он сдался и ушёл в свою жизнь. Сынмин тогда думал, что у Минхо есть семья. Родители, которые помогут им встать на ноги и поддержат. Только спустя годы, когда ему в руки попало дело с именем, которое он знал слишком хорошо, он понял — всё было не так. А потом и Хёнджин рассказал, что родители Минхо оборвали с ним все связи ещё тогда. Хван узнал это от Джиа, которая разболтала об этом на одной из вечеринок, когда забивала на обязанности матери. В тот день, когда он узнал эту деталь из жизни Минхо, Сынмин долго не мог уснуть. Ворочался, прокручивал в голове события прошлого, свои слова, свои поступки. Мало того, что их дружба сошла на нет, так он ещё узнал, что его друг проходил через сущий ад все эти годы. А он узнал об этом только сейчас, когда судьба случайно свела их снова. Чувство вины подкатило к горлу. Он мог найти в себе силы вытащить друга и при этом помочь себе. Но тогда казалось, что это непосильная задача. Поэтому он просто делал вид, что всё хорошо. Что они просто разошлись, как это бывает в жизни. Именно поэтому сейчас он обязан помочь Минхо. Потому что корит себя. Именно поэтому говорит ему: «Не сдавайся». Даже когда сам сомневается. Сынмин убрал документы в папку, отложил её на край стола и посмотрел в окно. Он думал о том, как сильно изменился Минхо. Стал серьёзным, собранным и ответственным мужчиной, который не боится идти до конца. Полная противоположность его прошлой личности. Но какой ценой? Взросление — это правильно. Это необратимый процесс, через который проходят все. Но Сынмин не мог отделаться от мысли, что это не взросление. Это поломка. Поломка того светлого, лёгкого, жизнерадостного парня, который был душой каждой компании. Того, с кем они когда-то блевали в одном туалете. Того, с кем с жадностью поедал дешёвый рамен из круглосуточного. И того, кто умел смеяться так, что заражал всех вокруг, даже обычных пассажиров в метро. Сынмин тяжело вздохнул, потушил свет в кабинете и пошёл в спальню. Кровать его была большой и рассчитана на двоих. Но он в ней один. Он никогда не жаловался на одиночество. У него были хорошие отношения с семьёй, замечательные коллеги, уважение в профессиональной среде. Но всё равно чего-то в его идеальной, стабильной жизни было не так. Чего-то не хватало. И пока он не знал, что это. Он закрыл глаза и почувствовал, как усталость накрывает его тяжёлым одеялом. Завтра важный день, и он будет профессионалом. А сейчас — он просто уставший, немного грустный человек, который на самом деле очень скучает по другу.