Жар

      — Желаю удачи! — ехидно оскалился Ян и отвесил издевательский поклон.       Когда он отвернулся и зашагал прочь от колодок, взгляд Индржиха — исподлобья, тяжёлый, жгучий от гнева — упёрся ему между лопаток, впился в кожу. По-прежнему грязную и липкую: Ян так и не успел отмыться как следует после пережитого у ворот Троски унижения. Голову-то худо-бедно сполоснул в бадье у корчмы, а вот что за шиворот затекло, так там и осталось. И даже лицо, как оказалось, он тогда оттирал зря, мог бы не заморачиваться — толку, если после колодок в волосах всё одно остались ошмётки подгнившей капусты и помидоров, а на лбу чесалась полоса из засохшего яичного белка? Сволочи, курвины внуки, все до единого! Попадись ему кто-нибудь из них, когда он добьётся своего и вернёт себе полагающиеся по праву рождения привилегии! Да вокруг Тросковице все леса придётся повырубать, чтобы построить такое количество позорных столбов, какое Ян потребует от местного рихтаржа! Ни одного кочана, блядь, капустного на грядках не останется — он, пожалуй, даже мешки впервые в жизни согласится потаскать, если таскать придётся до колодок, а внутри будет ебучая капуста, которой он сможет пошвыряться в этих деревенских идиотов и наконец-то отвести душу! И он, в отличие от них, не промахнётся ни разу, рука у него твёрдая, глаз намётанный; ох-х, поскорее бы…       — С дороги, — буркнул Ян, ногой отпихивая в сторону плетёную корзину с мокрым бельём. Девка, сидевшая на мостках и полоскавшая в прудке мужские порты, только пискнула возмущённо.       Ян, не обращая на неё никакого внимания и поднимая тучи мутных брызг, забрёл в пруд сперва по колено, затем по пояс. Дальше, по грудь, зайти бы не получилось: прудик был совсем неглубокий. В камышах по правую руку насмешливо переквакивались лягушки, над водой, ещё холодной с ночи, трещали стрекозы и кровожадно гудели первые слепни. Ян пару раз присел, окунувшись почти с головой, потом выпрямился и принялся отмывать плечи и спину, зачерпывая воду горстями. Когда наконец — целую вечность спустя — кожу между лопатками перестало стягивать и унялся противный зуд, Ян окатил шею, пару раз плеснул водой в лицо и, отфыркиваясь, матерясь себе под нос, начал промывать волосы.       Из-за спины вдруг донёсся шум: треск веток, чьё-то сдавленное оханье, затем всё тот же возмущённый писк:       — Да мёдом вам тут, что ли, намазано?!       Вытряхивая из уха воду, Ян оглянулся. Девка на мостках уже не сидела, а стояла, недовольно уперев руки в бока; приснопамятная корзина с мокрым тряпьём валялась опрокинутая, и над ней его, Яна, придурошный оруженосец тряс явно ушибленной ногой. Кусты позади, через которые он, судя по всему, и продрался к пруду, топорщились примятыми ветками.       Пан Птачек закатил глаза. Опять этот рыцарь в сияющих брэ, защитник сирых и убогих; и сюда припёрся блистать своей вшивой добродетелью. На фоне Индржиха Ян и сам себе порой казался последней сволочью — не самое приятное, между прочим, чувство. Одно хорошо: пока Индржих будет рассыпаться перед девкой в извинениях и помогать собирать одежду обратно в корзину, Ян пять раз успеет скрыться в камышах и вы…       — Не хрен барахло своё разбрасывать, — сквозь зубы процедил Индржих и протиснулся мимо прачки к воде — грубо, разве что плечом не отпихнув. Хотя девчонка успела отшатнуться сама, да ещё так резко, что едва не навернулась с мостков.       Ян нахмурился. Это было… странно. Как следует задуматься помешал впившийся прямо в затылок слепень: зашипев сквозь зубы, пан прихлопнул кусачую сволочь ладонью.       Пока он выпутывал мёртвого слепня из волос, Индржих успел швырнуть на мостки какие-то тряпки, которые держал в руках, и спрыгнуть в воду. Под смурным взглядом пана двинулся вперёд, к нему: сжимая и разжимая кулаки, злющий как чёрт, из ушей разве что пар не валит.       — Пошёл в жопу, — отмахнулся Ян, стоило Индржиху приблизиться и открыть рот. — Я тебе уже всё сказал: можешь катиться на все четыре стороны и копать сральники за миску каши, а я…       — А ты — что? — прорычал Индржих, остановившийся слишком близко: влажную кожу у Яна на плече опалило жаром его тела. — Вот что ты собрался делать? Куда ты, курва, попёрся в одних брэ и босиком?       — Куда надо!       — Птачек, блядь!..       — «Пан Птачек, блядь», — тоже сжимая от злости кулаки, поправил Ян. — Ты совсем охренел, что ли? Я всё ещё шляхтич и твой господин, а ты всё ещё…       — Тупой крестьянин, я помню, ты вчера распинался об этом до самого заката, — перебил его Индржих. Прищурился так, что обычно ясные и спокойные глаза стали похожи на две узкие синие щёлочки. — Но я вообще-то ещё и твой охранник, если ты, пан Птачек, забыл. Так что никуда ты без меня не пойдёшь.       У Яна натурально отвисла челюсть. Либо прилетевшее в лоб яйцо повредило что-то у него в голове, либо Индржих действительно сейчас пытался командовать собственным паном. Да что этот бастард бесстыжий о себе возомнил?!       Ян запальчиво шагнул к Индржиху ещё ближе:       — Никуда я с тобой…       — Заткнись.       Ян замер с приоткрытым ртом, неверяще глядя на своего оруженосца. Это раздражённое, угрожающее «заткнись» повергло его в такой шок, что даже злость отступила куда-то назад и померкла.       Индржих всегда был невыносимо наглый. Всегда был невоспитанным нахалом, даже когда ещё не догадывался, что он сын королевского гетмана и ему позволено чуть больше остальных, — о, ему и без этого знания жилось прекрасно, он не то чтобы сильно себя стеснял. Но даже так, даже для него это было перебором. С тех пор как они с Яном подружились, Индржих предпочитал выражать неудовольствие иначе: бесконечно и нудно жалуясь на жизнь у Яна над ухом, красноречиво закатывая глаза, вздыхая с нарочитым неодобрением и выполняя порученное спустя рукава, так что легче было плюнуть и оставить его в покое, чем добиться желаемого.       Что же происходило сейчас, какая вожжа ему под хвост попала? Да, последние дни у них обоих выдались непростые, неудачи сыпались одна за другой, будто сговорившись. Индржих был ранен, от усталости злился откровеннее и многословнее обычного — и всё равно это чёртово «заткнись» было ужасно на него непохоже.       Ян сморгнул, присмотрелся к своему оруженосцу повнимательнее. Индржих выглядел плохо. Тоже грязный, взмыленный, весь какой-то всклокоченный. Раскрасневшееся лицо обмётано потом, как будто стоял жаркий полдень, а не свежее раннее утро. Неужто настолько разозлился?       Внутри вновь зашевелилось раздражение пополам с уязвлённой гордостью: Ян тоже от него выслушал в колодках немало, и что? Он же сохранял какое-то подобие спокойствия, а не стоял и пыхтел, как разъярённый бык! Всё-таки благородной голубой крови Индржиху явно досталось маловато, крестьянская дурь перевешивала всё, что он унаследовал от пана Радцига, — если вообще хоть что-то унаследовал, конечно же.       — Да как ты смеешь… — медленно, чеканя каждое слово, начал Ян — а в следующий миг Индржих раздражённо закатил глаза и со словами:       — Бога ради, хватит, — сцапал его за руку.       Вокруг запястья будто раскалённые железные клещи сомкнулись. Было по-настоящему больно — настолько, что Ян лишился дара речи и почти всё время, пока Индржих тащил его к берегу, молча хватал воздух ртом. Уже когда вода доставала разве что до колена, Ян пришёл в себя и наконец взбрыкнул: упёрся пятками в илистое топкое дно, выдернул руку из горячих пальцев — не рассчитав силы и едва не шлёпнувшись на задницу.       — Ополоумел?! Я тебе кто, девка из купальни, чтоб ты меня хватал и волочил как заблагорассудится?       — Конечно нет, — резко обернувшись к нему, зарычал Индржих, — ты не девка, ты идиот! Сядь на берег, оденься и жди, пока я не выясню, как найти мельника Крейзеля или таховского кузнеца! — Он ткнул пальцем в тряпьё, брошенное на мостках, и только тогда Ян, приглядевшись, узнал их с Индржихом одежду. Ну, очень условно «их»: всё-таки они её не покупали, а были вынуждены снимать с трупов разбойников, да только выбирать не приходилось. И как Индржих заполучил её обратно, интересно? У палача, что ли, выпросил, пока Ян тут плескался? Чёрт, а ведь хорошая идея. Почему она самому Яну в голову не пришла?..       Он перевёл взгляд обратно на своего оруженосца — и отчего-то с кристальной ясностью осознал, что, если будет выёживаться дальше, Индржих ему вмажет. В обычной ситуации это Яна не остановило бы, даже наоборот: он никогда не возражал против старого доброго мордобоя, особенно за правое дело и в защиту своей чести. Но разбитая в корчме губа до сих пор ныла, в ней жарко пульсировала кровь; костяшки на правой руке, ссаженные там же, щипало при каждом движении пальцев. Да и одеться, если честно, действительно не мешало бы, не босиком же Яну идти, в самом деле…       Что бы там Индржих себе ни думал, Ян дураком не был. Он всё равно поступит по-своему, потому что ему виднее, как собой распоряжаться. Это Богом данное ему право, в конце-то концов! Но можно было обойтись и без драки, и именно так Ян собирался это дело обстряпать: с умом. К чему тратить время на идиотские препирания?       Выдохнув через нос, он заставил себя расслабить плечи и выплюнул:       — Хорошо.       Индржих, кажется, не ожидал, что пан сдастся так легко. Он нахмурился, прикусил губу, вмиг сделавшись почти неуверенным. Проводив Яна до берега напряжённым, недоверчивым взглядом, с подозрением спросил:       — Точно? Пойдёшь со мной?       — Конечно, Индро, — недовольно вздохнул Ян, присаживаясь на траву и вытягивая ноги. Прежде чем одеваться, не мешало бы обсохнуть.       Он откинулся назад, лёг на локти и чуть приподнял голову, подставляя лицо мягкому утреннему солнышку. Сделал вид, что закрыл глаза, хотя на самом деле продолжал сквозь ресницы посматривать на Индржиха. Какое-то время оруженосец стоял в воде неподвижно, потом всё-таки отмер: пожал плечами, забрёл обратно в пруд по пояс, быстро ополоснулся. Выйдя на берег, отряхнулся, как встрёпанная бесхозная собака, — Ян недовольно отодвинул ногу, которую осыпало холодными каплями, — вернулся к мосткам за одеждой и наскоро обтёрся своей же нательной рубахой.       — Жди тут, — уже засовывая одну ногу в шосс, попросил Индржих. Тон, впрочем, больше напоминал не просьбу, а приказ, и Яну в очередной раз пришлось сцепить зубы, чтобы не вспылить вслух. Он ограничился недовольным «угу».       Индржих быстро оделся в свои обноски и, напоследок ещё разок смерив Яна настороженным взглядом, без единого слова двинулся к помятым кустам. Ян, украдкой смотревший ему вслед, выдохнул. Ну наконец-то свалил!       Пан выждал для верности ещё какое-то время, затем поднялся и принялся одеваться: его одежду Индржих тоже приволок вместе со своей да так и бросил на траве. Уже подвязав к брэ шоссы и накинув рубаху с гамбезоном, он почувствовал на себе любопытный, пускай и немножко опасливый взгляд. Обернулся: девка на мостках тут же потупила глаза. Курва, Ян и забыл про неё совсем, а она ведь и видела, и наверняка слышала, как его, шляхтича, чуть ли не за шиворот таскал по всему пруду собственный оруженосец. Сам себе поражаясь, Ян мысленно порадовался, что в его благородное происхождение тут всё равно никто не верит.       — Эй! — окликнул девку он и, на ходу застёгивая гамбезон, подошёл к мосткам. — Где у вас тут ловчий какой-нибудь? В какую сторону идти, кого спросить?       Не просто так Ян стоял всю ночь в колодках и даже подремать не мог! Не-ет, он думал! Индржих был волен недооценивать его сколько угодно — да, это было несправедливо и обидно, но какой спрос с тугоумного крестьянина? Упёрся рогом в свою идею с мельницей (или кузницей? Ян не то чтобы слушал: после слова «работа» речь Индржиха утратила для него всякий интерес, поскольку его, Яна, не касалась и касаться не могла), хоть кол на голове теши. Плевать, Ян Птачек выкрутится сам. Найдёт местного ловчего, договорится, как бы своё умение управляться с луком превратить в кучу грошей и приглашение на свадьбу, в самом крайнем случае — позаимствует снаряжение и обеспечит себя деньгами без чьей-либо помощи, как и подобает мужчине. Ну сколько там этих грошей надо, право слово, на приличный пурпуэн и новые шоссы? Ян, с его-то меткостью, управится дня за три, а дальше только и останется, что в потолок плевать, коротая время до свадьбы.       Девка, почему-то пряча глаза, сбивчиво объяснила, что идти Яну нужно примерно в сторону Тахова. Это было плохо: вроде бы Индржих только что говорил как раз про таховского мельника, — или кузнеца? — а значит, вполне могло статься, что им по пути. Это Яна совершенно не устраивало, и он всё-таки добился своего, вызнал у прачки обходную дорогу до ловчего Войслава.       Жаль, великодушно и по-рыцарски отблагодарить девицу было нечем, у Яна даже яблока какого-нибудь завалящего с собой не было, что уж говорить о грошах. Помявшись немного, он отошёл в сторонку, нарвал скромную горстку симпатичных васильков и, довольный собственной смекалкой, вернулся к девке, протянул цветы ей:       — Спасибо, панна, за помощь…       Но столь же благородно, сколь и неискренне заверить в том, что никогда этой помощи не забудет, Ян не успел: прачка шарахнулась от его руки так, словно он ей дохлую крысу в лицо пихал, а не васильки. Смяв передник мокрыми руками, она торопливо замотала головой:       — Не надо, прошу.       — Ну и зря, — уязвлённо заметил Ян. Бросил несчастные цветы под ближайший куст, отряхнул руки. — Могла бы потом внукам рассказывать, как тебя сам пан Пиркштайна своей милостью одарил. Дело твоё.       Он уже отвернулся, собравшись уходить, но вдруг вспомнил ещё кое-что.       — А! Если мой идиот-оруженосец заявится и начнёт расспрашивать, куда я делся, не вздумай ему сказать про ловчего! Ты вообще меня не видела и не слышала, куда ушёл — знать не знаешь, поняла?       Девка кивнула, едва слышно пробормотала себе под нос что-то вроде: «Я вообще с ним разговаривать не собираюсь, ещё чего!» — и принялась ловко закидывать в корзину недостиранную одежду. Уходить, наверное, решила: поняла, что всё равно спокойно доделать работу ей никто не даст. Оно и к лучшему, меньше вероятность, что купится на щенячьи глаза Индржиха и всё-таки что-то ему разболтает. А что до стирки — найдёт другие мостки, ничего страшного.       Ян небрежно склонил голову в знак прощания и, выбрав сторону, противоположную той, куда ушёл Индржих, бодро зашагал к кустам.       Полдень застал его в лесу где-то на полпути к дому ловчего. По крайней мере, Ян так думал: никаких ориентиров он узнать заранее не догадался, оставалось полагаться исключительно на ощущения и способность ориентироваться даже в самой глухой чаще — талант, дарованный шляхетскому сословию Господом Богом.       Перекрестившись на очередной развилке, Ян неуверенно свернул на тропку, ведущую вправо. Слева вдалеке, кажется, шумела река, а девка про реку ничего не говорила, только про скалы и лес. Чёрт. Надо было идти по проторенной большой дороге. И как-нибудь — хоть хитростью, хоть воровством — раздобыть себе воды и еды в Тросковице, прежде чем отправляться в путь. Чёртов Индржих, это он был во всём виноват: если бы Яну не пришлось сбегать от него как можно скорее, ему бы, может, и хватило времени подумать о провизии. Ну вот что мешало этому несчастному бастарду идти своей дорогой и не трогать Яна? Нет, прицепился как репей!       Проклятая тропа ветвилась так, будто её прокладывали по лесу спьяну. Когда она вылилась в ещё один перекрёсток, только на сей раз не из двух, а из трёх дорог, Ян сдался. Сошёл в сторону, доковылял до поваленного старого дерева, присел на ушитый мхом ствол и спрятал лицо в ладонях. Посидев так немного, он вздохнул и выпрямился, с шипением стянул один башмак. Ну кто бы сомневался: лодыжку натёрло до крови. Обувка была не только с чужой ноги, но и выточена из какой-то жёсткой дешёвой дерюги — с тем же успехом можно было обмотать стопу мешком из-под репы. Гадость несусветная.       Ян вытянул ногу, устроил на ближайшей кочке, давая отдых и ноющим от непривычного напряжения мышцам, и окровавленной лодыжке. Тихо-тихо шелестел ветер, остужая разодранную до мяса кожу. Ужасно хотелось пить. Надо было всё же свернуть к реке, зря он понадеялся, что рано или поздно услышит по пути какой-нибудь ручей или наткнётся на криницу. И ведь даже Индржиха никак не обвинишь, мог бы и тут как-нибудь подгадить, если б был приличным человеком!..       Вообще грех уныния Яну был не присущ. Но сейчас, сидя в одиночестве посреди незнакомого леса без еды, воды, оружия и коня, зато с натёртой ногой и простейшей задачей — дойти до ловчего, — которую умудрился столь бездарно проебать, он был как никогда близок к отчаянию. Спасало врождённое упрямство: не возвращаться же ему обратно в Тросковице, к оруженосцу, и просить о помощи? Тем более что Ян вовсе не был уверен, что отыщет дорогу назад. А даже если б отыскал, вряд ли Индржих стал его дожидаться: наверняка покружил у пруда, попинал от злости траву да убрался восвояси, на мельницу или в кузницу.       Нет, он, разумеется, мог попробовать двинуться следом по запаху. Но Ян знал, что пахнет довольно слабо, — давным-давно, ведомый любопытством и воспалённым самолюбием, выспросил у ратаевских мыльщиц. Все как одна говорили, что запах у пана, в отличие от внешности, невыразительный и неброский. Он сгущался во что-то ощутимое только во время гона, усиливался, обострялся вместе с обонянием самого Яна, обычно тоже притупленным. В детстве и юности это даже расстраивало, — он был шляхтичем и считал, что должен выделяться во всём, — но со временем Яну пришлось смириться. Иногда это даже играло ему на руку: когда было нужно выскользнуть из замка незамеченным, к примеру, к очередной своей зазнобе или вот сейчас.       Ян ведь не хотел, чтобы Индржих его отыскал. Совершенно точно нет. Ну и нечего тогда вообще об этом думать, правильно?       Он со вздохом поднялся. Встряхнулся, задрал голову, вглядываясь в небо: сквозь густые ветви деревьев с трудом пробивались изломанные солнечные лучи, неровными клоками виднелись облака. Солнце висело почти ровнёхонько над головой, был и правда примерно полдень. Ян выдвинулся в путь ранним утром, значит, Тахов почти наверняка остался позади. Можно было забирать вправо посмелее. Но сначала к реке, напиться. Если повезёт, натолкнётся на каких-нибудь рыбаков или углежогов, уточнит дорогу.       Уже склонившись, чтобы натянуть проклятый башмак обратно, Ян вдруг понял, что негромкий, почти беззвучный шелест ветра не стихает слишком долго. Пан прислушался: звук был странноватый и походил скорее на… шёпот лесного родника. Сакра, и сидел же рядом всё это время, думал о ерунде всякой!       Ян воспрял духом и прямо так, босой на одну ногу, поглядывая разве что, как бы не наступить на какую-нибудь змею, двинулся на звук. Идти пришлось совсем недалеко: вскоре в тугом переплетении мха, корней и опавших веток блеснула нитка ручейка. Выронив от радости ненавистный башмак, Ян бросился к воде, успел брякнуться перед ручьём на колени и протянуть к нему руки — а вот зачерпнуть уже нет.       В бок как будто боевая лошадь на полном ходу врезалась. С коротким, но исполненным искреннего чувства «блядь!» Ян рухнул в вожделенный ручей мордой, чудом не ободрав нос о скрытую водой корягу. Его протащило по земле, увлекло дальше, приложило плечом о мшистый булыжник. Дёрнуло за шиворот, разворачивая лицом вверх; ухо сначала резанул треск рвущихся ниток, а затем ожёг хриплый от ярости рык:       — Какого хрена, Птачек?!       Ян глупо моргнул, пытаясь сосредоточить поплывший взгляд. Индржих. Индржих! Сбил его с ног, чуть в ручье не утопил! Прижал к земле, как бабу на сеновале, курва драная!       — Ты… — задыхаясь от злости, просипел Ян. — Совсем ума лишился?!       Индржих сгрёб его за грудки и тряхнул.       — Тебе сказано было сидеть на жопе ровно и ждать! Неужели это, блядь, так сложно? Просто сидеть на месте, пока я делаю всю работу!       — Какого… Как ты…       Какого хрена происходит? Как Индржих вообще умудрился найти его даже не на тропе, а посреди леса, вдали от дороги? Ян так и не смог задать ни один из этих вопросов — не успел.       Первым, что его сбило с мысли и заставило неподвижно замереть под Индржихом, был запах. В ноздри буквально ударило сложным, тяжёлым, густым: пот и мускус, распалённая влажная кожа. Ян и правда всю жизнь плохо различал запахи, но не почувствовать это было невозможно. Лицо словно окунули в горький, тягучий жар — дышать стало нечем, воздух в глотке спёкся.       Ян почувствовал, как от этого запаха невольно вздыбливаются волоски на загривке, как кривится рот: губа сама собой вздёрнулась, угрожающе обнажая клыки. Как кипящим паром, опалило изнутри злой мыслью, никогда прежде не вязавшейся у него с Индржихом: соперник. Враг.       А в следующий миг Ян разглядел его лицо — и всё окончательно встало на свои места.       Глаза у Индржиха были чёрные: зрачки затопили радужку сплошной бездонной темнотой, в которой тонул без следа любой свет, любое эхо света. Лицо, раскрасневшееся и изломанное оскалом, блестело от пота. Вдоль шеи тянулась вздувшаяся от крови вена, напряжённая, мучительно вспухшая. Каждый выдох срывался с разомкнутых губ тяжело, с хрипом; каждый вдох цеплялся за ощеренные, едва заметно заострившиеся клыки: два сверху, два снизу. Ян понимал, как они ощущаются во рту. Понимал, каким разбухшим и безбожно мокрым кажется собственный язык, какой сладкой становится сглатываемая слюна.       Ян знал, каково это.       — Отпусти, — прорычал он, пытаясь разжать пальцы Индржиха, по-прежнему крепко стискивавшие ворот его гамбезона, — безуспешно, разумеется. Стараясь не дышать носом, Ян откинул голову назад, увеличивая расстояние между собой и Индржихом как можно больше. — Индро, отпусти меня немедленно.       — Нет, — ответил Индржих. Так просто — словно что-то само собой разумеющееся.       Против воли чувствуя, как тело подбирается для атаки, защиты, схватки, Ян бессильно застонал, ударился затылком о землю раз, другой, третий. Достучаться до разумной части Индржиха сейчас можно было даже не пытаться: в зияющих провалах зрачков не светилось ничего, ни единой осознанной мысли — только темнота.       Насколько он знал, у Индржиха это был первый в жизни гон. Понятно теперь, почему девка у пруда шарахнулась от него как от прокажённого, да и от Яна потом тоже: сейчас, чуть подумав, он начинал припоминать, что от прачки едва заметно тянуло не только едким мылом и грязью, но и чем-то лёгким, почти цветочным. Омега, наверное, и она-то, в отличие от Яна, быстро учуяла, с кем имеет дело. Ему бы тоже не мешало напрягать нос хоть иногда, курва!..       — Индро, — всё-таки попробовал снова Ян, — разожми пальцы и отпусти меня. Я ни на что твоё не посягаю.       Индржих не ответил, только головой мотнул раздражённо. Хватка на вороте усилилась, ткань затрещала снова. Когда Индржиха повело вперёд и вниз, Ян напрягся, приготовился защищать шею, но оруженосец не вцепился ему в горло, а всего лишь уткнулся в его лоб своим — мокрым от пота, горячим, как нагретый солнцем камень.       С трудом, но Ян разобрал чужой шёпот, то и дело скатывающийся в рык:       — Ты и есть моё. Ты и есть… Ты… Господи, как же вкусно ты пахнешь.       Темнота смотрела на Яна из-под полуприкрытых век, сквозь длинные чёрные ресницы. Нос намертво забило проклятым запахом, густым и вязким, как майский мёд. Слишком близко. Желание впиться Индржиху под челюсть клыками и разодрать ему горло пухло внутри, давило на рёбра до треска. Природа требовала: убей, убей врага.       Только страх не удержаться и придал Яну сил. Он — и отражение этого же желания, убей-убей-убей, голодно смотревшее на него из черноты чужих зрачков.       Взрыкнув от натуги, он быстро, почти без замаха вмазал Индржиху по лицу. Всклокоченная голова мотнулась в сторону, Индржих растерялся всего на миг — и этого хватило.       Ян отпихнул его, добавил впечатлений, лбом ударив куда-то в нос, и выдрался наконец из-под тяжёлого тела хоть немного. Впечатал колено ему между ног, с мрачным удовлетворением вслушался в сдавленное «ох!» Кровь гудела в жилах, растравленная чужим запахом и жаром. Обхватив Индржиха ногами за пояс, а рукой упёршись ему в грудь, Ян изогнулся, оттолкнулся от земли, заставил их перекатиться по траве. По пути ему удалось поймать одно запястье Индржиха и, коленом подпихнув под локоть, притянуть к себе второе; крепко прижав их друг к другу, Ян рывком дёрнул их вверх, налёг всем весом.       Так они и замерли: Индржих на спине, с задранными над головой руками, — и сидящий на нём верхом Ян, с силой вдавливающий его запястья в землю. Безумный взгляд Индржиха как прилип к лицу Яна, прикипел насмерть. Дышал он тяжело и часто, с шумом; разбитый нос кровил. Яна замутило от запаха его крови: возбуждённой, злой, наверняка горькой на вкус.       — Успокойся, сейчас же, — сглотнув, приказал Ян. — Давай, приходи в себя, Индро.       Индржих молча смотрел на него пустыми глазами, в которых не было ничего, кроме жуткого голода.       Ты и есть моё.       — Индро! — рявкнул Ян, неловко пнув в бок коленом и тряхнув за прижатые к земле руки. — Мать твою, давай, соображай! Я не омега!       Индржих под ним напрягся, чуть нахмурился, приоткрыл рот. Ян очень некстати осознал, что задницей чувствует, как жарко и твёрдо у него в паху; наверняка стояло у Индржиха до боли. Ладно, поиздеваться на эту тему Ян сто раз успеет, когда гон кончится, сейчас важнее было привести своего бестолкового оруженосца в чувство.       — При чём… — продолжая хмуриться, прохрипел Индржих. — При чём тут омеги?       Ян выдохнул с облегчением: отвечает — уже хорошо, соображает хоть что-то — вообще отлично.       — При том, что у тебя гон, придурок. Поздравляю, ты теперь совсем большой и взрослый альфа.       Брови Индржиха взметнулись вверх. Ну вот, это выражение лица — растерянное, беззлобное почти до беззащитности — было Яну знакомо куда как лучше и нравилось гораздо больше.       — Я… Что? — выдохнул Индржих. — При чём тут гон? Я же не собирался ничего с тобой… Я просто просил меня подождать! Ты ушёл, и я…       — Всего лишь полдня тащился следом, чтобы догнать, повалить на землю и обрычать с ног до головы, Индро. Вот именно, — усмехнулся Ян. Нерешительно отпустил его руки, выпрямился, утёр взмокший от пота лоб. — Как по-твоему, похоже это на тебя? По-моему — нет.       Индржих умолк, явно лихорадочно соображая. Ян переводил дух.       Знал же, что что-то не так, ещё в пруду понял — а вообще, говоря откровенно, мог бы и пораньше сообразить. Слишком уж охотно Индржих полез в драку с местными, слишком агрессивно огрызался в колодках, и рана на плече у него, если так подумать, затянулась подозрительно быстро. Но не до этого было, обида затмила всё; Ян, облитый дерьмом с ног до головы, получивший тумаков в корчме и согнувшийся в три погибели у позорного столба, и сам был не прочь поругаться. Да и не было в нём привычки обращать внимание на чужие настроения — откуда бы?       Накатило даже что-то похожее на облегчение: теперь Ян хоть понимал, что за чертовщина с Индржихом творится. Дело было не в злости на Яна — или, по крайней мере, не только в ней. Обычное враждебное поведение по отношению к сопернику в момент, когда никаких соперников рядом быть не должно.       Вот только…       Ян тоже нахмурился. Вот только Индржих не обрадовался, когда Ян — другой альфа, враг — ушёл. Нет, он взбесился и бросился следом. Почему?       От воспоминания о его сиплом, жадном шёпоте: «Ты и есть моё», — протянуло дрожью вдоль позвоночника. Голову этому селюку несчастному в корчме отбили, не иначе. Долг охранника перед своим паном и долг альфы перед своей омегой — защищать, любой ценой, чего бы ни стоило — и правда могли показаться в чём-то похожими, но исключительно издалека. Как можно было смешать в сознании одно с другим, Ян не представлял.       И это был не единственный вопрос, который надо было разрешить. Ян перевёл взгляд на Индржиха — тот смотрел куда-то в небо и дышал уже чуть ровнее.       — Как ты вообще понял, куда идти? — поинтересовался Ян. — Как меня нашёл? У девицы на пруду спросил?       — У какой девицы? — сморгнув, отсутствующим голосом переспросил Индржих. Потом, видимо почувствовав на себе непонимающий взгляд Яна, посмотрел на него, заморгал осознаннее. — На пруду?       — Ну даёшь, Индро! — нервно рассмеялся Ян. Вообще-то в гон запах омеги должен был действовать на Индржиха как магнит. Ян знал по себе: обуздать влечение, особенно умеючи и при большом желании, было очень даже возможно, но чтобы не заметить стоящую в двух шагах от тебя омегу?.. — Девушка, стирала вещи на пруду. Она подсказала мне дорогу до ловчего. И тебе разболтала, куда я ушёл, верно?       Господи, пожалуйста, пускай так и будет.       Но у Господа, очевидно, были дела поважнее, чем слушать отпетого грешника в каком-то ёбаном лесу посреди нигде: Индржих вновь нахмурился, медленно покачал головой.       — Нет, я… От тебя пахло. Очень сильно. Я шёл по запаху, потом почуял, что к нему начала примешиваться кровь, и дальше я не очень хорошо помню… Стой. — Взгляд Индржиха изменился, в нём вновь мелькнуло напряжение. — Откуда кровь? Ты ранен?       — Просто ногу натёр, — поспешил успокоить его Ян и, кое-как отставив колено, ткнул пальцем в свою лодыжку. Тут же отвлёкся, неверяще пробормотал: — Всё равно не понимаю. Запах, говоришь? От меня? Ты уверен?       — Да, я и сейчас… Я и сейчас его чувствую, — признался Индржих. Ян прищурился: ну да, точно, его оруженосец изо всех сил пытался как можно реже дышать носом. — Что-то изменилось, раньше его не было, и он сильный, такой… Он как… Слушай, Ян, — страдальчески кривясь, сказал Индржих, — может, ты с меня уже слезешь?       О.       — О, — Ян, смутившись, тут же с него сполз и присел на траву рядом, — конечно.       Первым делом Индржих одёрнул полы гамбезона в безуспешной попытке хоть как-то прикрыть пах. Ян только фыркнул беззвучно: он уже не то что видел больше, чем хотелось (когда они пили в ратаевских купальнях), но и чувствовал — только что, ягодицами. Краснота на лице Индржиха из лихорадочно-возбуждённой мало-помалу перетекала в обычный стыдливый румянец: начинали алеть уши, запылала шея. Яну даже стало его жаль. Пан плохо помнил свой первый гон, с него успела пройти пара лет, но ничего приятного там точно не было.       — Как себя чувствуешь? — спросил он. Индржих сел, подтянул колени к груди и уткнулся в них лбом, пробормотал едва разборчиво:       — Не очень хорошо.       Ян досадливо поджал губы. Огляделся: лес вокруг по-прежнему высился густой, никакими просветами и не пахло.       — Тебе бы полежать. Завтра станет легче… наверное. Можем остаться тут до утра, а можем дойти до какой-нибудь деревни и попросить…       — Нет! — тут же вскинув голову, воскликнул Индржих. Глаза у него были испуганные. — Пожалуйста, пан, давай останемся тут, подальше от… от тех, кому я могу навредить.       Ян пожал плечами: не волоком же его тащить? Да и всё равно дороги он не знал, а блудить по лесу с дурным от гона оруженосцем под мышкой желания не было. Тут хотя бы ручей под рукой и от тропы недалеко.       — Ладно, — Ян хлопнул себя по коленям и поднялся с земли, — сиди тогда, а я соображу нам лагерь. Сиди! — прикрикнул он, заметив, как Индржих упрямо мотает головой и пытается встать. — Индро, тебе плохо, ты всё равно ни хрена сейчас не сделаешь. Я сам всё устрою.       Индржих, сдавшись, осел обратно на траву. Жалобно заявил:       — Ты же мне до конца жизни это припоминать будешь!       — Буду, — честно признался Ян и расплылся в широкой улыбке. — Только попробуй потом начать ныть, что я не забочусь о своих людях и ничего не могу!       Обустройство лагеря заняло у Яна до постыдного много времени. На сей раз, впрочем, он был в этом не виноват — ради разнообразия, вестимо.       Сперва он напился из ручья сам и помог доковылять до воды своему оруженосцу. Потом долго искал какую-нибудь ёлку посговорчивее, — нашёл в итоге целый небольшой ельничек! — ободрал себе все руки, пытаясь надёргать лапника для лежанок, и весь умаялся, пока таскал ветки обратно. Отдохнув немного, Ян сходил за хворостом для костра, разрыл дернину под костровище; кремень и кресало, слава богу, нашлись в поясном мешочке у Индржиха, к этому моменту уже переползшего на одну из лежанок.       — Там ещё есть немного вяленого мяса, я выменял в дорогу, — не открывая глаз, сказал он Яну. — Возьми, поешь.       Ян прикусил губу почти виновато: он-то, отправляясь к ловчему, был уверен, что ночевать будет уже у него, и не озаботился котелком и ложкой именно поэтому. А вот Индржих бы точно их раздобыл на всякий случай, придумал бы что-нибудь — если б не торопился так за своим сбежавшим паном.       — Погоди, а ты? — спросил Ян.       — Не хочу, — коротко ответил Индржих и, свернувшись на лежанке калачиком, обнял себя руками. Ян присмотрелся: его совсем легонько, едва заметно потряхивало.       Ян перекусил, то и дело поглядывая на своего оруженосца. Индржих не шевелился: сжался на лапнике, который даже застелить было нечем, уткнулся в колючие ветки лбом и задремал. Видно было, как двигаются глазные яблоки под закрытыми веками, блестящими от пота; изредка Индржих вздрагивал и размыкал пересохшие губы — совершенно беззвучно. Брови даже во сне то хмурились, то изгибались, придавая его лицу болезненно жалобное выражение.       До темноты Ян успел набрать немного ягод и белых грибов, отмыть их в ручье и выломать из лещины пару прутиков. Нанизав на прутья грибы, он пожарил их над костром, попробовал разбудить Индржиха, угостить хоть этим — тот лишь пробурчал что-то сонно и повернулся к нему спиной.       Вечер сгущался стремительно, наплывал на их маленький лагерь, как мрачная грозовая туча. Ян, вымотавшийся за этот день безбожно, сам не заметил, как уснул на закате: вроде прилёг на свою лежанку ненадолго, дать отдых уставшим ногам, а проснулся, когда лес был тёмен и тих.       Единственным звуком, нарушавшим плотную ночную тишину, был доносившийся с соседней лежанки скулёж.       Ян резко сел, протёр глаза. Костёр едва тлел, и по пути до Индржиха Ян быстро подкинул в огонь пару хворостин потолще.       — Индро, — шёпотом позвал он и, наклонившись, легонько притронулся к его плечу, — ты как? Может, воды?       Индржиха трясло. Уже по-настоящему трясло, страшно и крупно. То ли Яну казалось, то ли он практически слышал, как бу́хает у него в груди сердце, как он до скрипа сжимает зубы. Он по-прежнему лежал отвернувшись, разве что чуть сместился на живот, и Ян не видел его лица. Но что он не спал, сомневаться не приходилось.       — Индро?..       — Уйди-и, — слабо простонал Индржих. Ян нахмурился, склонился чуть ниже: его голос было едва слышно. — Отойди, отойди, господом богом заклинаю, уйди куда-нибудь…       — Пф, — пытаясь за легкомысленной насмешкой скрыть неуверенность, фыркнул Ян, — куда я тебе уйду, в лес?       Индржих не ответил, да и услышал ли вообще? Ян в этом сомневался. Индржих забормотал что-то совсем тихо, дыша рвано, сипло, с усилием. Ян, присев на корточки рядом с ним, прислушался. Индржих скороговоркой, больше напоминавшей молитву, раз за разом повторял одно-единственное слово: «Уйди».       Ну вот и как его понять? То сам за ним прётся через лес от самого Тросковице, то вдруг просит уйти. Ян осознавал, конечно, что Индржих сейчас не в себе, но приятнее от этого не становилось. В гон другие альфы раздражали сильнее обычного, вызывали желание оскалиться и «вздыбить шерсть»; Ян знал, его это не удивляло. Природа явно требовала от Индржиха расправиться с соперником, даже если рядом не было омеги, за которую они могли бы схлестнуться, — Ян отчётливо видел днём это желание в его глазах.       Но ведь там было и ещё что-то. Точно, совершенно точно было — и этого Ян разгадать не мог.       Рассеянный взгляд Яна случайно упал на его же руки, и он понял, что в задумчивости ковыряет пальцем прореху на рукаве нижней рубахи. Поразмыслив чуть-чуть, он стянул гамбезон и бросил на землю; рукав и без того расползался по ниткам вокруг дырки, дорвать получилось почти без усилий. Ян скомкал обрывок в кулаке и осторожно, боясь оступиться в темноте, дошёл до ручья.       Как следует вымочив тряпицу в ледяной воде и вернувшись обратно к лагерю, он с возмущением увидел, что Индржих сгрёб его гамбезон в охапку и зарылся лицом в ткань.       — Эй, — недовольно окликнул Ян. Вновь опустился рядом со своим оруженосцем на корточки, потянул за плечо, заставляя вынырнуть из гамбезона и перевернуться на спину. — Дай на лоб положу холодное, станет лег…       Индржих сцапал его за руку и сжал. От неожиданности и боли пальцы распрямились сами собой, мокрая тряпка упала на лежанку. Не обратив на неё никакого внимания, Индржих дёрнул его руку к себе, к своему лицу, вжался носом в запястье.       — Запах… Твой запах, — цепляя беззащитно нежную кожу губами, прошептал Индржих. Глаза его были прикрыты. — Мой пан…       Ян замер, пытаясь понять, хочет вырваться или нет. Индржих ничего такого не делал, не пытался ни напасть, ни укусить — только тёрся носом и закрытым ртом о его запястье, почти неощутимо царапая кожу обветренными сухими губами. Пожалуй, вместо того чтобы отнимать у него желаемое — пускай даже собственную руку, — лучше было снова с ним поговорить. В прошлый раз сработало же, пускай и не сразу?       Ян вздохнул и принял решение:       — Подвинься.       Индржих распахнул глаза: снова чёрные, но чуть более осмысленные, чем днём.       — Подвинься, — нетерпеливо повторил Ян, — я лягу рядом, нюхай сколько влезет, если так хочется. Но вздумаешь распустить клыки — по ним же и получишь. Ты понял?       Индржих заторможенно кивнул, не отводя от него заворожённого взгляда, и сдвинулся на лежанке, чтобы освободить место. Ян отложил выроненную тряпку в сторону, неловко из-за руки, которую Индржих не выпускал из крепкой хватки, устроился напротив на боку, позволил оруженосцу сползти пониже и ткнуться лбом ему в плечо. Чувствуя чужое глубокое дыхание, Ян попытался придумать, о чём бы завести разговор.       — Когда там эта свадьба в Семине, Индро, напомни? — Не получив ответа, Ян вздохнул: ясно, для осмысленного диалога пока рановато. — Ну хорошо. Давай тогда подумаем, как бы нам на неё попасть. Ты, балда невежливая, и не спросил даже, но я человек великодушный и расскажу так: я шёл к местному ловчему, чтобы как-то пристроить свои умения как стрелка. Каково? Гениально и просто, согласись. Я, видишь ли, рассудил так…       Ян говорил, и говорил, и говорил — Индржих молчал. Только поглаживал легонько его запястье пальцами, горячими настолько, что казалось, будто Ян водит рукой над зажжённой свечкой. Запах гона по-прежнему забивал нос и раздражал всё внутри до зуда, но ещё от Индржиха пахло… хм, Индржихом, и этот запах, привычный и знакомый, успокаивал. А заболтавшись окончательно, Ян вовсе перестал обращать внимание на свой нюх.       — …или сходим поищем твою собаку, — воодушевлённо сказал он, пока вслух размышлял об их планах на будущее, и на это Индржих внезапно ответил.       — Хорошо, — выдохнул он. — Спасибо, пан.       И обнял Яна за талию, притягивая к себе, пряча пылающее лицо у него на плече.       На мгновение Ян замер у него в руках. Волоски на загривке встали дыбом от новой волны волнующего, тревожного запаха, но он заставил себя расслабиться и приобнять Индржиха в ответ.       — Кхм. Всегда пожалуйста.       То, что Индржих его слушал, было не просто приятно — служило хорошим знаком. Кажется, он потихоньку приходил в себя, и за одно это Ян бы обнял его с удовольствием.       Вот только объятие затягивалось. Индржих не собирался отстраняться. Ян кашлянул ещё раз — ответа не было. Грудь, живот и пах припекало: тело Индржиха истекало жаром.       Устав ждать, Ян тихонько похлопал его по плечу:       — Может, отпустишь меня уже?       — Давай полежим так ещё немного, — глухо попросил Индржих, не отрывая лица от его плеча. Ян вздохнул, но в итоге махнул рукой: если ему так спокойнее, чёрт с ним, от Яна не убудет. Пока Индржих продолжал отвечать что-то осознанное, можно было, наверное, не волноваться.       На инстинкт глубоко внутри, рычавший, что нельзя подпускать к горлу другого альфу в гон, Ян раздражённо шикнул.       Он заговорил снова, уже тише: устал беседовать сам с собой, да и волосы Индржиха теперь лезли в рот. Какое-то время Ян терпел и украдкой отплёвывался, потом не выдержал и просто устроил подбородок на чужой макушке. Так стало полегче.       — Не знаю, что ещё тебе рассказать, — вполголоса признался он, когда выдохся окончательно. За спиной слабо потрескивал костёр, постепенно угасающий: никто не подкидывал в огонь ветки, и стоянка грозила вот-вот окунуться в темноту. — Ну давай, Индро, помоги мне. О чём хочешь поговорить?       Индржих промычал что-то невразумительное. Ян, смирившись, что внятного ответа не услышит, уже открыл было рот, как Индржих вдруг чуть повернул голову и гораздо отчётливее спросил:       — Почему у тебя изменился запах?       — Понятия не имею, — честно ответил Ян. Повёл носом, но ничего нового в воздухе не обнаружил. — Говоря откровенно, я не думаю, что он изменился.       Днём, пока шатался по лесу вдали от Индржиха, он несколько раз принюхивался к себе: от него по-прежнему не пахло почти ничем. Разумеется, уловить собственный запах было труднее, чем чужой, но если бы что-то изменилось столь сильно и резко — неужели Ян бы не заметил?       — М-м? — вопросительно протянул Индржих.       — Я не думаю, что мой запах изменился. По крайней мере, я ничего подобного не чувствую. — Ян умолк ненадолго, но быстро проиграл собственному любопытству: — А чем я пахну?       Индржих ответил не сразу.       — Собой.       Разочарованно поджать губы Ян не успел: Индржих прильнул к нему ещё крепче и выдохнул, обжигая дыханием шею:       — Ты пахнешь собой, но сильнее, чем раньше. Как будто… насыщеннее? Гуще. Плотнее. — Ян почувствовал, как пальцы Индржиха стискиваются у него на талии. — Слаще.       Тени от задыхающегося дымом костра ощупывали лежанку всё увереннее. Ян смотрел в ночь у Индржиха над головой и не знал, что сказать.       — Это… Получается, это приятный запах? — кое-как собравшись с мыслями, спросил он.       — Самый лучший, — прошептал Индржих. Кончик его носа скользнул по шее над воротом, вдоль горла и вверх, к кадыку. — Самый вкусный, Ян. Ты даже не представляешь насколько.       — Индро, — предупреждающе протянул Ян. Голод в голосе Индржиха, когда он произносил слово «вкусный», настораживал.       — Я помню, не распускать клыки. Помню, честно. Но ты пахнешь так… — остаток фразы утонул в полурыке-полустоне. Ян, совсем растерявшийся, не сразу сообразил, что Индржих жмётся к нему пахом и слабо, мягко толкается вперёд бёдрами.       — Твою мать, — отчаянно выдохнул Ян. Кажется, позволять Индржиху обнимать себя было не самой лучшей идеей. И вообще ложиться с ним рядом. И вообще подходить к нему этой ночью. И вообще рождаться. — Так, прекращай. Отпусти меня, костёр скоро погаснет, надо подкинуть в… Индро! — воскликнул он, почувствовав на горле горячие губы.       По мигом взмокшей коже скользнул язык, оставляя влажную полосу. Индржих задышал мелко и часто, потёрся носом у Яна под ухом, снова коснулся губами — горло ожгло, как клеймо раскалённое вдавили.       От хриплого, хищного шёпота Индржиха в низу живота всё беспомощно сжалось:       — Ты не пах так раньше. Но мне нравится.       Его возбуждение разливалось в воздухе вместе с жаром его тела, дрожью его рук, его чёртовым запахом. Ян с бессильным ужасом осознал, что в желание защитить себя и перегрызть Индржиху глотку вплетается другое желание — разбуженное близостью и ласкающим шею языком, чужой откровенностью и чужим безумием. Ян ведь ещё в Ратае думал о… Хоть и обрывал сам себя вовремя, разумеется: не было никакого смысла мечтать о несбыточном, хотеть невозможного. И всё же…       Индржих восторженно заскулил ему в шею, прижался к коже языком ещё бесстыднее — и только тогда Ян понял, что толкнулся бёдрами ему навстречу. Он тут же испуганно замер.       Нужно было выкрутиться у Индржиха из рук, срочно. Пока они, одурев от горячки гона, не натворили ничего страшного; пока Ян ещё не надышался чужим жаром допьяна; пока…       Индржих прикусил его горло, и Ян застонал, жмурясь до кругов под веками.       Ответный стон, сдавленный и глухой, прошиб дрожью. В нём звучала сумасшедшая, ненасытная жажда. В нём слышалась угроза. И это было неправильно, так не должно было быть, ну конечно же нет: либо поле боя, либо ложе; либо враг, либо любовник.       Они ведь разорвут друг друга, если сейчас же не остановятся.       В последней исступлённой попытке положить конец этому безумию Ян просипел:       — Индро, нет. Не получится. Я не омега.       Однако Индржих лишь прижал его к себе крепче, тихо ответил:       — Я знаю, — и укусил снова. Осторожно сжал клыками подрагивающий кадык, смазал боль горячим языком, приподнял голову, заглядывая Яну в лицо. Повторил: — Я знаю. И всё равно хочу.       Ян цеплялся за остатки здравого смысла, пока Индржих смотрел ему в глаза, — впервые настолько близко. Цеплялся за страх совершить непоправимую ошибку, когда взгляд Индржиха, голодный и по-звериному пронзительный, сполз на его, Яна, губы — и замер на них неподвижно. Ян цеплялся за зыбкое, топкое ощущение ненастоящести, за далёкое эхо волчьего воя, который доносился до него словно сквозь толщу воды, за розоватые отсветы пламени на лице Индржиха, когда он потянулся к Яну. Он панически цеплялся за глупую надежду, что всё это кончится, схлопнется в точку само, обернётся горячечным сном. И только почувствовав, как язык Индржиха раздвигает ему губы и толкается между, Ян сдался. Закрыл глаза, застонал ему в рот, перестал цепляться за бесплотно-бесполезное, вместо этого стиснув в пальцах одуряюще реальные, мокрые от пота волосы у Индржиха на затылке: жадно вжимая его в себя и позволяя всё.       Тугой узел в груди не распустился, не развязался — его будто разрубило клинком. Яна затрясло от переизбытка ощущений, вытягивающих из него жилы; разрывало между желанием вгрызться в наглый язык и смотреть, как Индржих захлёбывается кровью, — и желанием вплавиться в его сильное тело, поддаться ему, покориться ему. От низкого, измученного стона Индржиха в голове помутилось.       Его запах — чужой, чужой, родной — затопил рот, сплошным потоком хлынул в горло. Ян упивался им и пьянел так стремительно и отчаянно, как в жизни не пьянел от вина. Внутри, за рёбрами, с треском разламывалось что-то, прежде казавшееся ему незыблемым и нерушимым; в ночной тишине, в самом сердце безмолвного леса, сбывалось несбыточное, свершалось невозможное: Ян целовал собственного оруженосца, слабел в его руках, и сердце колотилось как бешеное. В ушах грохотала кровь.       Оглохший, ослепший, он вдавливал пальцы в затылок Индржиха, сминал в горсти его волосы; вторая рука судорожно гладила его спину, плечи, бок, поясницу — всё, до чего Ян мог дотянуться. Чужая нетерпеливая дрожь билась об изнанку ладони, как пойманная в кулак птичка.       Индржих вылизывал его рот. Скулил в поцелуй, притирался бездумно всем телом. Яна вело, плавило, он сам себе казался тёплым воском в огрубелых ладонях. Было жарко.       Костёр у Яна за спиной с шипением угас.       Во тьме, тут же хлынувшей в лагерь, не осталось больше ни лица Индржиха, ни его безумных глаз, ни поблёскивающей на свету кожи — только тяжёлое дыхание и горловые стоны, вездесущий проклятый запах и сильные пальцы, сползшие с пояса Яна ему на бедро. Индржих повёл руку ещё ниже: огладил ягодицы, смял плотную ткань шосс, закинул его ногу на себя, вклинился между разведённых бёдер. Сыто, довольно выдохнул Яну в губы, вжимаясь в его пах своим.       Ян чувствовал его член — до боли твёрдый, плотный, горячий даже через брэ. Если бы у Яна уже не стояло, то встало бы как по команде сейчас, от одного этого ощущения: как Индржих слепо толкается между его ног, как его возбуждённый член проезжается по напряжённому животу, по складке у бедра, тычется под отяжелевшую мошонку.       — Ин-м-м… — Индржих не отпускал его губы, не давал приказать: «Разденься». Он не отстранился, даже когда Ян цапнул его за язык, — только задышал ещё чаще, ещё жарче. Смакуя пряный привкус крови во рту, сглатывая их смешавшуюся слюну, сладкую от гона, горькую от напряжения, Ян оставил попытки что-то сказать. Безмолвно рванул шнуровку чужого гамбезона, царапая ключицы; распахнул ворот. Индржих с рыком перекатил их по лежанке, укладывая Яна на спину.       Выпрямился, сам скинул с себя гамбезон и рубаху — сдёрнул так торопливо, будто они полыхали огнём. Ян, возившийся под ним со своей одеждой, успел только рубаху стянуть и нащупать завязки шосс. В следующий миг руки Индржиха нашли его трясущиеся ладони и раздражённо отпихнули прочь; умелые пальцы расправились с узлами даже в темноте. Хотя Индржих наверняка сейчас видел гораздо лучше него: в гон чувства обострялись почти болезненно.       Индржих вытряхнул его из шосс и брэ, сорвал свои, оставшись обнажённым. Ян охнул, когда он навалился сверху: раздвигая колени Яна, втираясь ему между бёдер, опаляя грудь и живот жаром своего раскалённого тела, придавливая всем весом, заставляя задохнуться. В душе всё взбунтовалось: хотя потяжелевший пах стянуло от приятного напряжения, эта поза — на спине под другим альфой, с раскинутыми ногами — казалась неправильной. Зверь внутри бесился, требовал вырваться и перевернуть их, подмять Индржиха под себя.       Вместо этого Ян со стоном выгнулся ему навстречу.       Член Индржиха упирался между ягодиц Яна и пачкал липкостью кожу: смазка сочилась щедро, едва не капала с кончика. Горло обожгло укусом, боль вспыхнула ярко и остро. В воздухе сладко потянуло запахом крови.       — Индро… — выдохнул Ян, задирая голову и обнажая шею ещё откровеннее. Обмахнул губы языком, тут же вскрикнул: Индржих укусил снова. Казалось, Ян чувствовал, как расходится под чужими клыками истерзанная, влажная от слюны и пота кожа.       От мысли — он пытается меня пометить — перехватило дыхание. Разумеется, метка альфы не могла закрепиться на другом альфе, любые нанесённые Индржихом раны затянутся, как самые обычные следы от укуса, — но он пытался снова и снова, словно безумный вгрызался в ключицы Яна, в изгиб между плечом и шеей, собирал языком кровь, жадно зализывал свои же отметины. Мелькнула отстранённая мысль: сумасшедший, и повезло же ему, что рядом именно Ян, с которым вот так, по случайной дурости, связать себя на всю жизнь не получится…       Индржих на миг отстранился, огладил его расцвеченную укусами шею мутным взглядом. А потом выдохнул через нос и с недовольным рычанием вцепился клыками в его горло — так сильно, с таким остервенением, что Ян взвыл. Страх смерти, невыносимая боль, ярость, пьянящее возбуждение — он захлёбывался чувствами и ощущениями, то ли криком, то ли стоном.       Хотелось скинуть Индржиха прочь. Хотелось обхватить его руками и ногами, обвить собой, слиться в одно. Хотелось ударить — или поцеловать снова?       Голову так затуманило противоречивыми мыслями, что Ян не сразу понял: становится больнее. Не только сверху, там где всё горело от укусов, но и внизу, между…       — Индро, нет, — прохрипел Ян, силясь за волосы оттащить Индржиха от своего горла, вывернуться из-под его тяжёлого тела. — Я не омега, блядь, очнись, надо смазать хоть чем-то, Ин…       Он прервался на полуслове и вскрикнул. Напрягся всем телом, сжался, пытаясь не пустить в себя, — поздно. Обжигающе горячая, мокрая головка уже протиснулась внутрь. Ян надсадно застонал сквозь зубы, откинул голову, жмурясь до пятен под веками, до боли, до выступивших слёз.       По горлу, мокрому от крови, слюны и солёной плёнки пота, скользнул тёплый шёпот Индржиха:       — Прости, прости, прости…       Он толкнулся внутрь. Вклиниваясь между дрожащих раздвинутых бёдер Яна, тяжело дыша ему в шею, вбиваясь в узкую, плотную тесноту. Нежные мышцы конвульсивно сжимались вокруг твёрдого члена, пульсировали и подрагивали, смыкались тугим кольцом.       — С-сволочь!.. — застонал Ян, смаргивая слёзы. — Ох господи, как же больно!..       — Прости, прости, — даже не думая останавливаться, снова забормотал Индржих, — прости-прости-прости-прости… Ян-н…       В задницу как кол забивали. Яна трясло и выламывало под Индржихом, бесконечные «прости» и «Ян» осыпáли лицо и шею, но не умаляли боли. За его измученными стонами было почти неслышно, как влажно хлюпает внизу, там где соединялись их тела: с члена Индржиха текло столько смазки, что и внутри, и снаружи, на мягкой изнанке ягодиц, было горячо и мокро. Больно было всё равно до безумия.       Тело Яна не было создано для того, что с ним делал сейчас Индржих. Оно не могло принять в себя то, что Индржих вдавливал в него короткими толчками, — особенно вот так сразу, без растяжки и подготовки.       И всё же тело поддавалось.       Хватая ртом воздух, пытаясь дышать как можно глубже, Ян чувствовал, как нутро его с неохотой, но раздвигается. Пытается впустить. Мягчеет под чужим натиском, пускай даже через дикую боль и напряжение. Это было невозможно — и всё равно случалось, Индржих делал это с ним, делал его своим, не имея на то никакого права, и погружался внутрь, глубже, до самого конца.       Когда между ягодиц протолкнулся уже ощутимый, медленно набухающий узел, Ян не заорал только чудом. Вцепился в плечи Индржиха до кровавых отметин, почувствовал, как дрожат ноги, сжимающие Индржиха с боков в безнадёжной попытке закрыться от него, свести бёдра, не позволить…       Индржих шумно выдохнул ему в ухо, прикусил чувствительную мочку.       — Вот так, — жарко прошептал он, — да, вот так… мой хороший, мой Ян… мой пан…       — Сволочь, — повторил Ян, устало откинул голову назад, на лежанку. Голос хрипел и срывался. — Я сделаю с тобой то же самое, клянусь.       Он сказал это не подумав, просто от злости, но мысль отозвалась внутри неожиданным теплом. О-о, если Ян переживёт эту ночь, если он переживёт этот гон и они с Индржихом не убьют друг друга — Ян определённо сделает с ним то же самое.       Индржих фыркнул, чуть ли не промурлыкал ему в шею:       — Я не против.       Он не двигался, так и замер, вжавшись в Яна целиком. Упругая, тугая от семени мошонка упиралась Яну между ягодиц. Напряжённый член жарко пульсировал в заднице, давил на чувствительные стенки изнутри. Устав сдерживать дрожь в ногах, Ян скрестил их в лодыжках и опустил Индржиху на поясницу — тут же осознав, что делать этого не стоило.       Индржих явно принял это за поощрение. С очередным жадным «Ян» качнулся назад, — Ян охнул, когда плотный узел на его члене выскользнул наружу, — и сразу подался вперёд, обратно в сжимающееся нутро. Утихшая было боль впилась в тело снова, прострелила от задницы вверх. Плечи под пальцами Яна подрагивали от напряжения. Слабый, придушенный хрип утонул в откровенном и громком, протяжном стоне Индржиха.       Воздух между ними с Яном плавился от жара. Индржих ловил своими губами его губы, слизывал с его рта пот и кровь, прикусывал подбородок. Выдыхал снова и снова: «Ян».       Индржих вбивался в него всё быстрее. Ян выл от боли и извращённого удовольствия, бравшего начало не в ощущениях тела, а в мысли: он отдаётся, он покоряется. Он позволяет сам, он этого хочет.       Надрывистый полувскрик-полувсхлип — ах, ах, ах — звенел речитативом. Ян не узнавал собственного голоса.       Узел уже не помещался внутри, мышцы отказывались его пропускать. Индржих двигался всё равно, раз за разом вжимаясь узлом, плотным и набухшим от жара, между ягодиц, — Ян и сам не сразу понял, что невольно пытается расслабиться, податься навстречу, но не получалось, не получалось впустить. Не выдержав очередного, особенно глубокого толчка, он за затылок притянул голову Индржиха ближе и изо всех сил, со всей плещущейся внутри злостью — на него, на себя — впился клыками ему под челюсть.       — Охбожегосподи!.. — Индржих затрясся в его руках, заскулил, выгнулся дугой.       Рот заполнился вкусом и запахом крови, задница — горячей влагой. Содрогаясь, всхлипывая, упираясь распухшим пульсирующим узлом в растянутый вход, Индржих излился в Яна; судорога наслаждения прокатилась по его плечам, по напряжённой спине, поджавшимся ягодицам, каждой мышце — Ян прочувствовал её всем телом.       Индржих приподнялся, упёрся в лежанку над плечом Яна одной рукой, второй стиснул его бедро, отводя чуть в сторону, — и продолжил.       Не было ни паузы, ни мгновения передышки. Яна изломало стоном на слежавшемся лапнике: теперь, когда ничто не придавливало сверху, его будто вздёргивало к небу на каждом движении чужих бёдер. Он и сам уже не понимал, чего в творящемся между ними безумии больше: боли или странного удовольствия. Стало легче: член Индржиха, по-прежнему твёрдый и крепкий, скользил по смазке и семени, Ян чувствовал, как вязкие капли стекают по его ягодицам и пятнают липкостью лежанку, остывают, сохнут на коже.       Ладонь Индржиха, горячая и жёсткая на ощупь, придерживала его за отведённое в сторону бедро. Вминалась в плоть — марая её отпечатками, вплавляясь в неё.       Наконец зазвучал и Индржих. Не отдельными рваными стонами, а беспрерывными всполохами голоса:       — Мой, мой, моё, — рыком и хрипом, жадным шёпотом. Ян стонал в ответ:       — Да.       Выдыхал едва слышно:       — Твоё.       И шёпотом признавался — ему, себе:       — Уже давно.       Вряд ли Индржих его слышал. Глаза незаметно привыкли к темноте, Ян мог различить его лицо: напряжённое и потное, всё залитое густым румянцем, взгляд — сплошная чернота. Думать, как выглядит сам Ян, изгибающийся на лежанке и широко раскинувший ноги, не хотелось: от любой мысли об этом внутри вскидывался яростный зверь, который хотел брать, а не отдавать, — и вспыхивало болезненное наслаждение, вызванное неправильностью происходящего.       Рука Индржиха вдруг пропала с бедра. Крепкие сухие пальцы сжались вокруг члена Яна — мягкого, давно уже опавшего от непрекращающейся боли. Из горла Индржиха вырвался тихий недовольный рык, он отнял руку, облизал ладонь — и вернул её к члену, заскользил по стволу вверх-вниз.       Голос Яна подскочил снова, сорвался, он откинул голову назад и застонал чаще, выше. Бёдра напряглись, по ногам прокатилась очередная волна дрожи. Даже это причиняло лёгкую боль: мышцы сводило, растянутый вход горел огнём, сокращаясь вокруг члена Индржиха; мозоли на пальцах оруженосца царапали чувствительную головку. Тёплая вязкая слюна мешалась с выступившей смазкой, ладонь Индржиха раскатывала влагу по стволу до самых яиц.       Яна колотило так, что он не мог сказать ни слова. От перенапряжения в глазах мутилось, не получалось вдохнуть, он уже не слышал собственных стонов за шумом крови в ушах. Сердце билось где-то в горле — распухшее и обезумевшее. Ян цеплялся за руки Индржиха, царапал их, ломая ногти: ту, что упиралась в лежанку над плечом Яна, — просто так, от боли и исступлённого удовольствия; ту, что ласкала быстро тяжелеющий член, — в безуспешных попытках остановить, оттолкнуть.       Тело и так испытывало слишком много, перегруз ощущениями был такой, что Ян боялся потерять сознание. Он невольно сжался, стиснул в себе член Индржиха ещё крепче — Индржих охнул, задвигался в нём быстрее, пальцами огладил постепенно уплотняющийся узел Яна, размазывая по нему слюну и смазку.       Звёздное небо перед глазами раскачивалось в такт толчкам. Мир вдруг сузился до кулака Индржиха, прокручивающегося вокруг головки члена. Наслаждение — сладкое, яркое — нарастало внутри, в самом низу живота резкими рывками, пока не выплеснулось наружу.       Ян кончил неожиданно даже для себя: напрягся всем телом, замолк — стон остался в груди, запертый, стиснутый рёбрами. Семя брызнуло на поджавшийся живот, легло на кожу горячими липкими нитями. Ян выдохнул и обмяк, облизывая губы. Он ничего уже не соображал, только чувствовал: толкающийся в задницу член, бешеный ритм, боль, невероятное облегчение, ладонь Индржиха над пупком — он размазывал семя по животу Яна.       В следующий миг Индржих резко вытащил из него член, с утробным стоном упёрся головкой в распухший, сжимающийся вокруг пустоты вход — и кончил тоже. Тягуче-вязкие капли обожгли нежное кольцо мышц. Индржих толкнулся вперёд снова, выбив из Яна очередной жалобный звук: головка проскользнула по влаге легко, раздвинула уже мокрое от спермы и смазки нутро, остатки семени выплеснулись туда, в жаркую тесноту.       Ян всё ещё пытался прийти в себя, когда Индржих вышел из него и шлёпнул его по бедру:       — Перевернись.       — Что?.. — Ян приподнял голову, непонимающе посмотрел на него. Увидел всё: и горящий возбуждением взгляд, и неровно вздымающуюся грудь, и член — налитой, крепкий, даже не думающий опадать.       Боже, только не это.       — Перевернись, — повторил Индржих, поглаживая себя рукой, обхватывая пальцами узел. — Встань на колени и локти.       Ян не мог больше, не мог. Оргазм расслабил до дрожи в ногах, высосал все силы. В заднице наконец было пусто — странное чувство, необычно-непривычное; эхо боли по-прежнему звучало то между ягодицами, то в пояснице, то у искусанного до крови горла.       Стоило представить, что в него опять протиснется напряжённый член, — и всё заныло с новой силой. От усталости, злости, предчувствия боли… и от предвкушения.       — Заставь, — выдохнул Ян, глядя Индржиху в глаза.       И Индржих заставил. С рычанием подался вперёд, впился в губы, прикусил за язык, вырвав слабый вскрик. Схватка вышла короткой: у Яна не было сил сопротивляться всерьёз, руки и ноги слушались плохо.       Индржих перевернул его сам. Вздёрнул за бёдра вверх, коленом распинал ноги в стороны. Его горячая рука надавила между лопатками, заставляя Яна опуститься на локти. Лапник, влажный и липкий от пота, их с Индржихом соков и семени, нещадно кололся, но прочувствовать это как следует у Яна не получилось: тяжёлые ладони легли ему на ягодицы, раздвинули, и Индржих без всякой паузы, одним движением вошёл в него снова, въехал до самого узла.       Ян уткнулся лбом в своё же предплечье, глухо застонал. Опять было больно, опять тело противилось и отказывалось подчиняться, порывалось отстраниться, поменяться ролями.       Ян просто пытался дышать ртом, жмурился и поскуливал. Звучало жалко.       — Ты бы только знал, — не замедляя движений, просипел у него за спиной Индржих, — какой тут открывается вид.       Кое-как Ян приподнял голову и оглянулся. Индржих не отрываясь смотрел вниз, там где их тела сливались в одно. Его ладони всё ещё лежали у Яна на ягодицах, большие пальцы впивались в мышцы: раздвигая, обнажая, выставляя напоказ. Ян попробовал представить, что он видит, глядя вот так, сверху.       Напряжённое и растянутое отверстие — красное от трения, влажно блестящее от семени, распалённо-жадное, охотно принимающее в себя. Призывно изогнутая поясница — усыпанная каплями пота и родинками. Член Индржиха, погружающийся в чужое тело, — возбуждённый, толстый, опутанный веной; Ян чувствовал её, ощущал пульсацию крови.       Его собственный член дёрнулся, отзываясь на эти мысли. Ян задышал чаще. Рукой потянулся себе между ног, огладил чувствительный ствол, на пробу сжал пальцы в расслабленное кольцо и плавно в него толкнулся.       — Да… — прошептал у него за спиной Индржих. Ян ответил измученным стоном и задвигал рукой чуть быстрее.       Ощущения слипались между собой, сплетались в узел где-то в животе. На этот раз удовольствие нарастало медленно и шло не только от головы: в этой позе член Индржиха ощущался немного иначе, задевал новые точки внутри Яна, боль утихала постепенно, отступала, смешивалась с чем-то почти… приятным. В какой-то момент Ян с удивлением осознал: он снова стонет в голос.       — Быстрее, — задыхаясь, взмолился он. Почувствовал, как пальцы Индржиха перемещаются ему на талию, сжимаются крепко-накрепко, дёргают его назад, заставляя насадиться на член. — Ах-х, боже… быстрее!..       Индржих вдруг замедлился, сдвинулся; Ян не успел зарычать и зло ощерить клыки: в следующий миг впившиеся в талию пальцы вновь потянули его назад и вниз, заставляя оторваться от лежанки, сесть почти вертикально. Одна рука Индржиха упёрлась ему в поясницу, вынуждая прогнуться и отставить задницу, другая перехватила поперёк горла.       Уткнувшись носом ему под ухо, Индржих с откровенным насмешливым оскалом, который был слышен даже по голосу, прошептал:       — Заставь.       Ян всё-таки зарычал: «Сволочь», — и послушно задвигался, насаживаясь на член сам. Быстро не получалось, он не мог достаточно отстраниться, ныли уставшие ноги, и израненную глотку у Индржиха под ладонью щипало болью. Но Ян стонал всё громче: жмурясь и послушно откидывая голову, царапая бёдра Индржиха, крепко прижимавшиеся к его ногам. Полностью вставший член раскачивался на каждом движении и шлёпал по животу.       Индржих шумно дышал ему в ухо, шептал какую-то бессмыслицу, то и дело срываясь на рык. Тыкался носом ему в затылок, губами собирал капли пота с его загривка, целовал плечи, почти нежно покусывал шею, перекрывая уже подсохшие следы укусов новыми, свежими отметинами и размазывая слюну по его горлу пальцами. Вторая его ладонь скатилась щекоткой по боку, огладила живот Яна и скользнула ниже, сжалась вокруг члена.       Голова пустела, спутанные мысли колотились о виски изнутри, бессмысленные и бессвязные. Лишь одна была чёткой и ясной: ещё одного раза Ян точно не выдержит. Он уже не выдерживал, тело тряслось, перед глазами всё меркло.       Он знал, как унять возбуждение Индржиха, безжалостно подстёгиваемое гоном.       Ян запрокинул руку назад, нашарил ладонью затылок Индржиха, вжал его голову в свою шею. И плавно, но неумолимо подался бёдрами на его член: вбирая его в себя, не останавливаясь, не раздумывая.       Индржих не сразу понял, что происходит. Попытался привычно отстраниться, чтобы затем толкнуться внутрь, но Ян не дал, качнулся за ним следом. Почувствовал узел — горячий, крупный — между ягодицами. И, сцепив зубы, задержав дыхание, продолжил двигаться ему навстречу.       Боль была невыносимая. Узел, с хороший кулак размером, втискивался внутрь через силу; чтобы вдавить его в себя, Яну понадобилось несколько мелких толчков. Несмотря на стиснутые зубы, с губ всё равно сорвался страшный, надломленный стон, больше похожий на рыдание.       Сквозь мутную пелену пробился голос Индржиха — захлёбывающийся и полный мольбы:       — О боже, о боже, боже…       Узел был внутри полностью: распирал, растягивал, пульсировал жаром. Ян задыхался на нём, сжимался совершенно бесконтрольно — пытаясь то ли вытолкнуть, то ли вобрать ещё глубже, он и сам уже не понимал. Он захрипел, когда Индржих впервые толкнулся в него сам, — совсем легко, но от любого движения узла внутри хотелось завыть и выгнуться у Индржиха в руках. Его ладонь на горле сдавливала глотку, лишала воздуха, она мучила.       Индржих вновь заскользил кулаком по члену Яна и, раз за разом выдыхая его имя, осыпая смазанными поцелуями шею и плечо, задвигал бёдрами. Ян обмяк на нём, заскулил, чувствуя ягодицами жёсткие волосы у основания его члена и внизу живота. Толчок, ещё один, и снова, снова, глубже. Кадык под ладонью Индржиха дёрнулся, глаза Яна закатились под веки. Кажется, из бездумно распахнутого рта капнула слюна, мокро скатилась по подбородку — Яну было всё равно.       Он постанывал, потом стонал в голос, потом — выл. Член Индржиха был так глубоко, что казалось: ещё чуть-чуть — и Ян сможет почувствовать его, положив руку себе на живот. По лицу катились слёзы. Ян горел, Ян сгорал. От него — шляхтича, альфы, мужчины — не оставалось ничего, только тесное, жадно сжимающееся отверстие, которое Индржих заполнял собой.       Ян не знал, сколько это длилось; ему казалось — бесконечно. Индржих мог вертеть им как хочет, делать с ним что угодно, хоть перекусить всё-таки горло и убить — у Яна не нашлось бы сил воспротивиться. Но Индржих только стонал, и вбивался в его тело, и ласкал рукой, и…       Когда он снова впился укусом между плечом Яна и его шеей, обхватил узел на его члене ладонью и сжал, Ян вздрогнул и, изогнув спину, кончил второй раз. Беззвучно, лишь хватая ртом воздух, слепо глядя перед собой невидящими глазами. Индржих лихорадочно зашептал: «Ян-Ян-боже-Ян», — и вжался в него ещё сильнее. Замер, изливаясь глубоко внутри, — Ян задницей чувствовал, как дёргается его член, как трепещет обвившая ствол вена и как семя растекается у Яна внутри, выплёскивается снова и снова. Если бы не закупоривший дырку узел, изнанка его бёдер наверняка уже была бы мокрой от горячих, липких потёков. Господи, как же долго это длилось…       Индржих лениво слизывал капли крови с искусанной кожи Яна. Почти урчал, легонько прихватывая зубами его шею, изгиб челюсти, покрасневшее ухо. Ян просто сидел, по телу ещё прокатывались остаточные спазмы, и дышать нормально не получалось.       Было тихо.       Постепенно Индржих успокоился, уткнулся лбом Яну в затылок, ласково поглаживая пальцами по талии. Ян чувствовал его дыхание — неровное и такое горячее, что по коже растекались мурашки. Спиной ощущая, как поднимается и опускается чужая грудь, Ян отстранённо гадал, как скоро схлынет дурман гона теперь, когда цель в общем-то достигнута. Тело альфы получило своё: выплеснуло семя, заткнуло узлом. А что конкретно тут матки не было и оплодотворять было нечего, ему, по большому счёту, без разницы; Ян и сам по понятным причинам не мог в гон утолять голод с омегами, всегда довольствовался бетами. Иногда обмануть собственное тело получалось даже в одиночестве: если достаточно крепко и плотно сжать узел в кулаке в момент оргазма…       — Прости, — глухо пробормотал Индржих ему в затылок, вырвав из размышлений. В голосе, сдавленном и тихом, слышалось лишь эхо подступающей паники, первый отзвук мучительной вины — пока что.       Ян со вздохом откинул голову ему на плечо.       — Всё хорошо, — сказал он.       Узел внутри уже ощущался чуть меньше прежнего. Ещё немного — и можно будет расцепиться. Хорошо бы: у Яна жутко затекли подогнутые ноги.       — Я… — помолчав, начал Индржих, но договорить не смог: горло, видимо, сжало — то ли от стыда, то ли от ужаса осознания, что они натворили. Поколебавшись, он убрал руки от талии Яна. Жаль. Сразу стало холодно. — Боже, Ян, прости меня.       — Всё хорошо, — устало повторил Ян. Сил успокаивать Индржиха, в котором вновь зашевелилось что-то похожее на рассудок, у него не было. — Успокойся. И верни руки обратно, я мёрзну.       Тишина. Ян вздохнул ещё раз, сам нашарил безвольные ладони Индржиха и положил себе на пояс. Прихлопнул сверху своими — для верности.       Какое-то время Индржих молчал, хотя Ян спиной чувствовал взволнованное биение его сердца. Наконец на плечо легла приятная тяжесть. Ян скосил взгляд: Индржих опустил на его плечо подбородок, глядя в никуда.       — Почему… Почему ты позволил? — чуть ли не растерянно спросил он. Покосился на Яна — и тут же не выдержал, зажмурился. Прошептал, не открывая глаз: — Почему ты позволил мне… всё это?       — Потому что захотел, — пожал свободным плечом Ян. Потом, подумав, решился добавить: — И потому что у меня, по твоим словам, «изменился запах».       Индржих медленно открыл глаза, нахмурился:       — При чём тут это?       — Ох, Индро, ну давай, шевели мозгой, — с деланым недовольством ухмыльнулся Ян. — На самом деле запах прежний, я в этом уверен. Так что дело не во мне.       — А в ком?       Боже, ну что за идиот!       — В тебе, балда.       — Я не понимаю, — почти жалобно признался Индржих. Ян фыркнул себе под нос: да, он уже догадался. — Объясни. Пожалуйста.       Сказать оказалось почему-то труднее, чем Ян думал: слова не находились, все казались какими-то глупыми и неподходящими. Он сам понял, что происходит, не так давно — когда Индржих пытался пометить его с упорством сумасшедшего — и думал об этом всю сцепку. Изменившийся запах, не обративший на омегу у пруда внимания Индржих, стремление пометить — Ян почти не сомневался, что не ошибается в своих предположениях. Но как произнести это вслух?..       В конце концов он сдался и просто рубанул сплеча:       — Это импринтинг, Индро. Когда альфа выбирает себе оме… партнёра, то начинает ощущать его запах сильнее, считать… кхм, приятнее. Более привлекательным.       Ян повернул голову и тут же натолкнулся взглядом на расширившиеся глаза Индржиха. Совершенно обалдевшие, откровенно испуганные.       — Ты просто влюбился, Индро, — тихо закончил Ян.       Индржих молчал и смотрел на него. Ян не понимал, что видит в его широко распахнутых глазах, и от этого было… некомфортно.       — Давно ты понял, что запах изменился? — не выдержав, нарушил тишину он.       — По пути к Тросковице. Хотя… нет, ещё у Божены, — голос Индржиха подрагивал. — Когда очнулся, а ты лежал раненый и мог в любой момент умереть. Из-за меня, из-за того что выволок из леса на себе и защитил потом, хотя был безоружен. Это было последнее, что я видел в ту ночь, перед тем как потерять сознание: как ты меня защищаешь.       — Геройский был поступок, — улыбнулся Ян. — Тупой, но геройский.       Индржих несмело улыбнулся в ответ, однако тут же нахмурился вновь:       — Подожди… а разве так вообще бывает? Я альфа, ты тоже. Это же… невозможно?       — Так бывает. Редко, конечно, но такое встречается.       Ян прикусил губу: будет непросто, он знал. Ни церковь, ни дядя, ни Радциг — никто не может знать. Альфа должен быть с омегой или бетой, так решено Богом; никакой другой союз невозможен, если однажды Ян не хочет увидеть Индржиха на костре. Сморгнув, он заставил себя отпустить эту мысль и через силу улыбнулся снова:       — Я слышал однажды балладу про такое. От одного менестреля — француза, кажется. Он пел про…       — Ян, — тихо перебил его Индржих. Ян посмотрел на него: взгляд опущен, губа закушена.       — Что?       — А мой… А мой запах? — Индржих вскинул на него взгляд, чуть ли не с отчаянием убедился, что Ян смотрит на него без доли понимания. И, стремительно краснея, запинаясь, выдавил: — М-мой запах для тебя не поменялся?       Хотелось то ли расхохотаться ему в лицо, то ли поцеловать. Надо же, какой робкий! Это с членом-то у Яна в заднице по самые яйца!       — Индро, — с трудом сдерживая смех, сказал Ян, — ты придурок.       И всё-таки поцеловал его.