Дракон, который поглотил солнце

Красный Замок. Конюшня. Они стояли в узком проходе между конюшнями и внутренней стеной замка. Воздух здесь пах сеном, конским потом и старой кожей — запахами, которые были честнее всего, что произносилось в большом зале. Где-то за поворотом фыркала лошадь, где-то вдалеке перекликались слуги. Но здесь, в этой тесной щели между камнем и деревом, было тихо. Тишина, которая не успокаивала, а обнажала. Ария стояла спиной к стене, и её лицо было спокойно. Не той выжженной пустотой, которая была в день свадьбы, и не той живой, острой насмешкой, которая звучала за завтраком. Это было другое. То, что приходит, когда внутри уже всё решено. Мейкар стоял напротив. Он был ближе, чем следовало, но она не отступила. Он чувствовал её дыхание — ровное, спокойное, чужое. И этот холод, который исходил от неё, был страшнее любого крика. — Говорите, — сказала она. Он молчал. Потому что не знал, с чего начать. Потому что слова, которые казались такими простыми, когда он шёл сюда, вдруг рассыпались в прах. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни надежды, ни ожидания. Только вопрос. Тяжёлый. Точный. — Сегодня утром, — сказал он наконец. Голос его был глухим, чужим. — Я… не заметил, что она села на твоё место. Ария чуть склонила голову. Её губы тронула тень улыбки — той, что не греет. — Не заметили, — повторила она. В её голосе не было ни упрёка, ни насмешки. Только констатация. — Я не хотел… — Не важно, — перебила она. Тихо. Спокойно. — Вы не заступились. Ни вы. Никто из вашей семьи. Даже мой отец промолчал. Я это видела. Она сказала это, и в её голосе не было боли. Только правда. Та, которую он не мог оспорить. — Вы все сидели и смотрели, как меня вытесняют за моим же столом. И никто не сказал ни слова. — Она помолчала, и её взгляд стал ещё спокойнее. — Я не виню вас. Я понимаю. Он дёрнулся. — Понимаешь? — Да, — сказала она. — Это политика. Это долг. Это игра, в которую играют все. Я знаю правила. Я не ждала, что вы будете исключением. Она сказала это, и в этих словах было то, что он не мог вынести. Не потому, что она была зла. А потому, что она была права. — Я не защитил тебя, — сказал он. Голос его был низким, хриплым. — Я должен был… — Что вы должны были? — перебила она, и в её голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то живое. — Сказать, что это моё место? Что я ваша жена? Что вы не позволите кому-то другому сидеть рядом с вами? Она смотрела на него, и в её глазах не было надежды. Только вопрос. Тот самый, который он не мог задать себе сам. — Вы не сделали этого, — сказала она. — Вы сидели и смотрели. А она сидела рядом и успокаивала вас, когда вы злились. Я видела. Он хотел возразить. Хотел сказать, что это не так, что он не хотел, что он просто растерялся. Но она смотрела на него, и в её глазах была та правда, от которой нельзя убежать. — Я не виню вас, — повторила она. — Я понимаю. Она — напоминание о том, кого вы любили. Она — та, кто может дать вам то, чего я никогда не дам. Спокойствие. Мягкость. Тишину. Она — ваше прошлое, которое вернулось. А я… — она чуть улыбнулась, и эта улыбка была горькой, как полынь, — я просто та, кого вам навязали. Она замолчала. Ветер шевелил её волосы, и серебряные пряди у лица мерцали в сером свете. Она была прекрасна — этой холодной, отстранённой красотой, которая была её броней. И он смотрел на неё и не мог найти слов. — Чего вы хотите от меня сейчас? — спросила она. — Понимания? Я понимаю. Сострадания? У меня его нет. Не к вам. Не сейчас. Она сделала шаг вперёд, и теперь между ними не было ничего. Только воздух, который становился всё плотнее, всё тяжелее. — Вы пришли сюда не для того, чтобы извиниться. Не для того, чтобы объяснить. Вы пришли, потому что вам стало неудобно. Потому что вы поняли, что потеряли что-то, чего даже не ценили. Потому что она — не я. И вы вдруг это увидели. Он смотрел на неё, и в его груди всё сжималось. Потому что она была права. Потому что он не знал, зачем пришёл. Потому что она назвала то, чего он сам не мог назвать. — Я не хочу её, — сказал он. Голос его был глухим, чужим. — Не важно, — ответила она. — Важно то, что вы не выбрали меня. И не выберете. Потому что я не та, кого вы ждали. Я не тихая, не мягкая, не умею сидеть на том месте, которое мне не принадлежит, и улыбаться, когда меня вытесняют. Я — та, кто кусается. Та, кто говорит то, что думает. Та, кто не умеет прощать. Она смотрела на него, и в её глазах не было ненависти. Была только правда. Та, которую он боялся услышать. — Вы хотите, чтобы я была другой, — сказала она. — Но я не буду другой. Я никогда не буду ею. И вы знаете это. Он протянул руку. Не знал, зачем. Может быть, чтобы остановить её. Может быть, чтобы удержать. Она посмотрела на его руку, потом в его глаза. — Не надо, — сказала она тихо. — Вы не можете дать мне того, что я хочу. А я не могу дать вам того, чего вы ждёте. И мы оба это знаем. Её голос дрогнул. Впервые за весь разговор. — Я приняла это, — сказала она. — А вы? Вы можете принять, что я никогда не буду ею? Что я всегда буду говорить то, что думаю? Что я не уступлю? Что я буду бороться за своё место, даже если никто не будет на моей стороне? Он молчал. И в этом молчании было всё. Она кивнула, будто услышала ответ. — Тогда чего вы хотите от меня? — спросила она. — Скажите прямо. — Я хочу… — начал он и замолчал. Потому что не знал, что сказать. Потому что не мог сформулировать то, что чувствовал. — Вы не знаете, — сказала она. — Вы никогда не знали. Вы хотели, чтобы я была покорной. Я не стала. Вы хотели, чтобы я ушла. Я осталась. Вы хотели, чтобы я сдалась. Я не сдалась. И теперь вы не знаете, что со мной делать. Она сделала шаг назад. Отступила от него. И в этом отступлении было больше силы, чем в любом наступлении. — Я — ваша жена, — сказала она. — Перед богами и людьми. Я буду выполнять свой долг. Я буду заботиться о ваших детях. Я буду сидеть за вашим столом. Я буду делать вид, что всё хорошо. Но не просите меня быть другой. Не просите меня простить. Не просите меня забыть. Она посмотрела на него в последний раз. — Вы хотели поговорить. Мы поговорили. Теперь я пойду. Меня ждёт ваш сын. Она развернулась и пошла. Её шаги были ровными, спокойными, как у человека, который знает, куда идёт. Он смотрел ей вслед и не мог пошевелиться. Внутри него всё рухнуло. Не стена. Не лёд. Что-то, что он только начал строить. И что разрушил сам, ещё до того, как понял, что строит. Она шла, и её платье шуршало по камню, и ветер трепал её волосы, и она была прекрасна — этой холодной, отстранённой красотой, которая была её броней. И он знал, что эта броня теперь навсегда. Потому что он сам надел её на неё. В тот день, когда не сказал ни слова. В тот момент, когда не выбрал её. Она ушла. А он остался. Стоять в пустом проходе, смотреть на закрытую дверь и чувствовать, как внутри него умирает что-то, что не успело родиться. Он не знал, чего хотел. Не знал, что сказать. Знал только, что проиграл. Не битву. Не войну. Её. Ту, которая никогда не была его. И которую он потерял прежде, чем узнал, что хотел удержать. А за окном всё так же падал холодный свет. И где-то в глубине замка смеялся Эгг. И жизнь продолжалась. Но уже не та. *** В покоях было темно. Мейкар не зажег свечей, не велел слугам топить камин — только тот огонь, что догорал с утра, бросал на стены длинные, дрожащие тени. Он сидел в кресле у камина, в том самом, где просидел ту ночь, когда она стояла перед ним обнаженная, готовая умереть. В руке его был кувшин. Не кубок — кувшин. Он пил прямо из горла, и вино казалось ему водой — безвкусной, бессильной, никчемной. Она уехала. С Эггом. На прогулку. Она не сказала ему, куда. Не спросила, можно ли. Она просто взяла его сына и уехала, и он узнал об этом от слуги, который доложил, что принцесса и маленький принц выехали через Железные ворота. И он не пошел за ними. Не остановил. Даже не попытался. Потому что не знал, что сказать. Не знал, как смотреть на нее после того разговора в проходе у конюшен. Он пил и думал. Он думал о том, что с ее приездом стал пить в разы больше. Раньше он мог не пить неделями — не было нужды, не было желания. Вино было просто вином, а не тем, чем стало теперь: лекарством, которое не лечит, забвением, которое не приходит, ядом, который не убивает. Он пил, чтобы заглушить голос в голове. Ее голос. Спокойный, ровный, чужой. «Вы не заступились. Никто не заступился». «Я понимаю. Я не ждала, что вы будете исключением». «Вы не знаете, чего хотите. Вы никогда не знали». Он сжимал горлышко кувшина, и его пальцы белели. Он вспоминал, как она смотрела на него. Не с ненавистью — она не умела ненавидеть так, как он привык. Не с пустотой — та пустота была только в день свадьбы. Сейчас в ее глазах было что-то другое. Правда. Та, которую он не хотел видеть. Та, которую он заслужил. Он не пошел на Малый совет. Не сказал никому, что не придет. Просто не пошел. Он не хотел видеть отца, который смотрит на него с той усталой, всепонимающей печалью, которая хуже любого упрека. Не хотел видеть Дейнов — лорда Артура с его холодными синими глазами, которые видели слишком много, и Алисенту, которая была так похожа на ту, кого он любил, и так не похожа на ту, кто стала его женой. Не хотел видеть бесячего оленя Лионеля, который смеется громче всех и видит больше всех. Не хотел видеть надсмотрщика Дамона, который сидит с каменным лицом и смотрит так, будто все уже решил за всех. Он хотел только одного. Тишины. И вина. И темноты, в которой не нужно было никого изображать. Ни мужа. Ни отца. Ни принца. Ни того, кем он не умел быть. Дверь открылась без стука. Мейкар не обернулся. Он знал, кто это. Знал по тяжелой поступи, по той особенной, спокойной уверенности, которая была только у одного человека. — Уйди, — сказал он, не поднимая головы. Бейлор не ушел. Он закрыл за собой дверь, подошел к камину, отодвинул ногой пустой кувшин, валявшийся на полу, и сел в кресло напротив. Сел и стал ждать. Мейкар молчал. Бейлор молчал. Огонь в камине трещал, догорая. — Я сказал — уйди, — повторил Мейкар, и в его голосе зазвучала та глухая, звериная ярость, которая была его защитой с детства. — Уйди, Бейлор. Я не хочу тебя видеть. Ни тебя. Ни отца. Ни Дейнов. Ни этого бесячего оленя. Ни надсмотрщика Дамона. Я никого не хочу видеть. Бейлор не двинулся. Он смотрел на брата — на его опущенные плечи, на его сжатые пальцы, на его лицо, освещенное догорающим огнем, изрытое оспинами, тяжелое, чужое. И видел в нем того мальчика, который когда-то сидел на скамье, сжав кулаки, и кричал, что не хочет есть кашу, не хочет учить гербы, не хочет быть принцем. Он не изменился. Совсем. Как что-то шло не так, он злился. Как что-то не получалось, он гневался. Как что-то было не по его воле, он закрывался в себе и никого не хотел видеть. И Бейлор, старший брат, который всегда был рядом, всегда сидел напротив и ждал, пока этот шторм утихнет. Он ждал и сейчас. — Этот брак… — начал Мейкар, и слова полились из него, как вино из кувшина — хмельные, горькие, безудержные. — Этот брак сломает меня. Она сломает меня. Она не такая, как Дианна. Она не уступит, не промолчит, не сделает вид, что все хорошо. Она говорит то, что думает. И она… она не прощает. Он говорил, и Бейлор слушал. О том, как она вошла сегодня в зал и увидела Алисенту на своем месте. О том, как она прошла мимо, не сказав ни слова, и села на другое место. О том, как она смеялась с Лионелем, когда он, Мейкар, сидел и сжимал кубок так, что тот трещал. О том, как она сказала, что не ждала, что он будет исключением. О том, как она ушла, не оглянувшись. — Она сказала, что я не выбрал ее, — голос Мейкара упал до шепота. — Сказала, что я никогда не выберу. Сказала, что она не та, кого я ждал. И она права. Я не знаю, чего хочу. Я никогда не знал. Он замолчал, глядя на догорающие угли. Бейлор смотрел на него и чувствовал ту тяжелую, давнюю усталость, которая была с ним всегда, когда речь заходила о младшем брате. Он любил его. И знал, что Мейкар не глуп. Не жесток. Не чудовище, которым его считали многие. Он просто… не умел. Не умел быть мягким. Не умел говорить нужных слов. Не умел показывать то, что чувствует. И это было его проклятием. — Ты знаешь, что она любит? — спросил Бейлор. Голос его был ровным, спокойным. Без упрека. Без насмешки. Мейкар поднял голову. В его глазах была та глухая, непонимающая злость, которая появлялась, когда он не мог найти ответа. — Что? — Что ей нравится, — повторил Бейлор. — Что она любит. Что делает ее счастливой. Ты знаешь? Мейкар хотел огрызнуться. Хотел сказать, что это не имеет значения, что это глупый вопрос, что он не ее служанка, чтобы запоминать такие вещи. Но слова застряли в горле. Потому что он знал. Он знал. Он не думал об этом раньше. Не пытался вспомнить. Но сейчас, когда Бейлор спросил, ответы пришли сами. Не из головы — откуда-то изнутри, оттуда, где он сидел в темноте и слушал ее, сам того не замечая. — Она любит конные прогулки, — сказал он медленно. — Любит читать. Неплохо поет. Обожает танцевать. Ненавидит холодную погоду. Ненавидит рыбу. Ненавидит лук. Любит красный цвет. И золото. Любит запах апельсинов. И моря. Хорошо плавает. Боится свою мать. Любит детей. Он замолчал. В его голове всплывали все новые и новые детали, и каждая была как удар. — У нее есть старший брат, Доран. И четыре младшие сестры — Лира, Эллария, Арианна, Обара. Но она всегда хотела младшего брата. Она любит гибискус. И красные розы. Она… Он замолчал. Потому что понял, что говорит, и не мог остановиться. Потому что понял, что знает больше, чем думал. Потому что понял, что слушал. Все эти вечера, когда она сидела у камина, а он сидел в кресле и пил вино, и молчал. Он слушал. Не нарочно. Не осознанно. Но слушал. И запоминал. Бейлор смотрел на него, и на его лице не было удивления. Только та тихая, тяжелая печаль, которая была с ним всегда, когда он смотрел на брата. — Откуда ты это знаешь? — спросил он. Мейкар смотрел на свои руки. На пальцы, сжимающие кувшин. На шрамы, которые остались от той ночи, когда он искал Эйриона. — Я слушал, — сказал он глухо. — Когда она сидела у камина. После того, что случилось с Эйрионом. Она говорила с твоей женой. С детьми. С Эггом. А я сидел и пил. И слушал. Не нарочно. Просто… слушал. Бейлор вздохнул. Долго. Тяжело. Иногда его брат был очень глупым. Не по-глупому, а по-человечески — той глупостью, которая не от ума, а от неумения видеть то, что у тебя под носом. — Ты слушал, — повторил он. — Ты запомнил, что она любит, чего боится, о чем мечтает. Ты знаешь ее лучше, чем многие мужья знают своих жен за годы брака. А она думает, что ты не выбирал ее. И она права. Мейкар поднял голову. В его глазах была боль. Не та, глухая, звериная, которую он носил в себе годами. Другая. Живая. Настоящая. — Что мне делать? — спросил он. Бейлор смотрел на него и видел того мальчика, который приходил к нему с разбитой коленкой и спрашивал, что делать, если больно. Только теперь боль была другой. И коленка была не та. — Оставь ей цветы, — сказал он. — Красные розы. Или гибискус, если найдешь. Оставь на тумбочке, чтобы она увидела, когда вернется. Очищенные апельсины. Она любит запах. Купи украшение. Что-нибудь, что напомнит ей о доме. Мейкар смотрел на него, и в его глазах было то, что Бейлор видел редко. Непонимание. Не упрямое, не злое, а то, которое бывает, когда человек не знает, как поступить. — И это… поможет? — спросил он. Бейлор усмехнулся. Не над братом — над собой. Над тем, как трудно объяснять простые вещи человеку, который всю жизнь решал все силой. — Не знаю, — сказал он честно. — Но она поймет, что ты слушал. Что ты запомнил. Что ты… пытаешься. Он встал, подошел к брату, положил руку ему на плечо. Жест старый, знакомый, который помнил еще с детства. — Ты не умеешь радовать женщин, Мейкар, — сказал он. — Ты никогда не умел. Даже Дианну. Она любила тебя не за то, что ты дарил цветы. Она любила тебя за то, что ты был… тобой. Но с Арией это не пройдет. Она не Дианна. Она не простит тебе того, что ты не пытаешься. Мейкар молчал. Он смотрел на огонь, на догорающие угли, на пепел, который остывал и рассыпался. И думал о том, что Бейлор прав. Он не умел. Никогда не умел. Он умел только сражаться. Защищать. Убивать. Но не умел быть нежным. Не умел говорить нужных слов. Не умел делать маленьких, глупых, важных вещей, которые делают женщины счастливыми. *** Сад был пуст. Мейкар шёл по дорожкам, и его шаги гулко отдавались в холодном утреннем воздухе. Слуги, которые работали здесь, завидев его, поспешно отступали, прятали лица, прижимались к стенам. Он не замечал их. Он искал цветы. Красные розы он нашёл сразу — они росли у южной стены, там, где было больше солнца. Они были крупными, тяжёлыми, с бархатными лепестками, которые ещё хранили капли вчерашнего дождя. Он срезал их, не считая, не глядя, сколько получится. Пальцы его были грубыми, непривычными к такой работе, и шипы впивались в кожу, оставляя красные полосы. Он не чувствовал боли. Гибискус пришлось искать дольше. Он не знал, где он растёт. Не знал, как он выглядит. Он помнил только слово — гибискус. И то, что она любит его. Он спросил у садовника, старого, согбенного человека, который смотрел на него с испугом. Садовник показал. Гибискус рос в оранжерее — нежный, хрупкий, с алыми лепестками, которые раскрывались навстречу холодному свету. Мейкар срезал несколько веток, и сок окрасил его пальцы в тёмный, почти чёрный цвет. Он нёс цветы обратно в замок, и слуги, попадавшиеся навстречу, шарахались от него, как от привидения. Принц Мейкар с цветами. Этого не видел никто. Этого не могло быть. Но это было. Он не замечал их взглядов. Он думал о том, что она скажет. О том, что она подумает. О том, что она, наверное, уже решила, что он — чудовище. И он не знал, как доказать, что это не так. Может быть, цветами. Может быть, апельсинами. Может быть, тем, что он, наконец, начал говорить. В покоях он поставил цветы в вазу — ту, что стояла на её туалетном столике, рядом с гребнем. Красные розы и алый гибискус перемешались, и от них пахло сыростью и землёй, и чем-то ещё, что он не мог назвать. Потом он нашёл апельсины. Они лежали в кладовой — крупные, тяжёлые, с яркой, золотистой кожурой. Он взял несколько штук, очистил их, стараясь не повредить. Пальцы его были неуклюжими, и дольки рвались, и сок тек по рукам, пахнущий солнцем и Дорном. Он не вытер его. Поставил апельсины в миску рядом с цветами. Потом он достал украшение. Он купил его на рынке, когда они гуляли с Эггом, в тот день, когда всё было проще. Красное золото, тонкая работа, капля рубина в центре — похожая на каплю крови, на каплю огня, на неё. Он держал его в руке и чувствовал, как металл нагревается от его тепла. Он не знал, зачем купил это тогда. Не знал, зачем хранил. Не знал, зачем достал сейчас. Он положил его рядом с апельсинами. В комнате стало тихо. Он стоял посреди покоев, которые теперь были их общими, и смотрел на эти дары, которые принёс. Цветы. Фрукты. Украшение. И чувствовал, как всё это мало. Как всё это поздно. Как всё это похоже на попытку откупиться, хотя он не знал, за что платит. Он сел в кресло у камина. Тот же камин. Та же комната. Та же тишина. Он ждал. Не зная, чего. Не зная, зачем. *** Она вернулась через час. Он услышал её шаги в коридоре — ровные, спокойные. Потом голос Эгга — звонкий, радостный, полный того, что было в ней, когда она смеялась с Лионелем. Потом дверь открылась. Она вошла одна. Эгг, видимо, убежал к братьям. Она была в дорожном платье, волосы растрепал ветер, на щеках горел румянец от быстрой езды. Она была живой. Настоящей. И она остановилась на пороге, увидев цветы. Мейкар смотрел на неё из темноты своего кресла. Он видел, как её взгляд скользнул по вазе на туалетном столике. По апельсинам. По украшению. Видел, как её лицо, только что оживлённое прогулкой, замерло. Как она поняла. Как она прочитала всё — и цветы, и фрукты, и эту жалкую, неуклюжую попытку сказать то, что он не умел сказать словами. Она не двинулась с места. Не подошла. Не притронулась. Она стояла у двери, и её лицо было спокойным. Слишком спокойным. Той спокойностью, которую он уже видел. Которая была страшнее крика. — Это вы, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Он кивнул. Она не смотрела на него. Она смотрела на цветы. На красные розы и алый гибискус, которые он срезал для неё. На апельсины, которые очистил своими неуклюжими руками. На украшение, которое купил, когда ещё не знал, что будет ей дарить. — Зачем? — спросила она. Голос её был ровным, но в этой ровности была пропасть. — Я хотел… — начал он и замолчал. Потому что не знал, что сказать. Потому что слова, которые казались такими простыми, когда он ждал её, вдруг рассыпались в прах. Она сделала шаг в комнату. Один шаг. Не к нему. К столу. Она смотрела на цветы, на фрукты, на украшение. И в её глазах не было благодарности. Не было той радости, которую он, наверное, надеялся увидеть. Было что-то другое. То, что он не мог назвать. — Поздно, — сказала она. Это слово упало в тишину, как камень в колодец. — Я не просила этого. Я не ждала. Я уже… Она не договорила. Она стояла, глядя на цветы, и её лицо было неподвижным, но он видел, как дрожат её руки. Чуть-чуть. Едва заметно. — Слишком поздно, — повторила она. Он встал. Сделал шаг к ней. Она не отступила. Но и не двинулась навстречу. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что поздно. Я знаю, что… я не то, что нужно. Я знаю, что никогда не был тем, кого ты ждала. Она подняла глаза. Впервые за этот разговор — посмотрела на него. В её взгляде не было ненависти. Не было той пустоты, которая была в день свадьбы. Было что-то другое. Что-то, что он не умел читать. — Вы слушали, — сказала она. — Вы запомнили. Она сказала это, и в её голосе не было вопроса. Она знала. Он не ответил. Не мог. Она шагнула к столу, протянула руку. Не к цветам. Не к украшению. К апельсинам. Взяла одну дольку, поднесла к лицу. Вдохнула запах. — Они пахнут домом, — сказала она тихо. — Я скучаю по дому. Он стоял рядом, не двигаясь. Боялся сделать шаг. Боялся разрушить то, что только начало складываться. Она держала апельсин в руке, и её пальцы — тонкие, бледные — обнимали золотистую дольку, и в этом жесте было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание. — Вы слушали, — повторила она. — Когда я думала, что вы не слышите. Когда я думала, что вы просто сидите и пьёте. Вы слушали. Он не знал, что ответить. Не знал, что сказать. Он только смотрел на неё — на её лицо, на её руки, на апельсин, который она держала, как что-то драгоценное. — Я слушал, — сказал он. — Я запомнил. Всё. Она подняла глаза. В них не было благодарности. Не было прощения. Но было что-то, чего он не видел раньше. Может быть, удивление. — Это ничего не меняет, — сказала она. — Я знаю. — Это не вернёт того, что было. — Я знаю. — Я не прощу. Она сказала это, и в её голосе не было угрозы. Была правда. Та, которую он заслужил. — Я знаю, — повторил он. Она смотрела на него. Долго. Внимательно. Как будто видела впервые. — Тогда зачем? — спросила она. Он молчал. Потому что не знал, как сказать. Потому что не умел говорить о том, что чувствует. Потому что всю жизнь решал всё силой, а здесь силы были не нужны. — Я хотел, чтобы ты знала, — сказал он наконец. — Что я слушал. Что я… вижу. Что я не хотел… не хотел, чтобы ты думала, что ты для меня ничего. Она молчала. Она смотрела на него, и в её глазах что-то менялось. Не таяло. Не прощало. Но менялось. Он же стоял и смотрел на неё, на дольку апельсина в её руке, на цветы, которые поставил для неё, и чувствовал, что это не победа. Не примирение. Но начало чего-то нового. И он пока не знал хорошего или плохого.