Гвардеец и казачка

      Вера смотрела на этот маленький конвертик счастья, у которого уже проглядывались кузнецовские кудри – тёмные, тугие, непослушные, доставшиеся мальчику от неё. И удивлялась: за целые сутки малыш не издал ни одного звука. Ни крика, ни плача, даже хныканья. Только иногда кряхтел во сне, открывал свои большие карие глаза, которые тоже достались ему от Веры, и смотрел на мир с таким серьёзным, почти взрослым выражением, что женщина невольно улыбалась. — Ну ты даёшь, — прошептала она, разглядывая его крошечное личико. — Маша в твоём возрасте не давала нам спать ни минуты. День и ночь – крик, требования, команды. А ты… молчишь.       Она вдруг забеспокоилась: а вдруг он слишком тихий? Вдруг что-то не так? Но малыш только вздохнул, сморщил лобик и приоткрыл один глаз – будто сказал: «Я просто серьёзный волшебник, мама. Привыкай». — Может, он ещё покажет свой характер? — вслух подумала Вера. — Хотя Маша свой показала чуть ли не с первых секунд жизни. На то она и Маша. А этот… этот другой. Как будто всё внутри него уже продумано, взвешено.       Малыш заворочался, и Вера инстинктивно начала укачивать его, хотя он ещё не закричал, но явно был готов. — Ой, — прошептала она, — а как тебя зовут, мой хороший? Ты уже почти сутки живёшь на свете, а мы с папой так и не придумали тебе имя.       Малыш лишь вздохнул, сохраняя своё серьёзное лицо, будто обижаясь на родителей за то, что они так и не смогли выбрать ему имя за эти долгие девять месяцев. Хотя они и правда старались – перебирали сотни вариантов, но каждое имя не отзывалось в их сердцах. Маша, которая тоже захотела принять участие во взрослых собраниях, проходивших на кухне, лишь кривилась на каждое предложенное имя. — Гриша не подходит, — говорила она, — Федя – нет! — А ведь и правда на Гришку не похож, — хихикнула Вера, присаживаясь обратно на кровать. — Витя… Нет, не то.       Вдруг дверь палаты начала тихо открываться – скрипнула так, что Вера напряглась. Кто-то старался не разбудить сонную санитарку, уснувшую на дежурном посту, и других рожениц. Сначала показался огромный букет цветов – и это в середине февраля, когда в Ленинграде ещё лежал снег! А потом в проёме показался знакомый силуэт. — Верунь, ты здесь? — шёпотом спросил голос из темноты. Константин старался, чтобы дверь не заскрипела ещё сильнее. — Иди сюда, — прошептала Вера, улыбаясь и устраиваясь поудобнее на кровати. — Дурак. Зачем цветы принёс? В такую погоду… Они же замёрзли! — А как иначе? — спросил он, аккуратно закрывая дверь. — Ты мне сына родила. Думаешь, я мог прийти с пустыми руками?       Огромный букет роз смотрел прямо на Веру с такой жизненной силой, что она невольно залилась краской – от смущения, от любви, от того, что этот мужчина даже в лютый февраль нашёл способ принести ей цветы. Константин опустил букет на край кровати, потом заглянул в свёрток, улыбаясь беспорядочным тёмным кудрям, и перевёл взгляд на жену – на её растрёпанные волосы, на усталое, но счастливое лицо. — Я не причесана, — буркнула Вера, стараясь пригладить этот кошмар на голове пальцами. — Ты самая красивая женщина на этой планете, — с придыханием прошептал Константин, глядя на жену с такой нежностью, с которой, казалось, уже невозможно было сохранить за эти годы. — Нет никого красивее тебя, Веруня. — А то ты много красивых женщин видел, — фыркнула Вера с притворной обидой, но улыбка уже расползалась по лицу. — Видел, — вдруг кивнул Жданов, и в глазах его заплясали озорные искорки. — Она ещё два месяца назад косу свою длинную отстригла, и я по её просьбе купил баночку туши. И знаешь, она каждый день с ней ходит, такая красивая, что я забываю дышать. — Да ну тебя, — хихикнула Вера, качая мальчика на руках. — Как Маша? Мы точно не… — Клавдия Тихоновна сказала, что наша Маша – самая чуткая девочка в этом доме, — хмыкнул Константин, аккуратно присаживаясь рядом. — Представляешь, она даже не разнесла её горшки с цветами. Сидит с юлой, играется весь день. И всё спрашивает: «А когда мама приедет с братиком?».       Вера улыбнулась, представляя эту картину. Маша – их боевая подруга – впервые стала старшей сестрой. — А на работе точно ничего не скажут за то, что ты не вышел вчера? — нахмурилась Вера, осматривая мужа, который почему-то пришёл в рабочей одежде. — Почему не в сменной? Я же ведь… — Тише, — Константин приложил палец к губам и тихо засмеялся. — Я вчера был в роддоме, официально. У меня есть справка. Я же отец.       Он приобнял Веру за плечи, стараясь не разбудить мальчика, и заглянул в свёрток. Малыш, будто почувствовав присутствие отца, приоткрыл один глаз, посмотрел на него с той же серьёзностью, что и на мать, и снова закрыл. — Форма для солидности, — шепнул он ей на ухо, целуя в щёку. — Так бы меня никто и не пропустил сюда. — Ну и дурак ты, — шепнула в ответ ему на ухо Вера, тоже целуя в щеку. — Как назовём? — Даже не знаю, — покачал головой Константин, разглядывая сына. — Дай-ка сюда.       Вера тут же отдала ребёнка мужу. Тот осторожно, словно драгоценность, принял малыша на руки и принялся рассматривать его со всех сторон, пытаясь что-нибудь придумать. Но, как назло, ничего не подбиралось. И вдруг он чему-то улыбнулся, пытаясь сдержать смех, чтобы никого не разбудить. — Ты чего это? — спросила Вера, пытаясь понять причину его веселья. — А ну рассказывай. — Вспомнил кое-что, — произнёс Константин, сдерживая смех. — Как мы выбирали имя нашей боевой подруге.       А ведь и правда, имя для их старшей дочери они тогда смогли выбрать кое-как. Вера, улыбаясь, тоже принялась вспоминать тот момент. Сколько же было споров, смеха и совершенно дурацких вариантов!       Они приехали к маме на пятом месяце беременности. С большим трудом удалось Вере убедить мужа, что на таком сроке можно не просто выходить за продуктами, а ещё и ехать в такую даль – к Феодосии Семёновне. Тогда, в декабре 1927 года, его всё-таки отпустили с работы, и вот они вдвоём приехали на вокзал в бывший Екатеринодар, который уже вовсю называли Краснодаром.       Константин нёс их сумки с гостинцами из Ленинграда, оставив Вере только её маленькую сумочку с деньгами и документами. — Давай помогу, — рванулась Вера вперёд, стараясь схватить ручку. — Вер, ты беременна, — отрезал Константин, ловко обходя пожилую пару с узлами. — Нам ещё до станицы добираться. Может, перевезём Феодосию Семёновну поближе? Или в центр? — Ты же знаешь, она не оставит без присмотра своих больных, — улыбнулась Вера. — Она не сможет жить, как мы. Привыкла уже, что на рассвете надо что-то делать по дому. А подруги её? Вот как без неё будет Павлина Ивановна? А она без Павлины? — Павлина Ивановна может приезжать в город, — заметил Константин, ставя сумки на пол вокзала. — И лавку свою тоже привозить в город? — приподняла бровь Вера. — Я подумаю над этим, — стараясь выглядеть серьёзно, кивнул Константин. — А Мишутка никогда в жизни не согласится куда-то ехать дальше станицы, — улыбнулась Вера, заметив, как вытягивается лицо мужа при одном только упоминании о домовом. — Он уже принял тебя, Кость. Это он просто… показывает свой характер. — Мне пришлось отдать ему свои сапоги и идти в казарму в лаптях, — буркнул он себе под нос, надуваясь, пока Вера смеялась. — Я надеялся, что после этого мы наконец-то поладим. А он лишь снизошёл до того, чтобы просто кивать мне, когда я захожу в дом. — Но согласись, это лучше, чем когда он путал тебе по хате. — Такое забудешь, — фыркнул Константин, заворачивая за угол. — Как он вообще смог заколдовать целый дом, чтобы мне казалось, что все окна и двери пропали и я замурован? — Он и не такое может, — успокаивающе погладила Вера мужа по плечу. — Я уверена, что где-то глубоко в душе он уже считает тебя своим сыном. — Только если приёмным, — вздохнул Константин, пытаясь удержать сумки в руках. — Иначе он когда-нибудь меня… ну, ты понимаешь. — Пошли, попросим, чтобы нас довезли, — схватила Вера Константина за локоть. — В конце концов, полчаса в дороге – и мы уже будем у мамы.       И вот, спустя сорок минут тряской дороги и ещё десять минут пешего хода через горы снега и сугробов, они добрались до хаты Феодосии Семёновны. Она заботливо ждала их с самого рассвета, стараясь накрыть на стол всё самое лучшее. А когда всё уже приготовила, села возле окна, выглядывая своих детей и следя за соседскими ребятами, которые резвились с самого утра на улице в снегу, не обращая внимания на крики родителей о том, чтобы они вернулись домой сухими.       Сама Феодосия Семёновна представляла, как бы её внуки кружились в этой гурьбе мальчишек и девчонок, катаясь на санках. И она бы уже не смогла отчитывать их за мокрую одежду от снега – силы были уже не те. Всё, что она смогла бы сделать, – это заботливо усадить их на печь, дать чай с пирожками и смотреть на них с бесконечной любовью. Свой родительский долг она уже давно выполнила. Родители для того и нужны, чтобы в строгости и заботе растить детей. А внуки… Это уже совсем другое. Бабушки на то и нужны, чтобы любить без остатка и смотреть, как твой род продолжается. — А как дитя назовут? — спросил Мишутка, садясь на подоконник и поправляя красную рубаху. — Али не придумали ещё? — Ещё не знают, — ответила Феодосия с улыбкой, следя за тем, как ребята строят крепость из снега. — Самой уже не терпится стать бабушкой, Феодосия Семёновна? — спросил домовой, улыбаясь. — А шо ж плохого? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Это ж с детьми я такая важная была. Да и здоровье другое было. — Распустите вы внуков, Феодосия Семёновна, — покачал головой Мишутка. — Вон как своих гоняли по хате. Верочку только жалели. Ребятки – как сидоровы козы – носились. — Верку Андрей жалел, — махнула рукой с улыбкой на устах Феодосия. — Носился с ней, как будто хрустальная она. А Вера-то – моё дите, не хрустальная. Вот когда я в её возрасте была…       Она задумалась, глядя на снежную круговерть за окном, и улыбнулась. Внуки, которых она ещё даже не видела, уже казались ей самыми родными на свете. И она знала: они вырастут такими же свободными, как степь. Такими же сильными, как земля кубанская. И где бы они ни оказались, они всегда будут знать, что их ждут. Здесь, в этой белой хате, где пахнет пирогами и счастьем. — Вот внукам и расскажете, Феодосия Семёновна, — улыбнулся Мишутка в усы. — Какой вы были. Вы ж, бабушки, на то и нужны, чтобы мудрость младшим передавать. Вот в молодости вечно куда-то торопишься. И вот дети уже выросли – и не понимаешь, куда ты всё это время спешил. Остаётся только созерцать. — Согласна, — кивнула Феодосия, улыбаясь чему-то своему. — А этот тоже приедет? — Мишутка! — сурово произнесла Феодосия. — Константин – муж Веры, отец моего внука. Ещё раз услышу… — Да будет с него, — махнул он своей маленькой лапкой. — Не нравится он мне. Вон, мутный, как вода в лягушатнике. — Это тебе на него как в зеркало смотреться и не надо, — отрезала Феодосия. — Хороший он. Верку любит, на руках её носит. Шо ещё надо для нашего бабьего счастья? — Всё равно он какой-то… нескладный, — буркнул Мишутка, устраиваясь поудобнее на подоконнике. — Вон, идут.       И правда – её дети уже были на подходе. Константин шёл впереди, протаптывая дорожку для Веры, которая что-то щебетала ему, а он улыбался. Тут же Феодосия вскочила со своего насиженного места и, укутываясь в шаль, побежала открывать дверь для детей. Как раз в тот момент, когда Константин открыл калитку для жены, она, увидев маму, сразу бросилась к ней в объятия. А Константин лишь с улыбкой наблюдал за этим, пока не увидел Мишутку в окне хаты — тот показал ему язык и скрылся где-то в глубине за печкой. — Заходи! — крикнула Вера, придерживая дверь для Константина. — Мама там столько всего наготовила! Сейчас будем греться! — Иду! — крикнул в ответ Константин, закрывая калитку.       Переступив порог хаты, его тут же обдало жаром от печи. Аккуратно разувшись в сенях, он поставил сапоги подальше в угол, чтобы домовой не смог их украсть. А Мишутка уже сидел за столом, наблюдая за Верочкой, которая щебетала с матерью о жизни в магической столице и её сплетнях, и время от времени клала руку на округлившийся живот, поглаживая его через тёплое шерстяное платье. — Так и что, имя-то выбрали? — повернулась она к детям, накладывая им щи в тарелки и рядом кладя испечённый хлеб. — Сколько уже ждать можно? — Спасибо, — улыбнулся Константин, принимая тарелку. — Ещё не решили. Знать бы ещё, кто будет, а там уже и решать. — Девочка будет, — сказала спокойно Феодосия, присаживаясь на лавку. — Гадала недавно. — Мама! Ну какие гадания… — А ты, Верка, сама знаешь лучше: гадать надо под Рождество, — хмыкнула Феодосия, освобождая место на лавке для Мишутки, который уже тянулся к плюшке. — Вон, через две недели Рождество. Девки наши уже готовиться начали. Гадать будут на суженого, кого в следующем году встретят. А нечисть только и знает, что из полей выходить да по улицам бегать в такие дни. Всё в окна хотят заглянуть да душу твою забрать.       Константин аж подавился от таких новостей. Да так, что Вера слегка ударила его по спине, чтобы тот вернулся в нормальное состояние. — Городской, — с любовью произнесла Феодосия, наливая ещё щей в тарелку. — У вас там, в городах, нечисть, поди, вся завяла. Ты, Костя, если спать ложиться будешь – перекрестись, а коли в окно кого увидишь – не пугайся. Они как пришли, сами так и уйдут. Вон ещё колядки впереди. Свожу тебя с ребятами. — Может, я схожу? — спросила Вера с надеждой. — Нечего тебе с дитем ходить в ночи, когда нечисть везде по полям бегает, — тут же оборвала её Феодосия, заметив, как дочь расстроилась, что впервые пропустит колядки. — Вон, родишь – сводишь доню на колядки.       Глаза Константина чуть не выпали. Чтобы его ребёнок ходил по колядкам – да ещё и среди нечисти, которая может… В принципе, откуда ему знать, что может здешняя нечисть? Но явно ничего хорошего. — Да не трясись ты так, — махнула рукой Феодосия. — Хорошо у нас здесь, в станице. Освоишься ещё. Так вот, нагадала я на свечке – дочка у вас будет. Как назовём? Мне вот Василиса приглянулось. А что? Царствующая же. Звучит-то как: Василиса Константиновна! — Я бы хотел Анастасию, — улыбнулся Константин. — Писал недавно матушке, она и подсказала. Она же всегда хотела дочь, чтобы назвать её Анастасией. И имя в Ленинграде популярное.       Мишутка лишь фыркнул на его предложение и, притянув с помощью магии высокую подушку с кровати, подложил её под себя, чтобы выглядеть величественнее. Сложил свои маленькие ручки в деловую позу и посмотрел на Константина в упор, исподлобья. А ведь он и правда выглядел величественно – и ужасающе в глазах Константина, который даже сглотнул под его суровым взглядом. — Агафья! — отрезал Мишутка. — Но… — Шо? — спросил Мишутка тоном, не терпящим возражений. — Имя достойное. У нас в былые времена почти вся станица была в одних Агафьях. — Мишутка, — обратила на себя внимание Вера, — я не хочу себе дочь Агафью Константиновну. — А шо, имя-то добротное! — возмущённо воскликнул Мишутка, хлопнув ручкой по столу. — А ну! Раскудахтались! — остудила спор Феодосия, задумалась и тут же улыбнулась: — Ярослава. — Нет, — покачала головой Вера. — Мама, а как ты поняла, что я Вера? Как это происходит? — Так у тебя на лице было написано, шо ты Верка, — по-тёплому улыбнулась Феодосия и подперла щёку рукой. — Такая хорошенькая была. А когда закричишь – хоть стой, хоть падай, а куклу соломенную падать надо. — Может, Мария? — прошептал Константин, и тут же его губы дрогнули в улыбке. — Жданова Мария Константиновна. Как вам?       Женщины тут же переглянулись друг с другом, явно обдумывая вариант, и, оставшись довольными, улыбнулись и одобрительно кивнули, принимая выбор. — Всё равно Агафья лучше, — буркнул Мишутка, спрыгивая с подушки на пол и направляясь к печи. — Понабираются в своих городах… Старших разучились слушать.       Единственное, что вывело Константина из воспоминаний, – это то, что Вера забрала их сына из его рук себе. — Вер, — он зажал рот рукой, чтобы не засмеяться в голос, — ты меня любишь? — Уже сомневаюсь, — хмыкнула женщина, прижимая свёрток ближе к себе. — Что тебе надо, Жданов? — Пообещай, что выслушаешь? — умоляюще посмотрел Константин на жену, пытаясь сделать самый раскаянный взгляд.       Вера лишь вздохнула и всё-таки дала своё согласие — кивнула. — А давай назовём его… Саша. У нас же уже есть Маша, вот теперь будет Саша.       Вера смотрела на мужа широко раскрытыми глазами, потом перевела взгляд на свёрток, потом снова на мужа. И вдруг – рассмеялась. Тихо, чтобы не разбудить малыша, но так, что плечи её затряслись. — Саша, — прошептала она сквозь смех. — Мы девять месяцев мучились, перебирали имена, советовались с Мишуткой, с мамой, с Машей… А ты просто взял и сказал: «Маша – Саша». — Ну а что? — Константин развёл руками, но в глазах его плясали озорные искорки. — У нас есть Маша – будет Саша. Звучит. Как пара, Маша и Саша. Боевая подруга и её… ну, ты поняла. — Её что? — прищурилась Вера, укачивая сына. — Её заместитель? Тыл? — Её брат, — серьёзно сказал Константин. — Самый любимый брат. И он будет её защищать. Как она защищает всех.       Вера посмотрела на малыша, который, казалось, прислушивался к их разговору. Его серьёзное личико чуть сморщилось, будто он обдумывал услышанное. Потом он вздохнул – глубоко, по-взрослому, – и приоткрыл один карий глаз, словно говоря: «Ну ладно, Саша так Саша. Я согласен». — Смотри, — прошептала Вера. — Он одобряет. — Он мудрый мальчик, — улыбнулся Константин, заглядывая в свёрток. — Сразу чувствует, где правильное решение.       Дверь за Константином закрылась. Вера осталась одна с сыном. Тишина в палате была почти звенящей, нарушаемая только редким посапыванием малыша. Она смотрела на его тёмную макушку, на серьёзное лицо, на сжатые кулачки, которые уже успели выпустить крошечные, почти игрушечные ноготки. И вдруг до неё дошло.       Их сын только что получил величественное имя Александр. И что самое главное – не в честь царя Александра Македонского, не Александра Суворова и уж точно не императора Александра Первого. А его отец просто сократил его «в пару к Маше». По отдельности это ещё куда ни шло – Мария и Александр. Звучит гордо, даже царственно. Но вместе… Вместе они превратились в простонародное, дворовое, бесконечно родное «Маша и Саша».       Вера зажала рот ладонью, чтобы не расхохотаться в голос. — Маша и Саша… — прошептала она, и плечи её затряслись. — Все соседи со смеху упадут. «Маша и Саша домой обедать!» «Маша и Саша, идите гулять!» «Маша, возьми Сашу за руку!» Боже, Костя, когда-нибудь я тебя…       Она засмеялась – тихо, почти беззвучно, но так, что малыш заворочался в свёртке и нахмурил свой крошечный лобик. — Ты прости нас, Сашенька, — выдохнула она, прижимая его к себе. — Ты прости своего отца-гения, который решил, что имя – это как подарок к празднику: раз есть Маша, нужен Саша. А что? Удобно. Вместе веселее. Маша и Саша – два сапога пара.       Из коридора донеслось шарканье санитарки, которая, кажется, наконец проснулась. — Жданова! — донеслось недовольное. — Тут тишина должна быть! Вы чего там? — Всё хорошо, — ответила Вера, пряча улыбку. — Просто радуюсь.       Санитарка ещё что-то проворчала, удаляясь по коридору. Кажется, она бурчала о том, что больше никогда не будет впускать молодых отцов к своим жёнам после полуночи, потому что у них совсем совесть потеряли и совесть, и понимание больничного режима.       Вера проводила её взглядом, но не расстроилась. Она снова посмотрела на сына, погладила его по тёмной макушке, и на душе стало тепло и спокойно.       Утро пришло незаметно – вместе с серым ленинградским светом, пробивающимся сквозь занавески, и запахом больничного завтрака. Дверь палаты открылась, и вошла медсестра – молодая, с добрым лицом и небольшим блокнотиком в руках. Она подошла к кровати, проверила малыша: послушала дыхание, осмотрела пуповину, улыбнулась. — Ну что, — сказала она, беря карандаш, — как называть будем мальца? У нас тут бумаги оформлять надо, свидетельство.       Вера выпрямилась, прижала сына к себе, и внутри неё что-то дрогнуло – не от волнения, а от гордости. Она взяла его маленькую ручку в свою, посмотрела в его серьёзные карие глаза, которые уже начинали привыкать к этому миру, и твёрдо произнесла: — Александр Константинович Жданов.