Вкус ментола на границе миров

Прошло несколько недель. Апартаменты Пенелопы превратились в странный гибрид роскошных покоев, лаборатории и обнесенного стеной сада для единственного, очень опасного цветка. Этим цветком была Ада. Динамика между ними напоминала сложный танец: Пенелопа — ведущая, уверенная и властная, Ада — ведомая, но постоянно готовая наступить партнерше на ноги или вовсе выйти из круга. Пенелопа наблюдала. Это было ее главным оружием. Она видела, как Ада, которая сначала лишь угрюмо сидела в углу, постепенно начала проявлять интерес к груде книг, которую Пенелопа «случайно» оставляла на виду. Это были не труды по высшей телепортации, а основы: «Теория магических потоков», «Энергетические резервуары живых существ», «Ментальные щиты для начинающих». Ада погрузилась в учебу с отчаянной, яростной сосредоточенностью. Это был ее способ выжить, ее единственный шанс понять хоть что-то о себе в этом мире, где все было подчинено логике, которая ей была чужда. Она читала запоем, по ночам, при свете магических сфер, и Пенелопа иногда заставала ее спящей лицом на раскрытом фолианте. Но учеба — это было одно. Ее собственная магия — другое.

***

— Снова, — скомандовала Пенелопа, стоя посреди тренировочной комнаты, которую она оборудовала за заклинанием невидимости. Стены здесь были покрыты свинцовыми пластинами, поглощающими случайные выбросы. Ада, взъерошенная и злая, сжала кулаки. Перед ней парила небольшая магическая сфера — стандартный учебный манекен. — Я пытаюсь, — сквозь зубы процедила она. — «Пытаться» недостаточно. Ты мыслишь хаотично. Ты не направляешь энергию, ты... выплескиваешь ее. Ада выдохнула и сосредоточилась. Она представляла себе простейшее заклинание — толчок. Но ее воля, ее магия, были похожи на дикую реку. Вместо направленного импульса из ее ладоней вырвался вихрь воздуха, который не столько толкнул сферу, сколько подхватил ее, закрутил и с силой швырнул в свинцовую стену. Сфера со звоном разбилась. Пенелопа скривила губы в подобие улыбки. — Интересно. Ты не применяешь силу. Ты изменяешь среду. Это не магия толчка. Это магия... хаоса. Непредсказуемого изменения векторов. — Я сказала, что не контролирую это, — с раздражением сказала Ада, отряхивая руки, как будто с них можно было стряхнуть эту дикую энергию. — Но ты можешь его направить, — парировала Пенелопа. Она подошла ближе, ее аналитический взгляд сканировал Аду. — Твое прошлое. Оно ключ. Ты упомянула вампиров, оборотней. Школу бойцов. Там тебя учили драться. Учили направлять физическую силу. Но магия... она для тебя — тот же противник. Ты не убегаешь от нее, ты бьешь ее. И получается каша. Ада замолчала, отводя взгляд. Она ненавидела, когда Пенелопа копалась в ее прошлом, собирая его по крупицам, как пазл. — Оставь мое прошлое в покое. — Я не могу. Оно формирует тебя. Как сформировало меня смерть моей матери, — холодно бросила Пенелопа, впервые напрямую ссылаясь на свою боль. Это был не жалобный стон, а констатация факта, выброшенная как козырь. — Она сделала меня жесткой. А что сделало жесткой тебя? Что заставило бояться привязываться? Ада вздрогнула, как от удара. Ее глаза на мгновение вспыхнули алым. Она вернулась. После очередного дурацкого прыжка, продлившегося месяц, она наконец смогла открыть проход туда, где был её дом. Где был ОН. Ада бежала по знакомым коридорам замка, улыбаясь. — Пап! Я вернулась! Я научилась! Я теперь почти контролирую... Она влетела в тронный зал и замерла. Тишина. Гулкая, мёртвая тишина. Посередине зала лежало тело. Она узнала дядю. Рядом... то, что осталось от отца, было сложено в чёрный мешок, но из прорехи свисала кисть его руки — та самая, что учила её рисовать. Ада не закричала. Из горла вырвался только хриплый, сдавленный всхлип. — Ада? — голос тёти прозвучал сухо, как бумага. Светловолосая женщина стояла в дверях. Глаза у неё были пустые, как у куклы. Ада сделала шаг к ней, ища защиты, утешения. Но тётя лишь смотрела сквозь неё. — Почему... — начала Ада. Но мир уже окрашивался в красный. Вены под кожей запульсировали чёрным, глаза зажглись алым светом. Это было не её лицо в отражении тёмного стекла. Это было лицо монстра. — Вы меня бросили, снова, — сказал не ее, какой-то хриплый голос будто со стороны. Энергия хлынула наружу. Она не видела, что творила, не слышала криков. Была только боль, кровь и желание, чтобы эта боль ушла. А потом — тишина и выжженная земля. — Ты ничего не понимаешь, — прошипела она, и ее голос дрогнул. — Ты потеряла одного человека. А я... я потеряла весь свой мир. Дважды. И второй раз — по своей вине. Она резко развернулась и побежала к двери, но Пенелопа не стала ее останавливать. Она просто наблюдала, как Ада убегает, сгорбившись, как побитая собака. «По своей вине». «Боится привязываться». Пенелопа мысленно соединяла эти обрывки. Какая-то трагедия. Чувство вины. Потеря связи. Это могло быть ключом к ее выбросам.

***

На следующий день Ада снова сидела над книгами. Она обнаружила в себе склонность к защитной магии. Ее щиты получались не статичными, как у других, а волнообразными, пульсирующими. Они не отражали атаку, а поглощали ее, рассеивая энергию в случайных направлениях. Это было неэффективно с точки зрения магии «Аэтернии», но невероятно живуче. Пенелопа молча поставила перед ней чашку дымящегося черного кофе. Ада посмотрела на нее с удивлением. — Я не пью кофе, — буркнула она. — Начинаешь, — ответила Пенелопа. — Если ты хочешь выжить в мире, который работает на адреналине и кофеине, тебе придется адаптироваться. Как ты адаптировалась к другим языкам. Ада снова почувствовал укол. Еще один кусочек пазла, подхваченный и вставленный на место. Она медленно взяла чашку. Горечь обожгла язык, но за ней последовал прилив ясности. — Спасибо, — пробормотала она, не глядя. — Не за что, — Пенелопа села напротив, закуривая ментоловую сигарету. Дым заклубился в воздухе. — Твои щиты... они похожи на тебя. Не принимают удар в лоб, но и не ломаются. Они уводят его в сторону. Дзюдо, а не карате. Ада смотрела на дым, идущий от сигареты Пенелопы. — Меня так учили. Лучше уйти с линии атаки, чем блокировать невозможное. — Кто? — мягко спросила Пенелопа. — Тот, кого ты потеряла? Твой... отец? Ада замерла. Чашка чуть не выпала у нее из рук. Она подняла на Пенелопу широко раскрытые глаза, в которых плескалась такая боль, что даже Пенелопа на мгновение почувствовала ледяной укол в груди. — Не смей, — голос Ады был тихим, но в нем дрожала сталь. — Не смей говорить о нем. Никогда. Она встала, отставив чашку, и ушла в свою комнату, захлопнув дверь. Пенелопа осталась сидеть, медленно выпуская дым. Она не добилась ответа, но получила нечто большее — подтверждение. Отец. Ключевая фигура. Сильная привязанность. И болезненная потеря, породившая чудовищное чувство вины. Она посмотрела на дверь, за которой скрылась Ада. Из опасной аномалии она постепенно превращалась в сложное, травмированное существо с огромным, нераскрытым потенциалом. И Пенелопа понимала, что чем больше она узнает, тем сложнее ей будет просто сдать Аду Совету, когда та станет неудобной. Она прикурила новую сигарету от старой. Пазл складывался. И картина получалась все более тревожной. И все более интересной.

***

Спустя несколько дней напряженного перемирия, Пенелопа решила провести еще один «эксперимент». Ада сидела на полу, скрестив ноги, с учебником по базовой телекинезии на коленях. Она смотрела на свечу, пытаясь задуть пламя силой мысли, но от ее концентрации фитиль лишь беспокойно трепетал, а по комнате гуляли случайные сквозняки, шевелящие страницы книг. Пенелопа наблюдала за этим, стоя у своего стола. Ее терпение таяло. Этот хаос, эта неспособность к элементарной дисциплине раздражали ее больше, чем откровенная угроза. — Ты пытаешься сделать слишком много сразу, — наконец сказала она, отрываясь от своих записей. — Не нужно «дуть» на пламя. Просто представь, что воздух вокруг него — это твердая рука. И сожми ее. — Легко сказать, — пробормотала Ада, не отрывая взгляда от свечи. Ее брови были сведены от напряжения. Пенелопа вздохнула, ее каблуки четко застучали по паркету. Она подошла к Аде и, не говоря ни слова, резко наклонилась, чтобы взять ее за запястье — та самая рука, которой Ада инстинктивно жестикулировала, пытаясь направлять энергию. Это была ошибка. Прикосновение было холодным, целенаправленным, лишенным какого-либо тепла. Но для Ады оно стало спусковым крючком. Ее реакция была мгновенной и животной. Она не просто дернулась. Она вскрикнула — коротко, глухо, как загнанный зверь — и рванулась назад так резко, что ее плечо с глухим стуком ударилось о ножку дивана. Ее глаза вспыхнули не просто алым, а ослепительно-багровым светом, залившим все вокруг зловещим заревом. Воздух взвыл. Не книга, не свеча — вся комната содрогнулась. Свинцовые пластины на стенах тренировочной зоны прогнулись с оглушительным грохотом. Книги слетели с полок, как подброшенные ураганом. Стеклянная джезва на столе Пенелопы треснула пополам, и горячий кофе хлынул на идеальный паркет. Сама Пенелопа, застигнутая врасплох, отшатнулась, потеряв равновесие, и упала на колени, чувствуя, как магический ударной волной опаляет ее кожу. В центре этого хаоса Ада стояла на коленях, прижимая руки к груди, вся дрожа. Она дышала прерывисто, с хрипом. Багровый свет в ее глазах медленно угасал, сменяясь паническим, почти детским ужасом. — Не трогай меня, — выдохнула она, и это был не протест, а мольба. — Никогда не трогай меня. Пенелопа медленно поднялась. По ее безупречному белому ковру растекалось коричневое пятно от кофе, волосы растрепались. Впервые за долгие годы она выглядела неидеально. Но ее зеленые глаза горели не яростью, а шокированным, безудержным интересом. Она смотрела не на разруху в комнате, а на Аду. Так вот как глубоко сидит этот страх. Это не просто избегание. Это фобия. Паническая атака, вызывающая неконтролируемый магический выброс такой силы. — Хорошо, — тихо сказала Пенелопа, отряхивая ладони. Ее голос был ровным, но в нем не было прежней ядовитости. Это был голос констатации. — Стимул — неожиданное тактильное воздействие. Реакция — инстинктивный, оборонительный выброс магии, сопоставимый по силе с взрывом... Отметить в протоколе: триггер №1 — прикосновения. Ада смотрела на нее, не в силах поверить в ее бесчувственность. По щеке у нее скатилась слеза, оставляя чистую полоску на запыленном лице. — Ты... ты сумасшедшая, — прошептала она. — Я чуть не... не знаю, что я сделала! А ты говоришь о протоколах! — Ты не сделала ничего, чего бы я не смогла предвидеть с 87%-й вероятностью, — холодно ответила Пенелопа, подходя ближе, но на этот раз соблюдая дистанцию. — Твоя реакция лишь подтвердила мою гипотезу. Твоя магия напрямую завязана на эмоциональное состояние. А прикосновения... — ее взгляд стал пронзительным, — прикосновения для тебя связаны с болью. С потерей. Кто тебя так сильно ранил, Ада? Кто заставил тебя бояться самого базового человеческого контакта? Ада сжалась в комок, закрывая лицо руками. Она не ответила. Она не могла. В горле стоял ком, а в ушах звенело от адреналина. Пенелопа не стала настаивать. Она повернулась и прошла к своему столу, шагая через разбросанные книги. Она взяла свою пачку сигарет, с трудом вытащила одну помятую и закурила. Рука, вопреки ее воле, слегка дрожала. Она недооценила глубину кроличьей норы. Эта девушка была не просто аномалией. Она была ходячей бомбой, у которой вместо детонатора — сломанная психика. И Пенелопа, сама того не желая, только что чуть не взорвала ее самым простым из возможных способов. Она выпустила струйку дыма, глядя на сгорбленную фигуру Ады. — Ладно, — тихо сказала она, больше себе, чем ей. — Никаких прикосновений. Это правило №1. Но учти, Ада. Мир полон людей, которые не станут спрашивать разрешения. И твой инстинкт может спасти тебя. А может... уничтожить всех, кто окажется рядом. Включая тех, к кому ты, возможно, не хотела бы вредить. С этими словами она оставила Аду одну посреди разрушенной комнаты, с трясущимися руками и щемящим чувством стыда, смешанным с леденящим ужасом от осознания собственной силы. И Пенелопа поняла, что ее задача усложнилась. Теперь ей нужно было не просто изучать магию. Ей нужно было лечить душу. И она не была уверена, есть ли в ее арсенале подходящие для этого инструменты.

***

Прошло несколько дней. Апартаменты были восстановлены с помощью тихой, почтительной команды магов-ремонтников. Но напряжение в воздухе оставалось густым, как сигаретный дым. Ада стала еще более замкнутой. Она почти не выходила из своей комнаты, выходила только за едой и книгами, которые Пенелопа оставляла для нее на столе. Она избегала смотреть на ту самую точку на полу, где ее рука коснулась запястья Пенелопы, словно там остался невидимый шрам. Пенелопа, в свою очередь, вела себя с ледяной, отстраненной вежливостью. Она больше не подходила близко, не делала резких движений. Ее наблюдения стали еще более пристальными, но теперь она искала не только магические триггеры, но и психологические. Однажды вечером Ада сидела у окна, глядя на залитый лунным светом магический сад Академии. В руках она держала книгу по ментальным щитам, но глаза ее были пусты. Внезапно ее плечи напряглись, дыхание участилось. Она почувствовала знакомое головокружение, подступающую тошноту. Реальность заколебалась, как мираж. Ее снова вырывало. «Нет, только не сейчас», — отчаянно подумала она, впиваясь пальцами в подоконник. Она пыталась думать о комнате, о запахе кофе, о чем угодно, но волна паники была сильнее. И тут ее взгляд упал на Пенелопу. Та сила за своим столом, изучая какой-то древний фолиант. Лампа мягко освещала ее профиль, отбрасывая тени на безупречное лицо. Она была воплощением контроля. Абсолютной, незыблемой стабильности в этом качающемся мире. «Держись за это», — пронеслось в голове Ады. Она не думала о месте. Она думала о человеке. О его холодной, неумолимой уверенности. Она впилась взглядом в Пенелопу, как якорь в бурю. Вихрь нарастал, свистя в ушах. Ада сжала веки, мысленно цепляясь за этот образ. За ее зеленые глаза, полные презрения и любопытства. За ее власть. Внезапно толчок ослаб. Головокружение отступило, оставив после себя слабость и пульсирующую боль в висках. Но она была все еще здесь. В апартаментах. Она не исчезла. Ада тяжело дышала, обливаясь холодным потом. Она рискнула поднять глаза. Пенелопа смотрела на нее через всю комнату. Ее взгляд был тяжелым и понимающим. — Ты осталась, — констатировала Пенелопа. Ее голос был ровным, но в нем не было торжества. — Впервые с момента твоего появления здесь, ты подавила выброс. Осознанно. — Я... я попыталась, — хрипло выдохнула Ада. — Нет. Ты не «пыталась». Ты это сделала. Как? — Пенелопа отложила книгу и медленно поднялась, но не сделала ни шага вперед. — На чем ты сконцентрировалась? На географии комнаты? На энергии защитных барьеров? Ада опустила голову, пряча лицо в тени. — Нет, — тихо сказала она. — Не на этом. Наступила пауза. Пенелопа ждала. — Я... подумала о тебе, — выдохнула Ада, ненавидя себя за это признание. Оно делало ее уязвимой. Оно давало Пенелопе еще одну ниточку, за которую можно было дергать. Пенелопа замерла. Впервые за этот разговор на ее лице промелькнуло неподдельное, ничем не прикрытое удивление. Она ожидала чего угодно — заклинания якоря, воспоминания о месте, — но не этого. — Обо мне, — повторила она, как бы пробуя эту концепцию на вкус. — Почему? — Потому что ты... не двигаешься, — с трудом подбирая слова, сказала Ада. — Ты как скала. Все остальное... все плывет. А ты — нет. Она посмотрела на Пенелопу, и в ее черных глазах читался вызов, смешанный с отчаянием. «Вот, бери. Еще один кусок меня. Надеюсь, ты довольна». Пенелопа молчала несколько долгих секунд. Она смотрела на эту девочку, которая видела в ней не тирана, не тюремщика, а точку опоры. Абсурдность ситуации была оглушительной. Но и... лестная. Глубоко в подсознании, в том месте, которое она замуровала после смерти матери, шевельнулось что-то теплое и непривычное. — Ясно, — наконец сказала она, и ее голос звучал немного приглушенно. Она отвернулась и подошла к бару. — В таком случае, нам нужно превратить эту... ассоциацию... в рабочий инструмент. Абракадабра и все такое. Она налила две чашки черного кофе. Подошла к столу, поставила одну чашку на его ближайший к Аде край и отступила на несколько шагов. — Твой прогресс, хоть и основанный на сомнительной психологической привязке, — это прогресс. — Она сделала глоток из своей чашки. — Значит, есть над чем работать. Ада медленно подошла и взяла свою чашку. Горечь уже не была такой шокирующей. Она была... знакомой. — Ты не будешь спрашивать, почему? — не удержалась она. — Почему именно ты? Пенелопа усмехнулась, и в этот раз в углу ее глаза дрогнула едва заметная морщинка — нечто вроде улыбки. — Потому что я — самый стабильный объект в твоем текущем поле зрения. Это логично. Как только ты найдешь что-то более постоянное, ты переключишься. А пока... — она подняла свою чашку в подобии тоста, — пользуйся. Но помни, я — не костыль. Я — учебное пособие. И однажды ты его перерастешь. Ада смотрела на нее, на эту невозмутимую, саркастичную, невыносимую девушку, которая только что невольно спасла ее от падения в бездну. И впервые за долгое время уголки ее губ дрогнули в ответ. Это не была улыбка. Это было нечто большее и меньшее одновременно — тень признания. — Не сомневаюсь, — тихо сказала она и сделала глоток кофе. И в морозном воздухе их странного союза на мгновение повисло хрупкое, зыбкое перемирие, основанное на взаимной выгоде, любопытстве и одном неожиданном якоре, которым оказалась личность самой Пенелопы. Враг, ставший точкой опоры. Ирония была настолько густой, что ее можно было резать ножом. И обе они это чувствовали.