Дракон, который поглотил солнце

Красный Замок. Раннее утро. Утро было холодным и ясным. Лорды и принцы собрались у конюшни. Бейлор организовал охоту на три дня. Внизу, у главных ворот, уже седлали лошадей. Мейкар стоял рядом со своим чёрным жеребцом, и пальцы его теребили поводья, хотя лошадь и так стояла смирно. Он смотрел на окна их покоев. Шторы были задёрнуты. Он не видел её. Не знал, смотрит ли она. Не знал, думает ли о нём. Он надеялся. И боялся надеяться. Бейлор подошёл, положил руку ему на плечо. — Едем. Мейкар кивнул. Вскочил в седло. Ещё раз взглянул на окна. Тёмные. Молчащие. Он развернул коня и поехал к воротам, где уже ждали остальные. Марон сидел на своём гнедом жеребце, и лицо его было спокойным, но глаза смотрели туда же, куда смотрел Мейкар. Он ничего не сказал. Только чуть прищурился и отвернулся первым. Лионель был уже в седле, громкий, шумный, нетерпеливый. Он что-то крикнул Дамону, который сидел на своём коне с каменным лицом, и рассмеялся. Дамон не ответил. Он смотрел на королевский флаг над башней и думал о своём. Валарр держался в стороне. Он не смотрел на окна. Он научился не смотреть. Матарис рядом с ним — спокойный, молчаливый. Лорд Артур замыкал процессию, и его синие глаза скользили по стенам замка, по лицам, по той невидимой карте, которую он раскладывал в голове. Они выехали. Ворота закрылись. В покоях Ария стояла у окна и смотрела, как они уезжают. Она видела его спину — широкую, прямую. Видела, как он оглянулся перед тем, как скрыться за воротами. Она не отошла от окна. Она могла бы отодвинуть штору. Могла бы подать знак. Но не сделала этого. Она стояла, и её пальцы впивались в подоконник, и в груди было тяжело. Она думала о нём всю ночь. О цветах, которые он срезал для неё. Об апельсинах, которые очистил своими грубыми, неуклюжими руками. Об украшении, которое купил, когда ещё не знал, что будет дарить. Он слушал. Он запомнил. Он пытался. А она сказала: «Слишком поздно». Сказала, потому что боялась. Потому что если бы сказала иначе, пришлось бы признать, что он — не чудовище. Что он просто не умеет. Что он — другой. Что она, может быть, тоже. Она отошла от окна. Села на кровать. На той половине, где спала она. Другая половина была пуста. Он не спал здесь. Он не спал с ней ни разу после той ночи, когда накинул одеяло и сказал «не так». Она не звала его. Он не приходил. И это было правильно. И это было неправильно. И она не знала, что с этим делать. Она смотрела на цветы на туалетном столике. Красные розы. Алый гибискус. Они стояли в вазе, и от них пахло сыростью и землёй, и чем-то ещё, что она не могла назвать. Она не тронула их вчера. Не притронулась к украшению. Она взяла только апельсин. Один. Потому что если бы взяла больше, если бы сказала что-то ещё, если бы позволила себе поверить — это было бы уже не отступление, а капитуляция. А она не умела сдаваться. Но сегодня, глядя на эти цветы, на пустую половину кровати, на серое небо за окном, она думала о том, что, может быть, сдаваться не всегда проигрыш. Может быть, иногда это просто — признать, что ты тоже хочешь. Что ты тоже боишься. Что ты тоже не умеешь. Она думала о том, что когда он вернётся — через три дня, через три долгих дня, — она попытается. Не простить — это слишком много. Не забыть — это невозможно. Но попытаться. Поговорить. Узнать. Может быть, съездить на озеро. То самое, где они гуляли с Эггом в тот день, когда он подарил ей белую кобылу. Там было тихо. Там было красиво. Там она чувствовала себя свободной. Может быть, он поймёт, почему ей нравится это место. Может быть, она возьмёт с собой пирожки с печенью. Она видела, как он ест их за обедом — жадно, быстро, как человек, который не привык баловать себя, но любит это больше, чем показывает. Она заметила. Она запомнила. Как он запомнил всё о ней. Она встала. Подошла к туалетному столику. Протянула руку к украшению. Красное золото. Капля рубина. Она взяла его, подержала на ладони. Металл был холодным, но в этом холоде было что-то живое. Она не надела его. Не сейчас. Когда он вернётся. Когда она скажет. Когда начнётся что-то новое. Она положила украшение обратно. Взяла гребень, начала расчёсывать волосы. Медленно, спокойно. Она приведёт себя в порядок. Она пойдёт с леди Дженой в приют. Она будет делать то, что должна. А когда он вернётся… *** Джена ждала её внизу, у главного входа. Она была в тёмно-фиолетовом платье, простом, но дорогом, с корзиной в руке — гостинцы для детей, игрушки, сладости, тёплые вещи. Она улыбнулась, когда увидела Арию. — Вы выглядите лучше, чем вчера, — сказала она. Ария улыбнулась в ответ. — Я хорошо спала. Они не говорили о том, что случилось. Не говорили о цветах, об апельсинах, о том, что Ария не надела украшение. Джена была из тех женщин, которые знают, когда нужно говорить, а когда — молчать. Она взяла Арию под руку, и они пошли к выходу. Стражники — четверо в золотых плащах — ждали у ворот. Джена кивнула им, и они двинулись следом, держась на расстоянии, но близко. В Королевской Гавани всегда было неспокойно, а после свадьбы, когда в городе собралось столько знатных лордов, напряжение чувствовалось даже здесь, у стен замка. Они шли по улицам, и Ария смотрела на город, который стал ей почти родным. Она знала эти запахи — рыбы, мокрого камня, дешёвого вина. Знала эти звуки — крики торговцев, плач детей, скрип тележных колёс. Знала эти лица — худые, усталые, равнодушные. Она не боялась. Рядом с леди Дженой, в окружении стражников, она чувствовала себя в безопасности. Приют находился у подножия холма Висеньи, в тени Великой Септы Бейлора. Дети выбежали навстречу, окружили их, тянули руки, кричали, смеялись. Джена раздавала гостинцы, знала каждого по имени, спрашивала о здоровье, о том, как прошла неделя. Ария помогала, и в этой простой, человеческой работе было что-то успокаивающее. Дети не спрашивали, кто она. Дети не смотрели на неё как на принцессу. Дети просто тянули руки, просили внимания, улыбались. И она улыбалась им в ответ. Они провели в приюте несколько часов. Джена говорила с настоятельницей, Ария играла с детьми, рассказывала им о Дорне, о драконах, о том, как растут апельсины. Она чувствовала себя почти счастливой. Или, по крайней мере, не несчастной. Когда солнце начало клониться к закату, они собрались уходить. Дети не хотели отпускать их, цеплялись за юбки, плакали. Ария пообещала вернуться. Она всегда держала обещания. Они вышли на улицу. Сумерки сгущались быстро, и стражники зажгли факелы. Джена взяла Арию под руку, и они пошли обратно к замку. *** Всё случилось на узкой улочке, что вела от септы к Королевскому тракту. Стражники шли впереди и сзади, факелы трещали, тени прыгали по стенам. Ария смотрела вперёд, на башни Красного Замка, которые уже виднелись вдали, и думала о том, что скажет Мейкару, когда он вернётся. Скажет спасибо. Скажет, что видела. Скажет, что, может быть, они могли бы… Первый стражник упал без звука. Она не поняла, что случилось. Только услышала глухой удар, и человек в золотом плаще рухнул на колени, а из его плеча торчала стрела — длинная, чёрная, страшная. Крик, который вырвался у неё, застрял в горле. — В укрытие! — закричал кто-то из стражников, и мир вокруг взорвался шумом, криками, свистом стрел. Вторая стрела ударила в стену рядом, высекла искры из камня. Третья — в ногу стражника, который пытался прикрыть их щитом. Он упал, и Джена вскрикнула, и Ария схватила её за руку, потащила к дверям ближайшего дома. — Сюда! Быстрее! Стрелы летели с крыш. Она не видела, кто стреляет. Видела только тени, которые метались в свете факелов, и кровь, которая растекалась по камню. Один стражник остался на ногах. Он прикрывал их щитом, пятился, кричал, чтобы они бежали. Они бежали. Дверь была близко. Совсем близко. Она услышала свист. Тот самый, который уже слышала. Или, может быть, ей показалось. Она не знала. Она только увидела, как Джена пошатнулась, как её лицо стало белым, как полотно. Стрела летела прямо в неё. Ария не думала. Она просто рванула вперёд, закрыла собой, и боль пришла сразу. Острая, жгучая, невыносимая. Она упала на колени. Успела увидеть, как Джена кричит, как её лицо приближается, как руки хватают её, пытаются удержать. Стрела торчала из груди. Она смотрела на неё и не верила, что это её тело. Что эта боль — её. — Ария! Ария, не смей! Не смей закрывать глаза! Голос Джены был далёким, чужим. Ария смотрела на небо. Серое, холодное, бесконечное. Она думала о том, что не сказала ему. О том, что хотела сказать. О том, что, может быть, он поймёт. О том, что она была дурой. — Скажите ему… — прошептала она. — Сама скажешь! Ты сама ему скажешь! — Скажите… что я… что я видела. Что я хотела… — Она не могла говорить. Боль забирала слова. Она сжимала руку Джены, и её пальцы были холодными, и она знала, что если сейчас закроет глаза, то уже не откроет. — Что я дура… — выдохнула она. — Скажите ему… что я дура. Что он… что я… Она не договорила. Тьма пришла, мягкая, тёплая, бесконечная. И в этой тьме она увидела его. Мейкара. Ворчливого дракона. Который принёс ей цветы и апельсины. Который слушал, когда она думала, что он не слышит. Который был не чудовищем. Просто не умел. Она хотела сказать ему спасибо. Хотела сказать, что видела. Хотела сказать, что, может быть, они могли бы… Она не сказала. И теперь уже не скажет. Она закрыла глаза. Джена держала её в руках, и кровь текла по пальцам, и она кричала, звала на помощь, но мир вокруг был только шумом, только болью, только страхом. Стражник, последний, который остался на ногах, отбивался от нападавших, но их было слишком много. Он упал. И Джена осталась одна, с Арией на руках, с её кровью на своём платье, с её словами, которые она должна была передать. — Ты сама ему скажешь, — прошептала она. — Ты сама. Но Ария не слышала. В небе зажглись первые звёзды. Холодные, далёкие, равнодушные. И где-то далеко, за стенами города, в лесу, где пахло хвоей и мокрой землёй, Мейкар сидел у костра и смотрел на огонь. Он не знал. Он ещё не знал. Он сидел и ждал. Ждал, когда пройдут три дня. Когда он вернётся. Когда скажет ей то, что не сказал. Когда начнёт всё сначала. Он ещё не знал. *** Подкрепление прибыло через четверть часа. Может быть, больше. Может быть, меньше. Джена не знала. Она сидела на камнях, прижимая к себе Арию, и время перестало существовать. Она слышала крики, топот копыт, лязг мечей — всё это доносилось до неё, как сквозь толщу воды. Она не поднимала головы. Она смотрела на лицо Арии — бледное, спокойное, чужое. На стрелу, которая торчала из груди, качаясь в такт дыханию. На кровь, которая всё ещё сочилась, пропитывая платье, руки, камни. — Держись, — шептала она. — Держись, девочка. Он вернётся. Ты сама ему скажешь. Ты сама. Ария не отвечала. Её дыхание было поверхностное, губы синели, и Джена чувствовала, как тело в её руках становится тяжелее, холоднее, чужое. Она не отпускала. Даже когда подбежали стражники, когда кто-то крикнул, что нападавшие бежали, когда чьи-то руки попытались отнять у неё Арию, она не отпускала. — Леди Джена, мы должны доставить её в замок. Леди Джена! Она подняла голову. В свете факелов её лицо было белым, как мел, а глаза горели тем огнём, который не гасит ни вода, ни время. — Осторожно, — сказала она. — Если вы причините ей боль… Стражники отступили на шаг. Они знали леди Джену. Знали, что она не угрожает. Она предупреждает. Они подняли Арию, уложили на носилки, и Джена шла рядом, держа её за руку, не отпуская, не веря, что это происходит. Она смотрела на стрелу, которая всё так же торчала из груди, и думала о том, что эта стрела предназначалась ей. Ария закрыла её собой. Ария, которая ещё вчера была такой холодной, такой далёкой, такой сломленной. Ария, которая не умела прощать, но умела защищать. *** В замке поднялась суета. Слуги бежали за мейстерами, стражники перекрыли коридоры, и только в покоях Арии было тихо. Там, где горели свечи, где пахло апельсинами и кровью, где на туалетном столике стояли красные розы и алый гибискус, которые он срезал для неё. Джена не отходила от кровати. Она сидела рядом, держала Арию за руку, смотрела, как мейстеры разрезают платье, как извлекают стрелу, как кровь, чёрная, густая, течёт по простыням. Она не смотрела на их лица. Она знала, что там, в этих лицах, она не хотела видеть то, что они не говорят. — Яд, — сказал старший мейстер. Его голос был ровным, но в этой ровности была пропасть. — Стрела отравлена. Мы не знаем, чем. Нам нужно время. — Сколько? — спросила Джена. — Не знаю. Если мы не найдём противоядие… Он не договорил. Джена кивнула. Она поняла. Она смотрела на Арию, которая металась в бреду, звала то отца, то Мейкара, и её голос был чужим, тонким, как у ребёнка. — Папа… папа, я хочу домой… — Ты будешь дома, — шептала Джена. — Ты вернёшься. Ты сама. — Мейкар… — Ария звала его, и в этом имени было что-то, чего Джена не слышала раньше. Не ненависть. Не пустоту. Что-то другое. То, что она не успела сказать. — Скажите ему… скажите, что я дура… Джена сжимала её руку, и её пальцы были холодными, и она не знала, что делать. Только сидеть рядом, только держать, только ждать. *** В лесу, у костра, Мейкар сидел и смотрел на огонь. Три дня. Он считал часы. Он ждал. Он уже придумал, что скажет. Он не умел говорить красивых слов, но он скажет. Скажет, что слушал. Скажет, что помнит. Скажет, что хочет попытаться. Скажет, что не ждёт прощения. Скажет, что будет ждать. Сколько нужно. Гонец прискакал на взмыленной лошади, когда солнце уже село. Мейкар увидел его издалека — тёмную фигуру, которая мчалась к их лагерю, не разбирая дороги. Он встал. Что-то внутри него оборвалось. — Принц Мейкар! — гонец спрыгнул с лошади, не удержался на ногах, упал на колени. — Король приказал вам немедленно вернуться. Принцесса Ария… на неё напали. Она ранена. Стрела отравлена. Она при смерти. Мейкар не помнил, как вскочил на коня. Не помнил, как мчался сквозь ночь, не разбирая дороги, как ветер хлестал по лицу, как сердце колотилось где-то в горле. Он помнил только одно: она звала его. Она сказала, что она дура. Она хотела сказать что-то ещё. И теперь она умирает, а он даже не знал, что она хотела сказать. Марон скакал рядом. Он не кричал. Не звал дочь. Он молчал. И это молчание было страшнее любых криков. Его лицо было белым, как полотно, и в глазах горел тот огонь, который Джена видела однажды — когда он узнал, что Эйрион сделал с его дочерью. Он поклялся тогда, что больше никто не причинит ей боль. И он не смог уберечь. Они мчались сквозь ночь, и мир вокруг был только шумом, только ветром, только страхом. А впереди, в Красном Замке, в покоях, где пахло апельсинами и кровью, Ария металась в бреду, и её голос был тонким, чужим, детским. — Папа… папа, я словила стрекозу. Где ты папа… *** В замок они ворвались, когда звёзды уже гасли, а небо на востоке начинало сереть. Мейкар не помнил, как поднимался по лестнице. Не помнил, как отталкивал стражников. Не помнил, как открыл дверь. Он помнил только её. Она лежала на кровати, бледная, как снег, с закрытыми глазами, с тёмными кругами под ними. Её губы были синими, дыхание — поверхностное, и в этой комнате, где ещё пахло апельсинами, где на туалетном столике стояли его цветы, она была чужой. Не живой. Не мёртвой. Где-то между. Марон вошёл следом. Он подошёл к кровати, сел рядом, взял её руку. Его лицо было спокойным, но Джена, сидевшая в кресле у окна, видела, как дрожат его руки. — Что сказали мейстеры? — спросил он. — Стрела отравлена, — ответила Джена. — Они искали противоядие. Нашли. Но она всё ещё без сознания. Марон кивнул. Он смотрел на дочь, на её лицо, на её руки, на её губы, которые что-то шептали, и не видел ничего, кроме неё. Мейкар вошёл, но застыл на пороге, не в силах сделать шаг. Он не мог подойти. Не мог сесть рядом. Не мог взять её за руку. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри него всё рушится. Она застонала. Её тело выгнулось, и судорога прошла по нему, и её лицо исказилось болью. — Мейкар… — прошептала она. — Скажите ему… скажите… Она не договорила. Её голос затих, и она снова провалилась в ту темноту, из которой не могла выйти. Мейкар шагнул вперёд. Не выдержал. Подошёл к кровати, упал на колени, взял её руку. Она была холодной. Холоднее, чем в ту ночь, когда она стояла перед ним обнажённая. Холоднее, чем в тот день, когда она сказала, что ей всё равно. — Я здесь, — сказал он. — Я слушаю. Скажи мне сама. Скажи, когда откроешь глаза. Она не слышала. Она лежала, и её рука была холодной, и он сидел рядом, сжимая её пальцы, и не знал, услышит ли она когда-нибудь. И что он скажет, если услышит.