Санса Болтон дочь севера

Утро в Винтерфелле никогда не приходит внезапно; оно проникает сквозь щели ставен, ложится тонкой серебристой пылью на каменные подоконники, касается ресниц так осторожно, будто проверяет, позволено ли, тревожить сон. Санса неторопливо потянулась в постели. Это было хорошее тихое утро, она удивительно выспалась, казалось впервые за долгое время ей не снилось ничего дурного. Ей снился дом, семья, время, когда все живы и все вместе. Странности начались, когда под ладонью она почувствовала не бархатную подкладку, а ткань, которая оказалась грубее, проще и... знакомее. Она открыла глаза, рассчитывая, что наваждение исчезнет, и увидела потолок — деревянные балки с вырезанными вдоль края узорами, которые она когда-то знала наизусть. Когда-то давно. Когда она была младше и наивнее. Сердце с каждой секундой ускоряло ритм. Она села, и это движение получилось до того неловким, будто тело принадлежало не ей, а кому-то младшему, кому-то, кто ещё не научился скрывать усталость за прямой спиной Руки — тонкие, без следов колец и без того едва заметного напряжения, которое появляется, когда слишком долго держишь, контролируешь себя. Она не ошиблась, это были не хозяйские покои... это была ее девичья спальня, та, в которой она просыпалась каждое утро вплоть до того дня, когда уехала в столицу невестой наследного принца Джоффри Баратеона. Зеркало стояло там же, где и прежде, и она медлила, прежде чем подойти к нему. Боялась того, что отражение не совпадёт с её памятью. Из серебряной глубины на неё смотрела девочка. Щёки мягкие, ещё не выточенные холодом. Глаза — ясные, без той осторожной тени, что появляется после слишком многих предательств. Волосы — распущенные, живые, еще не потускневшие от потерь и боли. Она подняла руку и коснулась стекла, проверяя, не распадётся ли видение. Отражение повторило за ней движение. Как это возможно? Она помнила запах крови на мраморе септы. Перед глазами вновь вставал гул толпы, который сначала кажется далёким, а потом накрывает, как волна. В памяти всплывало, как она училась улыбаться, когда хотелось кричать. Она помнила как тишина стала её оружием, что острее меча. Помнила взгляд Мизинца, в котором всегда было больше вопросов, чем ответов, и ту минуту в зале Винтерфелла, когда слова приговора легли на воздух тяжело и окончательно. И теперь — это. Это была она. И не она. Этой невинной девочке далеко до той кем она стала. Шаги в коридоре были лёгкими, поспешными, и дверь распахнулась без церемоний. Арья влетела внутрь с привычной стремительностью, с выбившимися прядями и свежей царапиной на щеке, и весь мир вдруг стал слишком хрупким, потому что эта Арья ещё не носила чужих лиц, не говорила шёпотом в тёмных залах Браавоса и не смотрела на смерть как на ремесло. Санса во все глаза уставилась на младшую сестрёнку. Ведь одно дело, когда твое отражение больше похоже на ребенка, чем на леди Винтерфела, и совсем другое, когда родная сестра тоже ребенок! В груди поднялось тёплое, сладко болезненное чувство от осознания, что она видит сестру живой, ни "никем". — Почему ты так странно смотришь на меня?! И все ещё спишь... — пробормотала Арья, прищурившись.— Мама уже ищет тебя. Санса подошла ближе и коснулась её плеча осторожно, будто боялась, что прикосновение может стереть это утро. Тепло под пальцами было настоящим, и она позволила себе задержать ладонь на долю секунды дольше, чем когда либо. Мама... Как давно она ее не видела... Девушка прижала руку к груди : сердце привычно заныло. Арья подозрительно посмотрела на сестру, но решила не связываться с той с утра пораньше. Когда дверь за Арьей закрылась, она напрягла слух, чтобы наконец услышать то, что все это время было вокруг, звуки живого дома — далёкими голосами слуг, эхом шагов, стуком дерева во дворе. Санса подошла к окну, и мир развернулся перед ней так, как будто никогда не менялся. Во дворе тренировались юноши. Подозрительно молодой Джон и... Робб... Живой... Старшие братья. Робб и Джон двигались по кругу, их мечи встречались с сухим стуком, который звучал почти весело. Теон (боги он тоже здесь!) смеялся слишком громко, маленький и здоровый Бран, сидел на ступенях и наблюдал за старшими, болтая ногами. Санса опёрлась ладонями о холодный камень подоконника, чтобы медленно выравнять дыхание. Порыв ветра занёс в покои большой красный лист священного дерева, словно без слов говоря о том, что старые боги даровали ей второй шанс, шанс прожить жизнь заново. Шанс, о котором она подсознательно уже знала, с того момента как открыла глаза. Санса Старк больше не была хозяйкой этих стен, не стояла в большом зале с прямой спиной и спокойным голосом, от которого зависели чужие судьбы. Здесь и сейчас она всего лишь старшая дочь — та, что должна быть учтивой, аккуратной, красивой и удобной. Девочка среди братьев, которых учат держать меч, пока ей объясняют, как держать иглу. Снизу раздался голос отца (папа! живой!) — ровный, уверенный, с тем упрямством, которое она теперь слышала иначе, чем раньше. Он что-то говорил братьям, до нее долетали лишь отдельные слова, что-то о приезде короля. Боги... король... все живы и молоды... Она в самом начале своей истории?! Санса замерла, словно молнией пораженная... «король» — Роберт Баратеон со свитой только начал свой путь на север. Она закрыла глаза и позволила воспоминаниям пройти сквозь неё, не ломая и не путая мысли, а укладываясь ровно, как слои ткани в дорогом платье. Если судьба снова развернула перед ней доску, то на этот раз она не будет восторженной зрительницей, ожидающей, что всё сложится само. Санса попытается переписать всё. Она останется тихой, внимательной, терпеливой, любимой дочерью и сестрой, но наученной слушать то, что говорят не словами. И пока во дворе смеётся Бран, а ветер играет в волосах Арьи, Санса Старк стоит у окна своей девичьей комнаты и понимает, что это утро — дар, тяжёлый и драгоценный одновременно, и что от того, как она проживёт его, будет зависеть куда больше, чем кажется всем вокруг.