Дракон, который поглотил солнце

Красный Замок. Обед. Солнце поднялось над Красным Замком, и его лучи залили коридоры золотистым светом, который, казалось, должен был согреть всё вокруг. Но Ария шла по этим коридорам рядом с Мейкаром, и между ними была та же тишина, что и в спальне — тяжёлая, неуклюжая, полная того, что нельзя было произнести вслух. Они шли медленно, стараясь держаться так, как должно держаться мужу и жене, вышедшим в свет после первой брачной ночи. Мейкар шёл чуть впереди, его широкая спина была прямой, а шаги — тяжёлыми и размеренными. Ария чуть позади, её платье тихо шуршало по каменному полу, руки спокойно лежали вдоль тела, лицо было безучастным. Они не касались друг друга. Не смотрели друг на друга. Не говорили. Но оба знали, что на них смотрят. Слуги, застывавшие в поклонах, провожали их взглядами, полными любопытства. Стражники у дверей вытягивались во фрунт, но глаза их тоже следили. В Красном Замке все хотели знать, как прошла ночь у молодожёнов. И ни Мейкар, ни Ария не давали ответа — каждый своим молчанием, каждый своей неподвижной спиной, каждый той пустотой, которая была между ними. В большой обеденной зале уже собрались свои. Дейрон сидел во главе стола, с усталым, но спокойным лицом короля, который привык делать вид, что всё хорошо. Рядом — Мирия, прямая, как копьё, в тёмно-золотом платье, с высоко поднятой головой и глазами, которые видели слишком много, чтобы верить в то, что им показывают. Бейлор и Джена — рядом, их руки сплетены под столом, их лица невозмутимы, но Джена сжимает пальцы мужа так, что они белеют. Марон — напротив, с кубком, который он не пьёт, и взглядом, который не отрывается от дочери. Валарр — в дальнем конце стола, спокойный, с разноцветными глазами, в которых застыла та же пустота, что и у Арии. Кира — рядом с ним, яркая, шумная, с розовыми волосами, уложенными в высокую причёску, с янтарными глазами, которые блестят, но не смеются. Она что-то говорит, жестикулирует, смеётся, но Валарр не слышит её. Он смотрит на дверь, в которой должны появиться они. И дети. Эгг — на скамье, подпрыгивая от нетерпения, едва удерживаемый Эймоном, который держит его за рукав и что-то тихо говорит. Дейрон, бледный, с тёмными кругами под глазами, сжимает кубок с водой, потому что обещал отцу не пить сегодня. Рей и Дейла, маленькие принцессы, прижались друг к другу как маленькие птички и смотрят на дверь огромными глазами. Дверь открылась. И все взгляды устремились на вошедших. Мейкар вошёл первым, и в его походке не было ничего нового — тот же тяжёлый шаг, та же прямая спина, то же лицо, изрытое оспинами, суровое и непроницаемое. Но те, кто знал его, видели другое. Видели, как напряжены его плечи. Как сжаты кулаки. Как он не смотрит на ту, что идёт за ним. Ария вошла следом. Её платье было дорнийского покроя, и она была в нём прекрасна — фарфоровая кожа, тёмные кудри, уложенные в низкий пучок, серебряные пряди у лица. Но красота её была холодной, как лунный свет, и взгляд её был пустым. Она села рядом с Мейкаром, и между ними оставалось расстояние, которое можно было измерить в ладонях, но чувствовалось оно как пропасть. Никто не сказал ни слова. Никто не сделал вида, что замечает это. Эгг не выдержал. Он сорвался со скамьи, прежде чем Эймон успел его удержать, и бросился к Арии. Его маленькие ноги стучали по каменному полу, и он влетел в неё, как ураган, обхватив руками за талию, уткнувшись носом в её живот. — Ария! — закричал он, и его голос был полон той детской, беззаветной радости, которая не знает ни политики, ни долга, ни той пустоты, что была в её глазах. — Ария, ты теперь моя мама! Ты правда теперь моя мама? Он не ждал ответа. Он уже залезал к ней на колени, устраиваясь, как всегда, прижимаясь щекой к её груди, обвивая руками её шею. И Ария, которая весь день была камнем, который не чувствует, вдруг почувствовала. Не облегчение. Не радость. Не то тепло, которое ждут от матери. Но что-то дрогнуло в той пустоте, что была внутри. Что-то, что было живым. Она обняла его. Её руки легли ему на спину, и она почувствовала, как он тёплый, как он живой, как он бьётся его маленькое сердце. Она погладила его по серебряным вихрам, и в этом жесте было всё, что она не могла сказать, — и усталость, и благодарность, и то, что он, маленький, был единственным, кто делал эту жизнь выносимой. — Да, маленький лорд, — сказала она тихо. — Я теперь твоя мама. Эгг засиял. Он поднял голову, посмотрел на неё огромными фиолетовыми глазами, полными обожания, и начал рассказывать. Он рассказывал всё, что слышал, всё, что запомнил, всё, что, по его мнению, она должна была знать. — А лорд Лионель говорил, что ты самая красивая невеста, которую он видел! А лорд Дамон сказал, что дорнийские женщины опаснее, чем кажутся, а я не понял, что это значит. А леди из Простора говорили, что твоё платье стоит больше, чем их замок, но это глупости, замок больше платья. А ещё лорд Лео сказал, что ему жаль, что ты вышла за папу, потому что он сам хотел на тебе жениться, но я сказал ему, что ты наша, и он засмеялся. Ария слушала, и её рука всё так же гладила его по голове, и в этом движении было что-то успокаивающее — для него и для неё. Она не смотрела на Мейкара. Она не смотрела на Валарра. Она смотрела на Эгга, и в этой маленькой, тёплой, живой тяжести на коленях было единственное спасение от той пустоты, что угрожала поглотить её. — А ещё лорд Лионель обещал показать мне, как биться на мечах! Он сказал, что я настоящий Баратеон по духу, хотя я Таргариен, а он засмеялся и сказал, что это комплимент. Ария, а что такое комплимент? — Это когда говорят что-то хорошее, — ответила она, и в её голосе впервые за этот день появилось что-то живое. Эгг кивнул, удовлетворённый, и продолжил болтать, пересказывая всё новые и новые сплетни, которые услышал от гостей, не понимая их значения, но запоминая каждое слово. Мирия смотрела на это и видела всё. Она видела, как Ария держится — прямая спина, спокойное лицо, руки, которые гладят Эгга. Она видела, как Мейкар сидит рядом — неподвижно, как скала, с кубком, который он не пьёт, и взглядом, устремлённым в никуда. Она видела расстояние между ними — не то, что измеряется ладонями, а то, что чувствуется сердцем. Всё было плохо. Всё было отвратительно. И Мирия, которая носила корону дольше, чем кто-либо из присутствующих, знала: эта пустота, эта тишина, это «всё хорошо» — это начало конца. Или начала чего-то другого. Она не знала, что из этого хуже. *** После обеда Ария вышла в сад. Ей нужно было побыть одной. Нужно было глотнуть воздуха, который не пахнет чужими взглядами, чужими надеждами, чужим сочувствием. Она шла по дорожкам, усыпанным мокрыми листьями, и её платье шуршало, и ветер трепал волосы, и где-то вдалеке кричали чайки, и всё было как всегда — и ничего не было как прежде. Она шла к своей скамье. Той, у фонтана, где они сидели с Валарром. Где он чистил для неё фрукты. Где она целовала его в лоб. Где всё было возможно и ничего не было запрещено. Она шла туда, потому что это место было её. Её убежищем. Её памятью. Её болью. Но скамья была занята. На ней лежал человек. Большой, широкий, занимающий всё пространство, как будто скамья была сделана специально для него. Одна нога свешивалась, другая была согнута в колене, руки закинуты за голову, глаза закрыты. Он не спал — она поняла это по дыханию, ровному, но не тому, глубокому, что бывает во сне. Он ждал. Или просто наслаждался тишиной. Ария остановилась, не зная, уйти или остаться. Это был лорд Лионель Баратеон. Она узнала его сразу — по мощной фигуре, по тёмным, кудрявым растрёпанным волосам, по той неуловимой силе, которая чувствовалась даже в покое. Он был из тех людей, которые занимают пространство, даже когда молчат. И в этом он был похож на Мейкара. И в этом он был полной его противоположностью. Она уже хотела уйти, но он открыл глаза. Тёмные, с живым блеском, в которых одновременно читались и веселье, и опасность, и что-то ещё, что она не могла назвать. Он посмотрел на неё и улыбнулся. Широко, обаятельно, почти хищно. Улыбкой, которая располагала, но не давала забыть, что перед тобой — не просто весельчак. — Леди Таргариен, — сказал он, и его голос был низким, раскатистым, как гром вдалеке. — А я думал, этот сад принадлежит только мне и чайкам. — Я не знала, что он занят, — ответила Ария. — Я могу уйти. — Не смейте, — он сел, подвинулся, освобождая место. — Садитесь. Я не кусаюсь. Если только вы сами не попросите. — Это хорошо, так как я люблю кусаться в ответ. Он засмеялся, и его смех был громким, искренним, заразительным. Ария невольно улыбнулась — впервые за этот день. Она села на край скамьи, держа спину прямой, руки на коленях. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, что заставляло забыть о том, кто она и кто он. Что-то простое, человеческое, настоящее. — Вы грустная, — сказал он без обиняков. — Вчера, на вашей свадьбе, вы были самая грустная невеста, которую я видел. А я видел много невест. Ария посмотрела на него. Он не ждал ответа. Он просто констатировал факт, как человек, который привык говорить то, что думает, и не бояться последствий. — Это была долгая неделя, — сказала она. — Долгая неделя, — повторил он, и в его голосе не было насмешки. Было понимание. — Я слышал, что Мейкар был к вам... неласков. В первые дни. Она не знала, откуда он это знает. Может быть, сплетни. Может быть, просто чутьё. Может быть, он видел то, что другие не замечали. — Он называл меня очень нелестными эпитетами, — сказала она. — И говорил, что я не стою мизинца его первой жены. Слова вырвались прежде, чем она успела подумать. Она не знала, почему говорит это ему — чужому человеку, которого видит второй раз в жизни. Но в нём было что-то, что располагало к откровенности. Или, может быть, она просто устала молчать. Лионель не удивился. Не возмутился. Не начал её утешать. Он просто кивнул, как человек, который знает, что такое быть раненым. — Мейкар всегда был таким, — сказал он. — Мрачным. Тяжёлым. Он не умеет быть мягким. Не умеет говорить красивых слов. Он воин, а воины привыкли решать всё силой. — Но потом всё изменилось, — сказала Ария. — Он... стал другим. Не знаю, почему. Может быть, потому что я не сдавалась. Может быть, потому что его дети... — Дети, — Лионель усмехнулся. — Это сильнее, чем любые слова. Я видел, как он смотрит на Эгга. Он любит их. По-своему. Так, как умеет. — А я... — она замолчала, не зная, как сказать то, что рвалось наружу. — А вы полюбили другого, — закончил за неё Лионель. Просто. Без осуждения. Она посмотрела на него. В его глазах не было ни удивления, ни любопытства, ни того лицемерного сочувствия, которое так ненавидела Ария. Было только понимание. Спокойное, человеческое. — Откуда вы знаете? — Я видел, как он смотрит на вас, — сказал Лионель. — Валарр. И как вы смотрите на него. Это было заметно всем, кто хотел видеть. Она молчала, нервно теребя рукав платья. Что тут скажешь? Он прав. Валарр смотрел на неё так, как смотрят на солнце — не отрываясь, не мигая, рискуя ослепнуть. А она смотрела на него. И этот взгляд был её единственной правдой в море лжи. — Но вы вышли за Мейкара, — сказал Лионель. — Почему? — Долг, — ответила она, едва заметно поджимая губы. — Мой отец договорился. Король хотел этого. И... я не могла предать Эгга. — Эгга, — он улыбнулся. — Этот мальчишка покорил всех. Он настоящий Баратеон по духу, я же говорю. Она улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, легко, без усилий. — Он лучший, — сказала она. — Ради него я осталась. Лионель смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое — не просто понимание, а уважение. К её выбору. К её силе. К той тихой, незаметной жертве, которую она принесла. — А как же сам Мейкар? — спросил он. — Что вы чувствуете к нему сейчас? Она задумалась. Этот вопрос она задавала себе много раз, но никогда не отвечала на него честно. Даже себе. — Он старый, — сказала она, и в её голосе не было злобы. Была только усталость. Лионель расхохотался. Громко, заливисто, от души. — Я старше вашего мужа, леди Ария, — сказал он, вытирая глаза. — И что же, я тоже старый? — Вы хорошо сохранились, — ответила она, и в её голосе появились смешливые нотки. — Но дело не в возрасте. Дело в том, что рядом с ним я чувствую себя маленьким ребёнком. Не потому, что он мудрый. А потому, что он... другой. Он не умеет быть на равных. Не умеет смеяться. Не умеет быть просто человеком. — А Бейлор? — спросил Лионель. — Он старше Мейкара, но вы с ним, кажется, ладите. — Бейлор другой, — ответила Ария. — С ним я чувствую себя ровней. Он... он больше похож на моего друга, чем на брата мужа. Лионель кивнул. Он понимал, о чём она говорит. Бейлор был светлым, открытым, умеющим слушать и слышать. Мейкар был тенью — тяжёлой, мрачной, непроницаемой. — Мейкар не умеет смеяться, — сказал Лионель. — Я знаю его много лет. Он не умел смеяться никогда. Даже когда мы были молодыми, он был самым мрачным из всех. — А вы? — спросила Ария. — Вы умеете смеяться? — Я умею, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то мальчишеское, озорное, заразительное. — Хотите послушать, как я однажды разыграл вашего мужа? — Хочу, — сказала Ария, и в её голосе впервые за этот день появилось живое, настоящее любопытство. И он начал рассказывать. Он рассказывал о турнирах, где Мейкар всегда был серьёзным, даже когда побеждал. О том, как однажды они с Бейлором подложили в его доспехи мешок с перьями, и Мейкар полдня чихал и ругался, не понимая, что случилось. О том, как он, Лионель, поспорил с ним, что сможет перепить его, и проиграл, но Мейкар потом всю ночь таскал его на себе, потому что сам еле стоял на ногах. — Он мрачный, — говорил Лионель, — но он верный. Если он дал слово — он его сдержит. Если он выбрал — он не предаст. Он замолчал, посмотрел на Арию. — Он сказал мне вчера, — совсем тихо сказала она, — что не возьмёт меня силой. Никогда. Лионель посмотрел на неё. В его глазах не было удивления. — Это много значит, — сказал он. — Для него. Он мог бы. Он имел право. Но он не взял. Это выбор. Настоящий. — Я не знаю, что с этим делать, — призналась она. — Я не знаю, кто он теперь. Не знаю, кто я. — А вы не делайте ничего, — посоветовал Лионель. — Просто живите. День за днём. Смотрите. Ждите. Всё само встанет на свои места. Или не встанет. Но вы узнаете. Он встал, потянулся, и его фигура на фоне неба была огромной, как скала. — Я пойду, — сказал он. — Меня ждут. А вам, леди Ария, советую улыбаться чаще. Это вам идёт. Он улыбнулся, поклонился — шутливо, но с достоинством — и пошёл по дорожке, насвистывая какую-то весёлую песню. Ария осталась одна. Она смотрела ему вслед, и на её губах всё ещё играла улыбка. Первая настоящая улыбка за этот день. За эту неделю. Она сидела на скамье, смотрела на фонтан, на воду, которая журчала, на листья, которые падали, и думала. И в этой тишине, в этом саду, в этом дне, который не принёс ответов, она впервые за долгое время почувствовала, что, может быть, всё не так безнадёжно. Может быть, она сможет жить с этим. Может быть, однажды она даже сможет простить. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. Она встала, поправила платье, подобрала упавшую прядь волос. И пошла обратно в замок, где её ждал новый день. Первый день её новой жизни. *** Вечер опустился на Красный Замок тяжелыми бархатными тенями. В большой обеденной зале зажгли сотни свечей, и их свет плясал на золотой посуде, на драгоценных камнях в перстнях лордов, на тяжелых серебряных подсвечниках, которые расставили вдоль длинного стола. Пахло жареным мясом, пряным вином и воском — запахами, которые всегда сопровождали пиры в этом замке, запахами, которые не менялись столетиями. За столом собрались не все. Кто-то уже разъехался по своим землям, кто-то готовился к отъезду завтра, но те, кто остался, сидели плотно, плечом к плечу, и вели те неторопливые, тягучие разговоры, которые всегда ведутся после больших событий, когда вино уже сделало свое дело, а языки стали длиннее, чем позволяют приличия. Дейрон сидел во главе стола, и лицо его было спокойным, но в глазах таилась усталость человека, который слишком долго играет роль, которая не приносит радости. Рядом с ним — Мирия, прямая, как копье, с темными волосами, в которых серебрилась седина, и взглядом, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-то еще. Дальше — Бейлор, спокойный и величественный, и Джена, чья рука лежала на его руке, и это прикосновение было единственным, что удерживало его от того, чтобы встать и уйти. Марон сидел напротив, с кубком, который он не пил, и смотрел на дочь. Она сидела рядом с Мейкаром, и между ними было расстояние в ладонь, но казалось — в целую жизнь. Ее платье было темно-зеленым сегодня, и она была в нем бледной, почти прозрачной, как тень, как воспоминание о той девушке, которая когда-то приехала в этот замок с огнем в глазах. Мейкар сидел, вкопанный в кресло, как скала, и его лицо было суровым, непроницаемым. Он не смотрел на Арию. Он смотрел на кубок, на вино, на огонь, на все, что угодно, только не на нее. Но он чувствовал ее рядом. Чувствовал этот холод, эту пустоту, это расстояние, которое не уменьшилось за день. И это было хуже, чем если бы она ненавидела его. Валарр сидел в дальнем конце стола, и его разноцветные глаза были пусты, как небо над морем в безветренный день. Кира сидела рядом, яркая, как всегда, с розовыми волосами, уложенными в высокую прическу, с янтарными глазами, которые блестели, но не смеялись. Она говорила, жестикулировала, смеялась, но он не слышал ее. Он смотрел на Арию. На ее бледное лицо. На ее сжатые губы. На расстояние между ней и Мейкаром. И в этой пустоте, в этом холоде, в этом молчании он видел ту самую пропасть, которая была между ними всеми. Эгг сидел рядом с Арией, и его маленькие ноги болтались под столом, не доставая до пола. Он уже устал, но не хотел уходить, потому что Ария была рядом, потому что он чувствовал, что ей грустно, и хотел быть с ней. Он держал ее за руку, и его маленькая ладошка была теплой, живой, и это тепло было единственным, что связывало Арию с этим столом, с этим вечером, с этой жизнью, которая ей не принадлежала. Лионель Баратеон сидел рядом с Дамоном Ланнистером, и эти двое были как огонь и лед. Один — громогласный, шумный, с широкой улыбкой, которая не сходила с его лица, и тёмными глазами, в которых плясали смешинки. Другой — седой, холодный, с лицом, высеченным из гранита, и яркими изумрудными глазами, которые видели всё и не упускали ничего. Седой Лев говорил тихо, но его голос был слышен даже сквозь общий гул, потому что в нем была та властная, спокойная сила, которая не требует громкости. Он пил вино маленькими глотками, и его взгляд скользил по столу, по лицам, по той невидимой паутине, которая связывала всех присутствующих. — Я видел вас сегодня, лорд Лионель, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни осуждения. Только констатация факта. — В саду. С молодой леди Таргариен. За столом стало тише. Не сразу, не резко, но та тишина, которая начинается с одного конца стола и ползет к другому, как тень, как предчувствие. Все услышали. Все повернули головы. Все ждали. Лионель рассмеялся. Громко, раскатисто, без тени смущения. Его смех заполнил зал, как ветер заполняет паруса, и в этом смехе не было ни вины, ни оправдания, ни той неловкости, которую ждали от него. — Видели, лорд Дамон, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — И что с того? Принцесса — прекрасная собеседница. Умная, острая на язык, не боится говорить то, что думает. Таких женщин мало в Вестеросе. Он взял кубок, отпил вина, и его глаза — темные, живые, опасные — встретились с глазами Мейкара. — Но не более, — добавил он, и в его голосе появились смешливые нотки. — Не волнуйтесь, принц. Ваша жена в безопасности. Он подмигнул Мейкару, и в этом жесте было что-то мальчишеское, озорное, заразительное. Но было в нем и что-то другое — вызов, проверка, игра, которую он затеял и не собирался бросать. — Я, знаете ли, предпочитаю женщин пышных, — продолжал Лионель, и его голос становился все громче, все веселее, все опаснее. — Таких, чтобы было за что ухватиться. А принцесса Ария... — он покачал головой, изображая сожаление, — она слишком изящна для моего вкуса. Как статуэтка из Валирии. Красиво, но не для меня. Он засмеялся снова, и этот смех разнесся по залу, заставив кого-то улыбнуться, кого-то опустить глаза, кого-то задуматься о том, что стоит за этой шуткой. — А еще, — добавил он, понижая голос до заговорщического шепота, но так, чтобы его слышали все, — я предпочитаю высоких неуклюжих парней. Таких, чтобы с ними можно было и выпить, и подраться, и посмеяться от души. А принцесса Ария не подходит ни под одну из этих категорий. Он сделал паузу, и его глаза снова встретились с глазами Мейкара. В них плясали смешинки, но под ними было что-то темное, опасное, то, что заставляло воздух вокруг сгущаться. — Но если бы подходила, — сказал он медленно, чеканя каждое слово, — если бы она была пышной и неуклюжей... кто знает, принц. Кто знает. Он рассмеялся, и его смех был таким громким, таким заразительным, что несколько лордов за столом невольно улыбнулись. Но не все. Дейрон нахмурился. Мирия коснулась его руки под столом — легонько, едва заметно. Не утешение. Напоминание: «Ты король. Ты не можешь вмешиваться». И он не вмешивался. Мейкар же сидел, не двигаясь. Его лицо было каменным, непроницаемым, но внутри него всё кипело. Он знал, что Лионель дразнит его. Знал, что это игра, старая, как мир, — игра в провокацию, в силу, в то, кто кого пересидит. И он не должен был поддаваться. Не должен был показывать, что эти слова задели его. Не должен был давать Баратеону того удовольствия, которое он искал. Но он чувствовал, как кровь приливает к лицу. Как сжимаются кулаки под столом. Как в груди поднимается та старая, звериная ярость, которую он так долго учился контролировать. Он смотрел на Лионеля, и в его глазах — темно-фиолетовых, почти черных — было что-то, что заставило бы любого другого отвести взгляд. Но Баратеон не был любым другим. Он улыбался, широко, обаятельно, и в этой улыбке было всё — и вызов, и насмешка, и то странное, почти братское тепло, которое было между ними когда-то, давно, когда они были молоды и мир был проще. Ария сидела рядом и чувствовала, как Мейкар напрягся. Она чувствовала это напряжение кожей, воздухом, той невидимой нитью, которая связывала их, даже когда они не смотрели друг на друга. И она не знала, что с этим делать. Не знала, как реагировать на эту игру, которая разворачивалась перед ней. Она не любила Лионеля. Не хотела его. Не искала его внимания. Но она видела, что происходит. Видела, как Баратеон дразнит Мейкара. Видела, как Мейкар сдерживается. Видела, как этот старый, привычный танец разворачивается перед ней, и она — невольная участница, фигура на доске, которую двигают те, кто играет в свои игры. Лионель перевел взгляд на Арию, и его улыбка стала мягче, почти нежной. — Не сердитесь на меня, леди Ария, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. — Я просто люблю дразнить вашего мужа. Это старая привычка. Еще с тех времен, когда мы были молоды и глупы. Он поднял кубок. — За вашу красоту, леди, — сказал он. — И за терпение, с которым вы выносите старого ворчуна. Ария улыбнулась. Впервые за этот вечер. Не той пустой, вежливой улыбкой, которую она носила, как маску. А настоящей. Легкой. Живой. Потому что в этом человеке, в этом громогласном, шумном, опасном баловне, было что-то, что заставляло забыть о долге, о политике, о той пропасти, которая открывалась перед ней. — Я думаю, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, но в нем чувствовалась та же острая, живая насмешка, которая была у Лионеля, — что мой муж выносит вас дольше, чем вы его. Лионель расхохотался. Громко, заливисто, от души. Его смех разнесся по залу, заставив улыбнуться даже Дейрона, даже Мирию, даже Бейлора, который до этого сидел с каменным лицом. — Слышите, принц? — крикнул он Мейкару через стол. — Ваша жена защищает вас! Это дорогого стоит! Мейкар не ответил. Он сидел, глядя в свой кубок, и его лицо было непроницаемым. Но внутри него что-то происходило. Не та ярость, которую он ждал. Что-то другое. Что-то, что он не мог назвать. Он слышал её смех — тихий, сдержанный, но настоящий. И этот смех был для него ударом сильнее, чем любая провокация Баратеона. Она смеялась. Не с ним. Не из-за него. Но она смеялась. И в этом смехе, в этом звуке, который он слышал так редко, было что-то, что пробивало его броню. Что-то, что заставляло его смотреть на неё по-другому. Видеть не ту пустую, холодную женщину, которая стояла перед ним обнаженная и готовая умереть. А ту, другой, живой, настоящей, которая была где-то там, за этой пустотой, и ждала, когда её выпустят. Он поднял глаза. Посмотрел на неё. Она сидела рядом, и её лицо было повернуто к Лионелю, и на губах её играла улыбка — не та, вежливая, а настоящая, живая. И в этой улыбке он увидел ту Арию, которая когда-то назвала его чудовищем. Которая смеялась ему в лицо. Которая не боялась. И он почувствовал то, что не должен был чувствовать. Ревность. Она была глупой, неуместной, нелепой. Она была тем чувством, которое он не имел права испытывать. Она была тем, что жгло его изнутри, заставляло сжимать кубок так, что побелели костяшки, заставляло дышать глубже, чаще, тяжелее. Она смеялась с другим. Не с ним. С другим. И этот другой был весёл, красив, остроумен. Он умел смешить женщин, умел быть легким, умел быть тем, кем Мейкар никогда не умел быть. Он смотрел на неё, и в его голове звучали слова Лионеля: «Если бы подходила... кто знает». И он знал. Знал, что если бы она была другой, если бы она была пышной и неуклюжей, если бы она подходила под те категории, которые назвал Баратеон, он бы не устоял. И Мейкар понимал, что это не имеет значения. Потому, что она не подходила. Потому, что Баратеон играл свою игру. Потому что это была провокация, старая, как мир, и он не должен был на неё вестись. Но он велся. Он смотрел на её улыбку, на её глаза, которые светились, на её руки, которые спокойно лежали на столе, и чувствовал, как внутри него поднимается та самая ярость, которую он так долго сдерживал. Не потому, что он хотел её. Не потому, что он ревновал. А потому, что она была живой. Потому, что она смеялась. Потому, что она была здесь, рядом, и он не мог до неё достучаться.