Любовь божественному противоестественна

Глеб не может просто сдаться. Просто взять и забыть… «Я — грешен!» Разве можно назвать грехом такое чистое, невинное чувство, целиком состоящее из розовых облачков в сердце…? Больше не было страшно показать всем, что как-то связан с местным дурачком. Всё, что другие оклеймили, как оказалось, имеет объяснение. Глеб пытался подойти. Честное слово. Но Андрей теперь не просто сбегал, Андрей избегал любой вероятности оказаться в одном помещении с ним. Если у Глеба урок на четвёртом этаже — Андрей сидит в углу кабинета на втором. А ещё лучше на первом. Если общий урок — Андрей просит учителя отпросить его, и найдёт тысячу причин на это! Почти отличнику никогда не откажут. Если Глеб пытается подловить его в столовой, коридоре или туалете — Андрей запирается в кабинке на половину урока, а последнее время вообще не приходит на занятия, лишь бы не видеть, не слышать и не думать о Глебе. Но это бесполезно. Побег — не решение. И они это знают. Скорее игра, кто первый сдастся, кто поддастся желанию. Одного останавливает религия, другого — желание первого, которое старательно уважается.

***

И Глеб поддался желанию. Выпросил у одноклассницы Федоровича его контакты. Написал. Руки дрожали. Диалог был до ужаса нелепым, но почему-то от него было не кринжово, а наоборот, те самые розовые облачка лужицей растекались в груди. Викторов не видел Андрея, но почему-то читал сообщения с его интонацией. Представлял, с каким стыдливым испугом, тот ритмично лепечет в ответ короткое: «Пр-привет…». Как топорщатся в разные стороны его бледные волосы и дрожат руки. Как нервно сминаются тонкие, но такие, сука, вкусные губы. Так и вышло, что они начали переписываться каждый день. Это выглядело абсурдно, они никогда не виделись в живую, учась в параллели, и при этом каждый день писали друг другу клятвы в любви. Не сразу, разумеется. — А какие продукты тебе вообще можно есть? Захвачу вкусняшку из магаза.

Блаженный

В пост неважно, что ты ешь. Главное, без излишеств и с любовью к Богу.

— Сложно — Я купил тебе печеньки. На них написано «Можно в пост». Оставлю на твоей парте перед уроками, ладн? Андрей смеётся за экраном, покрываясь лёгкой пеленой стыда. Это приятно. Грешно, но приятно. Что делать, когда грех так манит? Когда манит грех с кудряшками, вишнёвыми сигаретами и парой карих озёр. Андрей не знает. И ему страшно. Потому что он знает, что стоит ему хоть на секунду увидеть Глеба — и он сорвётся. Попросту умрёт. Глебу ещё многое предстоит узнать. Узнать, что Андрей живёт с конченой бабушкой, помешанной на поклонение Богу, превратившей дом в секту; узнать, что он вообще не так безгрешен, каким пытается казаться; узнать, что парень вообще-то тот ещё творец; а ещё, что Андрей в тайне любит розовый цвет, но никогда никому не признается. Никому, кроме него, конечно. Переписки становились всё откровеннее и откровеннее. Никаких пошлостей! Просто… Федорович постепенно раскрывался, как подснежник под весну за толщей снега. Руки Глеба больше не тряслись, они приятно сжимали телефон, а сердце безостановочно стучало. — Мне понравилось целоваться. — Я хочу повторить. — А ты

Блаженный

Мне тоже.

Понравилось.

— Повторим? Игнор. Блять. И такое было. Рука сама тянулась к греху.

Блаженный

Глеб.

Ты похож на барашка на этой фотке. *пересылает фото из паблика школы*

— Это комплимент?

Не знаю.

Я люблю барашков.

У них кудряшки прикольные.

Через пять минут.

А у тебя руки крепкие, приятные. И губы сигаретами на вкус.

— Я же подрочу на это сообщение! Глеб смеётся. Андрею стыдно.

***

— Прикинь, училка спалила нас с Серафимом за сижками! Пришлось объяснительную писать. ЕЩЁ И МАМКЕ РАССКАЗАЛИ.

Блаженный

Ну и правильно.

Курение наносит вред здоровью, разрушая тело, которое считается Божьим творением.

— Бе-бе-бе — А я может хочу собрать комбо всех смертных грехов!

Через минуту.

— Ну, мне только похоти в коллекцию не хватает. Поможешь?

Блаженный

Ну тебя!

Помогу.

Андрей улыбается, кидая телефон об стол и позорно прикрывает краснеющее личико ладонями. Оглядывается на стопку икон, в которую чуть не попал гаджет и задумчиво удаляет последнее сообщение.

***

Так бы и продолжалось. Могло продолжаться вечность. Но Глеба больше не останавливает согласие объекта симпатии, он дал своё согласие. Он своими сообщениями чётко дал понять, что не против. Разве нет? И пока Андрей разбирается со своими внутренними демонами, Глеб действует. Понадобилось около получаса, чтоб подобрать манёвр и подкараулить его в том же туалете, в котором они впервые соприкоснулись губами. Вечно Андрей прятаться не может, так что стоит ему захлопнуть дверцу за собой, как Викторов тут же подлетает, нелепо утягивая парня в одну из кабинок и защелкивая ручку на хоть и хлипкий, но замок. Спасибо, что вообще там есть. Глеб пытается сумбурно отдышаться, нависая над его телом грозной тучей, готовой вот-вот вспыхнуть от напряжения. Как же давно он не видел этих прекрасных черт… Вот и всё. Они столкнулись снова. Пусть в этот раз и не случайно. Андрей дрожит сильнее, чем в первый раз. Не знает, что говорить или как оправдаться. Первые две минуты парни не сводят глаз с друг друга, они не виделись порядка трёх недель, находясь так близко! Сначала Федорович восхищенно любуется Глебом, стеснительно сжимая руки, но тут же осекает сам себя. Нельзя. Викторов готов. Хотя стоит сказать, у него невероятно трясутся руки и колотиться в груди, будто это что-то грандиозное, сродни стадионному концерту в Москве, о котором он пока может только мечтать, и всё же! Организм реагирует на Андрея, то ли как на великую опасность, то ли как на самое адреналиновое событие в его жизни. Голос предательски дрожит, зато глаза и на миг не сдвигаются, продолжая любование великолепными для Глеба чертами лица. — Слушай. Восприми всё, что я сейчас сделаю, как мой грех. Я читал. Если что-то совершу я, то и виновен я. Ты — лишь жертва грешного человека, а сам чист перед Богом, ясно? Андрей не успевает отреагировать, Викторов невероятно неслушающимися руками сжимает его тонкую талию, приближая к себе. Федорович не сопротивляется, в его голове проносятся мудрые слова из Второзакония Ветхого Завета: «Но если на поле юноша увидел деву, невесту, и схватил ее, и лежала с ней, то смерти достоин только юноша, лежавший с нею, и не наказывается девушка». Глеб прав, в своей инициативе именно он берёт грех на свою душу. Это развязывает руки, освобождает Андрея, ломает привычные рамки приличия. И это то, что заставляет его сейчас сильнейше раскраснеться. Да, это всё, черт возьми, неправильно. Неправильно, что какой-то там Глеб целует его в школьном туалете, желает его, жмётся к нему, и неправильно то, что Андрею это нравится. Это самое неправильное, что может произойти в жизни старательного религиозного мальчишки. Уши краснеют, когда Глеб касается носом его носа, когда припадает к губам, решительно разрывая остатки шаблонов в его голове, он прижимается к серой неустойчивой стенке, мурашит всё тело, страх пронизывает каждую волосинку, каждую ниточку днк и клеточку тела. Глеб держит одну руку на талии Андрея, крепко прижимая к себе, второй гладит затылок, громко и откровенно пошло выдыхая ему в ухо. Хочется всего и сразу, почувствовать, вдохнуть его целиком, прокатить на своих розовых облаках. Сердце стучит со скоростью света, но Андрей не выглядит довольным. — Глеб, стой…! Нам не стоит, я прошу тебя! — его руки сами по себе прикрывают смущение на щеках привычным движением ладоней. Викторов не останавливается. Целует, не глупо и аккуратно, как раньше, а резко и глубоко, вгрызаясь зубами в его губы, что вообще не свойственно его трепетной и нежной влюблённости. Но если не сейчас — больше никогда, и он знает это. — Прошу тебя, просто замолчи и дай мне согрешить. — он жмётся уверенно, оставляя на шее совсем невесомые, лёгкие поцелуи, а у самого дрожат коленки и потеют даже кудри. — Глеб, не надо! Я… я не должен этого хотеть, Глеб! Ну же, хватит, не трогай меня! Не прикасайся, не прикасайся! — Федорович начинает плакать. На его красном лице проступают слезинки, а тело в панике обессиливает настолько, что если б не мёртвая хватка Глеба, он бы свалился прямо здесь, наверняка шендорахнувшись головой об унитаз. Викторов в отчаянии. Но останавливается. Это бесконечная мука. Это не остановить. Это бред! Почему в переписке с ним заигрывают, дают понять, что хотят чего-то большего, а по итогу всегда сбегают, отказывают? Что не так? Он слишком мал, чтоб осознать, что устои, годами формировавшиеся в башке Андрея, не сломаются одним случайным поцелуем. Ему тяжело принять решение, предать свои чувства ради религиозных принципов, или предать свои принципы, ради внезапных чувств. Это не решается за один день. Глеб отчаянно выгружает голову на его плечо, тихо прошепча на ухо: — Но тебе же нравится… Андрей обнимает его, разделяя печаль, но по итогу скатывается на пол от одной мысли о том, как приятно и изнеженно любовно звучит этот голос на его плечах. — Глеб, уйди. Немедленно. — лепечет более твёрдо он, прижимая коленки к заплаканному лицу. Разочарованный Викторов дёргает защёлку и, опустив голову, уходит. Бабочки сдохли, розовые облачка взорвались, не оставив и долю того бархатного чувства. Вместо него пришло горькое понимание — ничего не выйдет. Глеб бьёт кафельную стенку кулаком выкрикивая: — Не смей отказываться от настоящего себя! И уходит, сдерживая слезы. Андрея трясёт. Он комочком собирается на полу кабинки, пытаясь понять, что сейчас произошло. Какого решения от него требуют? Почему, принявший своё Глеб требует от него принять такое же? Он молча гладит приятно обжигающие кожу участки, на которых оставлялись невидимые, почти неосязаемые поцелуи и, кажется, начинает сомневаться в своих убеждениях. Что-то сахарное, невинно катающееся в груди по-прежнему находится в нём. Оно никуда не ушло. Теперь оно только громче кричит: «верни мне Глеба».

***

Блаженный

Глебик.

У Викторова спирает дыхание от этого сообщения. С прошлой встречи прошло три дня, и Андрей не то что не писал, он вообще не заходил в сеть. — Чего тебе?

Блаженный

Ну.

Мне страшно.

— Мне тоже, Андрюш. Очень. У Глеба разрывалась голова. Им необходимо решение. Сердце требовало решение, прямо сейчас. Разум останавливал. А у Андрея паническая атака на атаке. Видать, боженька наслал карму за посягательство на грех. Сердце забито в страхе. Разум потерялся, будто его и не было. Им по шестнадцать лет, думаете, они знают как любить.

***

Глеба трясёт, когда он через неделю решается проводить Андрея со школы. Они нелепо вываливаются за ворота, молча. Викторов мечтает взять его за ручку, но боится, что он снова сбежит. Федорович тактично игнорирует его, но замечая взгляд на своих стиснутых кулаках, сам берёт за руку. Неловко. Ну, в этом же нет ничего такого? Друзья тоже ходят за руки. Они оба краснеют, смотрят друг на друга и сразу же отворачиваются. Пальцы переплетаются, дрожат. «Кто из нас теперь блаженный…» Оба? Глеб не хочет об этом думать. Не хочет думать о том, что будет после этой прогулки, хочется просто раствориться в моменте, дать Андрею всё весомое и ласковое. — Глеб… — Что? — тут же напряжённо, и случайно излишне громко вскрикивает Викторов. — Поцелуй меня. У Андрея опять привычно краснеет лицо и сжимаются губы. Глеб в секунде от того, чтоб не упасть в обморок. Сука. Эти губы, эти пугливые глазенки, эти дрожащие руки, это всё — его последний кислород. Он останавливается, с замиранием смотрит пару секунд, аккуратно кладёт вспотевшую ладонь на подбородок. Целует. Федорович совсем не по-своему громко, почти порнушно вздыхает, пытливо приближаясь. Его мурашит и бросает в жар. Он старается не думать. Не здесь. Не сейчас. Глеб отцепляется, вытирает рукавом кожанки рот. — Ты не сопротивляешься? — Мгм, — Андрей только кивает в ответ, пытаясь не упасть в страх и собственный стыд целиком. Не сопротивляется, потому что, как оказалось, любовь божественному противоестественна. И Глеб доказал ему это. Всё ещё впереди, принять такие обороты не поможет ни неделя, ни месяц, это только начало истории. Чьей-то, общей истории.