Влюбленность

В третий месяц весны девятнадцатого года правления императора Хэ Гуань Мин Ди наследный принц Гуань Шэнь Ди прибыл в маркизат Тань Юй для проведения первой официальной инспекции новых территорий. Формальным поводом стала проверка храмовых архивов и составление новых налоговых реестров — задача, требующая внимательности и точности, которыми славился молодой принц. Высокий, затянутый в тёмно-синий шёлк с вышитыми золотом драконами, Шэнь Ди держался с той отточенной сдержанностью, которую годами воспитывали в нём лучшие наставники империи. Его тонкие пальцы, привыкшие к кисти каллиграфа, легко скользили по свиткам, пока он просматривал документы. Острый взгляд выхватывал малейшие неточности в отчётах. — Воистину достойный сын Неба, — шептались чиновники маркизата, склоняясь в поклонах. К вечеру, когда весенний ветер уже затих в ветвях цветущих слив, начался пир. Зал освещали сотни фонарей, их свет дробился в чашах с вином и играл на нефритовых подвесках. Музыканты извлекали из струн цитры печальные звуки, напоминающие о древних временах. Шэнь Ди сидел во главе стола, сохраняя безупречную осанку и едва притрагиваясь к угощениям. Его взгляд скользил по залу, отмечая малейшие детали: как дрожат пальцы местного министра финансов, когда тот подносит чашу к губам, как нервно теребит рукав советник по военным делам. Но всё пошло наперекосяк, когда рядом с ним опустился юноша. Голубое ханьфу струилось вокруг его фигуры, создавая иллюзию, будто юноша парит над полом. Чёрная коса, небрежно переплетенная лентой цвета весеннего неба, спадала до пояса. Когда он склонился, наполняя чашу принца цветочным вином, тонкий аромат жасмина окутал Шэнь Ди. — Да будет здоров наследный принц, — произнёс он негромко, совсем под ухом. Шэнь Ди поднёс чашу к губам, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. Вино оказалось лёгким, с нотами хризантемы, но голова кружилась совсем не от него. Вечер тянулся, как капля мёда стекает по фарфору. Принц отвечал на витиеватые тосты, обсуждал политику и торговлю, но его внимание то и дело возвращалось к фигуре в голубом. Хуацин словно танцевал между гостями, его движения были исполнены той небрежной грации, которой не научить никакими уроками этикета. Когда последние свечи начали догорать, Шэнь Ди поднялся, сославшись на усталость с дороги. В его покоях, где лунный свет рисовал узоры на шёлковых ширмах, он долго сидел у окна, глядя на сад. Перед глазами всё плыла чёрная коса с голубой лентой, а в ушах звучал тихий голос, произносящий пустые, ничего не значащие слова приветствия. Семнадцатилетний принц, гордость империи, впервые в жизни не мог уснуть не из-за государственных дел. Утро началось с головной боли. Шэнь Ди сидел за низким столиком, вчитываясь в цифры налоговых реестров, но строки плыли перед глазами. Он не спал прошлой ночью — лежал, вслушиваясь в шорох ветра в бамбуковой роще за окном, и видел в темноте силуэт в голубом шёлке. — Ваше Высочество, — советник Чжао деликатно кашлянул, — господин Ли просит отложить просмотр документов. Он настаивает на демонстрации местных храмовых ритуалов. Шэнь Ди поджал губы. Вчера они успели проверить едва ли треть необходимого. Но отказать было бы неучтиво — культурные традиции требовали особого внимания при интеграции новых земель. В храме пахло благовониями. Церемония тянулась, как густой мёд, и принц уже почти задремал, когда услышал знакомый голос. Кэ Хуацин читал какие-то стихи, его голос звучал как далёкий горный ручей. Шэнь Ди вдруг выпрямился. — Превосходный чтец, — министр Ли шепотом склонился к принцу, хитрыми глазами наблюдая за реакцией последнего. — Он служит в храме уже... пять лет. Воистину бесценный... Шэнь Ди кивнул, не слушая. Он смотрел, как длинные пальцы Хуацина перелистывают страницы свитка. Как бы усердно тот не делал вид, и его право, достаточно убедительно это выходило, глаза то и дело всплесками выдавали недоумение, и с досадой глядели на несчастные страницы. Но рассмотреть поближе это принцу так и не удалось. Дни потекли странно. Утром — документы, днём — бесконечные церемонии и демонстрации, вечером — пиры. И везде, будто случайно, появлялся Хуацин. То разливал вино, то читал стихи, то играл на цитре. Его присутствие туманило разум сильнее любого вина. На пятый день Шэнь Ди поймал себя на том, что выискивает в толпе знакомый силуэт. На седьмой — осознал, что помнит наизусть каждое сказанное Хуацином слово. На девятый — впервые в жизни соврал отцу в письме, объясняя задержку сложностью проверок. — Может, господин желает взглянуть на нефритовую коллекцию храма? — предложил министр Ли. — Хуацин... Хорошо разбирается в древностях. Шэнь Ди сжал пальцами виски. Он знал, что те заметили. Он видел насквозь их игру — каждое появление Хуацина было рассчитано, с каждым разом Хуацина представляли всё более ценным, каждая встреча подстроена. Видел, как переглядываются министры, как прячут улыбки слуги. Видел настороженные взгляды своей свиты. А ночью ему снились раскосые глаза и чёрные длинные распушенные волосы на шелковых простынях, лунный свет на бледной коже, голубая лента, оказавшаяся где-то на земле, а тихие всхлипы звенели еще в ушах. — Ваше Высочество, — советник Чжао говорил всё настойчивее, — мы должны вернуться. Император ждёт отчёта. Шэнь Ди кивал и оставался. Когда министр Ли как бы невзначай упомянул, что... О чудо! Оказывается, Хуацин — самый ни на есть любимый воспитанник главного храмового служителя, принц промолчал. Когда через два дня выяснилось, что Хуацин — незаменимый помощник в ведении храмовых архивов, только сжал зубы. В висках стучало. Он понимал, что его водят за нос. Что каждая уступка, каждая отсрочка отъезда — это победа местных чиновников. Что об этом уже судачат слуги и шепчутся министры. А потом Хуацин снова появлялся в своём голубом ханьфу, и все мысли испарялись, как утренняя роса. На двенадцатый день министр Ли, кланяясь, сообщил, что Хуацин официально усыновлен семьёй министра культуры. — Какая честь для простого храмового служителя, — Шэнь Ди процедил эти слова сквозь зубы, глядя в окно, где в саду мелькнуло голубое ханьфу. Вечером он сидел у окна, массируя виски. За ширмой шептались советники — кто-то говорил о позоре, кто-то о манипуляциях, кто-то о гневе императора. А он смотрел на луну и думал о том, что никогда не видел улыбки Хуацина — настоящей, не отрепетированной. И что отдал бы полцарства, чтобы увидеть. В коридоре послышались шаги — лёгкие, будто танцующие. Шэнь Ди прикрыл глаза. Он знал эту поступь наизусть. На тринадцатый день министр Ли, низко склонившись, заговорил о снижении ежегодной дани. Шэнь Ди слушал, постукивая пальцами по столу. За его спиной Хуацин расставлял чайные чашки — каждое движение отдавалось дрожью где-то под рёбрами. — Десять процентов, — отрезал принц. — Тридцать, Ваше Высочество. И право самостоятельного назначения младших чиновников. Шэнь Ди стиснул зубы. Позади него фарфоровая чашка коснулась столика с едва слышным звоном. Тонкие пальцы Хуацина на мгновение замерли над чайником. — Пятнадцать. — Ваше Высочество так спешит домой? — министр Ли улыбнулся уголком рта. — А ведь юный господин Кэ только начал разбирать древние свитки в восточном крыле храма... Вечером Шэнь Ди метался по комнате, как тигр в клетке. Советник Чжао, побледневший и осунувшийся, зачитывал письмо от императора. — Двадцать пять процентов, — наконец процедил принц. — Право назначения чиновников до третьего ранга. И... Он замолчал, глядя в сад, где в сумерках мелькнуло знакомое голубое ханьфу. На четырнадцатый день торговались о праве собственного суда. На пятнадцатый — о размере торговых пошлин. Шэнь Ди подписывал указы, понимая, что каждый из них — гвоздь в крышку его репутации. По ночам он просыпался в холодном поту, представляя гнев отца. А днём смотрел, как солнечные лучи играют в чёрных волосах Хуацина, и все мысли о долге таяли как дым. — Может, господин желает взглянуть на новые свитки? — министр Ли появлялся словно из ниоткуда. — Молодой господин Кэ как раз собирался... На шестнадцатый день Шэнь Ди сдался. — Я заберу его, — эти слова дались труднее, чем все предыдущие уступки.— Назовите цену. Министр Ли изобразил искреннее удивление: — Но господин Кэ теперь сын министра культуры! Как можно говорить о... — Цену. Торг длился до рассвета. Шэнь Ди соглашался на всё — автономия судопроизводства, право самостоятельного сбора налогов, снижение дани на треть, особые торговые привилегии. Советник Чжао за его спиной беззвучно шевелил губами, подсчитывая убытки империи. Когда забрезжил рассвет, всё было кончено. Шэнь Ди стоял у окна, слушая, как во дворе готовят лошадей к отъезду. В стекле отражалось его бледное лицо с тёмными кругами под глазами. — Ваше Высочество, — голос Хуацина прозвучал у самого уха. — Позвольте собрать в дорогу ваши вещи. Шэнь Ди обернулся. Впервые за все эти дни они были наедине. В утреннем свете Хуацин казался особенно красивым — или может, дело было в том, что теперь принц мог смотреть на него без помех. — Ты знаешь, чего мне это стоило? — спросил он тихо. Хуацин опустил глаза: — Ваш недостойный слуга... — Не притворяйся. Ты всё прекрасно понимал. На губах Хуацина мелькнула та самая улыбка — не отрепетированная, живая. Но тут же тот отвернулся от него и едва слышно буркнул под нос: — Естественно. Как и вы. Я-то и грамоте начал учиться в восемнадцатую зиму, какая же из меня ученый-святоша... Караван тронулся в путь, когда солнце поднялось над горизонтом. Советники ехали молча, глядя в землю. Где-то позади раздавался звон бубенцов на упряжи повозки с приданым нового императорского наложника. Шэнь Ди улыбался, глядя прямо перед собой. В седельной сумке лежало гневное письмо от отца, в голове роились мысли о предстоящем разговоре с императором, но... Где-то позади негромко звенели бубенцы, и этот звук заглушал все тревоги. В конце концов, думал он, любовь никогда не бывает слишком дорогой. Даже если цена — треть имперской дани и репутация рассудительного принца. Вечером, устроившись на привале, он смотрел, как длинные пальцы Хуацина очищают для него вишни от косточек. Чёрная коса была перевязана всё той же голубой лентой, а на губах играла едва заметная улыбка — та самая, не отрепетированная. Шэнь Ди откинулся на подушки и прикрыл глаза. Пусть весь мир катится к демонам.