Последний шанс для нас

Яркие солнечные лучи светили через старые полупрозрачные от износа шторы, наполняя собой комнату, они напоминали о начале очередного дня. Который так и хотелось проспать, не задумываясь ни о чём в жизни, но нельзя ни в коем случае. Даже если и хотелось в столь солнечный день проспать всё на белом свете. Свет ярко освещал комнату с потрёпанными и местами отклеенными когда то бежевыми обоями, мебель, что от одного взгляда могла рассыпаться, украшала это ужасное место. Запах гнили висел в воздухе — будто что то протухло совсем рядом, — но он даже не замечал его, засыпая как обычно. Образ жизни давно стал рутиной, а попытки что то поменять представлялись пустой тратой сил. Скрип половиц, что разносился по дому, предвещал одно: жильцы этого места уже понемногу стали просыпаться, а кто то уже даже опаздывал. Крики и ворчание уже начинали раздаваться эхом, что означало, что «глава» семейства был возмущён тем, что какие то отпрыски шумели и не давали спать. Ведь он заслужил этого отдыха после нескольких бутылок пива. — Раздражает, — сонно пробурчал юноша из под одеяла. Открыв глаза, он обвёл своими карими, словно зёрна кофе, глазами комнату, но, не увидев ничего нового, сразу же, лениво потягиваясь, встал с кровати. Лицо в ту же секунду озарилось яркой улыбкой. Что бы ни происходило, надо всегда быть на позитиве — так он и рос. Аккуратно он заправил свою кровать и только планировал одеться, как внизу начались очередные разборки. Это уже были не какие то возмущения, а настоящая ссора. Неудивительно, но в доме Морвейнов так было всегда. Хоть коллеги, друзья и знакомые считали их приличной семьёй, даже при том, что они жили бедно. Его отчим был примером для подражания, а мать — прилежной домохозяйкой и хранительницей очага; дети же этой семьи были для многих воспитанными и умными, ведь никогда не спорили со взрослыми или сверстниками. Точнее, все, кто жили здесь, были прекрасными людьми, кроме Николаса, который для всех был странноватым. Просто, в отличие от своих родителей, он не притворялся, а младшие ещё боялись показать свою истинную натуру. Крики в глубине дома были столь частым явлением, что он не обращал уже на них всякого внимания: они были для него обыденной музыкой, под которую он собирался, приводил себя в более менее достойный вид. Чёрная футболка, серые джинсы — не вызывающе, но и не настолько незаметно, при том, что многие ходят в тёмном. Проведя обеими руками по своим кудрявым волосам, он постарался сгладить выпирающие каштановые пряди, но это, как всегда, ему не помогло. Махнув на это дело рукой, он тут же направился на кухню. Картина, представшая перед ним, была живописной: две девочки подростка, опустившие взгляд в свои тарелки, со страхом жевали свой завтрак. Было сразу видно, что еду они запихивали через силу — не из за того, что она была ужасная (ведь мать и в правду готовила ужасно), а потому что отчим швырнул кружку прямо в голову матери, а она стояла на месте, словно бы боясь сказать что нибудь ему в ответ. В то же время по её лицу стекала кровь из за действий Джона — его отчима. Нового в этом не было: Ники жил в этой атмосфере с того самого момента, когда биологический отец отказался от него и матери, ведь у него была другая семья, где уже было двое детей, а Сара (матушка как самого парня, так и его единокровных сестёр) была только временным развлечением. Она ведь была ещё на тот момент семнадцатилетней дурой, что ничего не понимала в этом мире, и теперь живёт с мужчиной тираном, что взял её под своё крыло с прицепом в виде её старшего отпрыска. Всё так же лучезарно улыбаясь, словно ничего не замечая, он прошёл к двойняшкам — Элиан и Элиас, которым от роду было всего лишь двенадцать лет, — и, растрепав им волосы, он махнул головой в сторону выхода, тем самым давая понять, что лучше уже выходить, если они не хотят опоздать в школу. Для них хотелось лучшего: ведь дети ни в чём не провинились, чтобы жить такой ужасной жизнью. Но кто вообще послушает парнишку, которому только исполнилось девятнадцать, который вместо учёбы работает официантом в кафе и подрабатывает репетитором по гитаре? Для многих он уже потерял свою жизнь: ведь без «корки» он для всех — никто и ничто. Для всех Николас был пустым местом. Но оказалось, всё гораздо проще, чем представлялось вначале. У него была понятная и доступная задача на всю жизнь, хотя юноша пока ещё её не выполнил. Благодаря этому он не то чтобы не унывал, а просто забывал о том, что он вообще жив. Его существование заключалось лишь в одном: как только его младшие сёстры закончат школу, Ники поможет им поступить в лучшие учебные заведения. И для этого он уже года три работает и копит деньги на их будущее поступление, а также прячет эти деньги от горячо любимых родителей — в надежде, что те никогда не найдут их в этой жизни и не потратят на какую либо безделушку, от которой не будет смысла. В таком городе, как Детройт, хоть и будет сложно накопить на одно из лучших училищ, но это не означало, что Морвейн сдастся на полпути. Он будет мечтать и идти к цели, молясь, что когда нибудь его ужасные предки умрут от палёного алкоголя, к которому они так были пристрастны. Почему же копить так сложно в этом городе? Это место когда то процветало благодаря своей промышленности, но всё это было в далёком прошлом. Сейчас же оно было в упадке: средняя зарплата здесь была ниже, чем во многих других мегаполисах. Об этом можно долго говорить, обсуждать ситуацию и то, как всё к этому пришло, но сейчас это было не важно. Закатив глаза, темноволосый развернулся и пошёл следом за девочками, подхватывая своё старое изношенное пальто. Быстро накинув его себе на плечи, он нагнал своих сестёр и неторопливо пошёл рядом. Они были для него главным сокровищем, которое ему необходимо было защищать. Ведь если ему не на кого положиться, то хотя бы какую то необходимую помощь он хотел предоставить своим младшим. Ярко улыбаясь, Ники осмотрел обеих девочек, и его взгляд сразу зацепился за их внешний вид: он поправил у одной торчащие волосы из под шапки, а у другой — выворачивал капюшон. — Девочки, вы же помните, что необходимо следить за тем, что вы говорите в школе: никто не должен знать о происходящем дома, — его напутствие осталось витать где то в воздухе, в то время как младшие сестры уже говорили о своём. На лице Элиан уже была еле заметная улыбка: ведь таким образом она старалась прятать свои эмоции, в то время как Элиас уже вовсю энергично и громко говорила на разные темы, то и дело перебивая свою сестру. Только за пределами дома они выглядели такими жизнерадостными и счастливыми, какими должны были бы быть девочки в их возрасте. Проводив их до школы, темноволосый свернул на другую улицу и, сокращая путь через грязные переулки, он дошёл до кафе, где каждый день работал до позднего вечера. Его приветливая улыбка всегда дарила тепло посетителям, что доставляло удовольствие начальству. Ведь если сотрудники будут добры к клиентам, то и в будущем их станет ещё больше. А может, и не факт… Хотя, по мнению Николаса, все кафе здесь идут в убыток — удивительно, как же они вообще умудряются платить своим работникам? Но даже эти копейки для него играли большую ценность. День шёл как обычно: небольшое количество клиентов, что заглядывали на время обеда к ним, обсуждали дела, то, насколько быстро умирает этот город. Как те мечтают уехать куда нибудь в более продвинутый и жизнеобеспеченный город или поселение. Хотя они не уедут — ему было известно, как давно это всё обсуждалось; знал, как те только и могли чесать языками часами напролёт, а после ночью сидеть в дешёвом и грязном баре, упиваясь от горя. Покачав головой, он неторопливо подошёл к посетителям и отдал заказ: «Кусочек салата»Просто, изысканно, сбалансированно. в который не входил ни голубой сыр, ни бекон, как в оригинальном рецепте, а также «Салат со шпинатом», в котором тоже многого не хватало — считай, один только шпинат. Даже заправка на все салаты была одинаковая — безвкусная, из масла и единственных специй, у которых срок годности уже истёк. Удивительно, как это можно было есть? И всё же снова — не ему судить. Ведь даже в доме, где он жил, еда была ещё хуже, а коротко её можно было назвать объедками, которые где то достала мать — и не для детей, а для себя и Джона, чтобы во время очередной попойки можно было закусить. Усталость возникала лишь потому, что почти весь день он вынужден был оставаться без дела. По окончании смены он отправлялся домой — к людям, которых здесь считали богачами, однако в Калифорнии они оказались бы представителями среднего класса или даже малообеспеченными гражданами. Идти не хотелось, ведь именно там жил человек, который был ему противен, но ничего с этим сделать было нельзя. Каждое занятие — а их было, на минуточку, три в неделю — было самым сложным из за домогательств и предложений поработать своим телом. Но Ники никогда не согласится на это: уж лучше медленно и верно собирать и копить каждую копейку, чем вести себя как продажная шлюха, которая готова на всё что угодно ради денег. Все было как всегда — ни одной новой идеи в голове Габриэля, который постоянно норовил влезть в личное пространство и «невзначай» прикоснуться. Занятие проходило ужасно, будто его совсем не слушали, хотя «ученик» был старше его на семь лет. Нет, он не имел ничего против геев или представителей иной ориентации, даже сам иногда ловил себя на мысли, что девушек не привлекает, а возбуждают лишь парни. Но вот раздражала манера поведения, когда ему чуть ли не открыто предлагали лечь на кровать и раздвинуть ноги. На подобное предложение последовал бы однозначный отказ. Единственным фактором, удерживающим от расправы, были деньги. Хотя это выглядело печально и соблазнительно одновременно, пока клиент платит — калечить его нельзя. Как только ему надоедят частные уроки игры на гитаре, Морвейн с огромным удовольствием избавится от него, буквально вбив фразу: «Не смей домогаться до меня!»Вечерняя прохлада успокаивала, от чего улыбка стала более умиротворенной, а не жизнерадостной. Сейчас он прийдет домой, спросит у сестер как дела, поможет им с домашней работой и ляжет спать. А после день повториться, как и все предыдуще похожие дни и будет это до самого совершеннолетия двойняшек, которых он поклялся защищать, пока они не станут самостоятельными и не выпорхнут из гнезда, что уже почти сгнило, где дном служит их старший брат. Дом его встретил криками, смехом и громкой музыкой. Очередное застолье. Значит, Джон получил зарплату и собрал таких же алкашей, как и он сам, а теперь они празднуют это. Ничего нового. Натянув привычную для него улыбку, он решил пройти мимо них, коротко бросив им: «Здравствуйте, хорошего вам вечера», — но уйти далеко, как оказалось, он не смог. Тут же его схватила какая то девушка: на вид она была старше лет на пять шесть самого Николаса. Незнакомка прижала его к себе. Ники едва удалось подавить приступ рвоты — исходивший от неё смрад был просто невыносимым. Казалось, будто в помещении лежит целый килограмм гниющей рыбы, смешанный с резким ароматом чистого спирта и табачного дыма. Хотя сам по себе дым сигарет и спиртное в разумных количествах его никак не раздражали, но этот отвратительный запах буквально довёл его до грани. Ещё чуть чуть — и его точно стошнит. — Ты такой милашка, давай повеселимся? — она еле стояла на ногах, цепляясь за его одежду. Терпение было на исходе. Ему хотелось как можно скорее уйти от этой неприятной компании, в которой были одни пропитые алкаши. Да и как среди них оказалась такая молодая девушка? — Я, пожалуй, откажусь, — вежливо улыбнувшись, Ники отстранился от неё, сделав несколько шагов назад. — Ха… Ты что, пидор? — с усмешкой ответила она, а в глазах тут же появилось презрение и отвращение, которое та даже не стала скрывать. — Я… — юноша хотел ответить на её слова, но резко передумал. Если начнёт отрицать, то станет только хуже, сложнее, а сейчас не время для этого. Есть дела и поважнее. Морвейн тут же прошёл мимо них, не обращая внимания на смех и ругательства, что звучали у него за спиной. Они насмехались над ним, считая его идиотом. Ему не было до этого дела — ко всем подобным ситуациям он уже привык. Хотя бы в этот раз ему не пришлось драться с этими пьяницами, а это уже был огромный и жирный плюс за этот день. Ему не стоило труда найти комнату своих сестёр, но удивило то, что в комнате была только одна из них. Взглядом обведя всё пространство, Ники словно бы перепроверил помещение — будто они настолько маленькие, что их сложно будет найти в этой маленькой каморке. Темноволосый прошёл к старой, дряхлой кровати и присел на её край. Элиас сидела в телефоне, играла в очередную игру. Поджав губы, он еле сдержался, чтобы не запричитать о том, насколько она худая: детское тело было истощено до изнеможения. — Элиас, солнце моё, а где Элиан? — сейчас самое главное — узнать местоположение младшей из двойняшек. — Не знаю, она час назад ушла в магазин… Мама сказала не выходить из комнаты. Да и страшно выходить, пока там эти… — она швырнула в сторону телефон и крепко обняла брата, пока шёпотом отвечала ему. — Час назад? — переспросил парень, погружаясь в свои мысли. — Угу, — тихо подтвердила младшая. Отстранившись от девочки, он тут же встал и подошёл к двери. Сердце словно пробило ударом, внутри всё предвещало что то ужасное. По телу прошёл озноб. Глубоко вздохнув, Ники только кинул короткую фразу, а после вышел из комнаты: — Элиас, запри двери, откроешь только мне, когда я подам тебе знак. Я за сестрой. Что то впилось в затылок ледяными когтями, подстёгивало бежать быстрее, быстрее, быстрее. Детройт встретил его сырой мглой и хриплым дыханием заброшенных зданий. Улицы, ещё недавно знакомые, теперь казались чужими — зияющими ранами между полуразрушенных домов, лабиринтом теней, где каждый поворот таил угрозу. Элиан должна была вернуться час назад. Она пошла в магазин — всего то пять кварталов. Что могло пойти не так? Он бежал в сторону магазина — и вот он увидел знакомые пуговицы от пальто на влажном асфальте. Потом — пакет с продуктами, разорванный: содержимое раскидано по земле, будто кто то в ярости его пнул. Николас сжал кулаки. А в голове била, словно в барабан, одна только мысль: «Где же ты?». Переулок за старым магазином был тесен и глух. Фонарь здесь давно не работал — только луна, пробившаяся сквозь тучи, бросала бледный свет на груду мусора и… что то ещё. Что то неподвижное. Его словно пригвоздило к земле, дыхание сбилось. Пересилив себя, Ники сделал первый шаг навстречу неминуемому будущему. В глазах застыл страх. — Элиан? — его голос сорвался на глухой шёпот. Он подошёл ближе. И замер. Младшая сестра лежала у стены, скрючившись, как будто пыталась свернуться в клубок, спрятаться. Её пальто было порвано на плече, обычные яркие рыжие волосы спутались, а в свете луны отливали чем то тёмным. На шее — отчётливые следы пальцев, багровые с синеватым отливом, словно убийца сжимал горло долго, методично, наслаждаясь её последними судорогами. Рядом валялся разбитый телефон: экран треснул, — она даже не успела позвать на помощь. Николас упал на колени, не веря в происходящее. Пальцы дрожали, когда он коснулся её щеки. Холодная. Слишком холодная. Он осторожно перевернул тело — на виске обнаружилась глубокая рана: кровь запеклась, смешалась с грязью. Пальцы Элиан были ободраны, ногти сломаны — она боролась до конца, но даже её отчаянная борьба за собственную жизнь оказалась проиграна.