Дракон, который поглотил солнце

Красный Замок. Восьмой день после покушения. Солнце поднималось над Красным Замком, и его лучи, наконец, пробились сквозь тучи, заливая коридоры и залы тем светом, которого здесь не видели уже много дней. Но в покоях принца Мейкара и принцессы Арии шторы были всё ещё задёрнуты. Здесь царил свой, особый мир — приглушённый, тихий, где время текло иначе, чем в остальном замке. Мир, где главным звуком было дыхание женщины, которая спала на кровати, и редкие шаги мужчины, который не отходил от неё. Мейкар сидел на софе, которую велел принести сюда на третий день после того, как она открыла глаза. Он не мог больше сидеть в кресле — спина затекала, ноги немели, и он боялся, что если не найдёт более удобного места, то просто рухнет от усталости в тот момент, когда она будет нуждаться в нём. Софа была широкой, обитой тёмно-зелёным бархатом, и он спал на ней урывками, когда сон наконец одолевал его. Это было неудобно, но лучше, чем кресло. Он не хотел уходить в свои покои. Не мог. Она могла проснуться в любую минуту. Могла позвать его. Могла просто открыть глаза и посмотреть на него. И он хотел быть рядом. Всегда. Он не знал, когда это началось. Не знал, когда она перестала быть для него чужим человеком, навязанным долгом, и стала тем, без кого он не мог дышать. Может быть, в ту ночь, когда он накинул на неё одеяло и сказал «не так». Может быть, когда она ушла, не сказав ни слова, и он понял, что теряет её. Может быть, когда она лежала здесь, между жизнью и смертью, и он держал её за руку и боялся, что она никогда не откроет глаза. Он не знал. Знал только, что теперь она — его мир. И что он сделает всё, чтобы она никогда не ушла. Волосы его были седыми. Он заметил это сегодня утром, когда умывался и взглянул в зеркало. Не все, конечно, но на висках и надо лбом серебрились пряди, которых не было несколько месяцев назад. Он усмехнулся. Не волосы Таргариенов, а седины, которые подарили ему дети — каждый своим криком, каждой болезнью, каждой разбитой коленкой, каждой выходкой. А теперь и она. Новая жена, которая заставила его сердце биться так, как оно не билось много лет. Он провёл рукой по волосам, посмотрел на свою ладонь. Рука не дрожала. Впервые за много дней. Он поел сегодня. Плотно. Не потому, что кто-то заставлял, а потому что понял: если он рухнет, то не сможет заботиться о ней. Алисента принесла бульон, хлеб, мясо. Она приходила каждый день, молчаливая, тихая, и оставляла подносы на столике у двери. Он не замечал её раньше. Не замечал, что она приносит, не замечал, как уходит. Сегодня он заметил. Поблагодарил. Кивнул. Она улыбнулась — той тихой, спокойной улыбкой, которая была её защитой. И ушла. Он не думал о ней. Он думал о том, что Ария, когда проснётся, должна увидеть его не сломленным, а сильным. Он умылся, побрился — впервые за восемь дней. Оделся в чистое. В зеркале на него смотрел мужчина, который ещё недавно был на грани, но выстоял. У него была седина, и он был устал, но он был жив. И он был здесь. Он сидел на софе и ждал. Она спала. Дыхание её было ровным, спокойным. Лицо — бледным, но уже не тем, мертвенным, которое было в первые дни. Жизнь возвращалась в неё медленно, но, верно. Она открывала глаза несколько раз за день, говорила несколько слов, ела несколько ложек бульона, которые он подносил к её губам, и снова засыпала. Она была слаба. Очень слаба. Но она была жива. И этого было достаточно. Она проснулась ближе к полудню. Сначала она просто открыла глаза и посмотрела в потолок. Потом повернула голову — медленно, с трудом. Увидела его. Он сидел на софе, не сводя с неё глаз. Она попыталась улыбнуться. Улыбка вышла слабой, бледной, но настоящей. — Ты здесь, — прошептала она. — Я здесь, — ответил он. Он встал, подошёл к кровати, сел на край. Взял её руку — она была холодной, но живой. Провёл пальцем по её ладони, по тем следам, которые остались от ногтей, когда она сжимала кулаки, чтобы не показать боли. — Ты спал? — спросила она. — Да, — соврал он. Она не поверила. Она видела его глаза — красные, усталые, но живые. Она хотела сказать что-то. Сказать, что он не должен был сидеть здесь все эти дни. Что он должен был отдыхать. Что он не обязан… Но она не сказала. Потому что знала — он обязан. Не королю. Не долгу. Себе. И ей. — Я хочу есть, — сказала она. Он кивнул, поднялся, взял поднос, который стоял на столике. Бульон был ещё тёплым. Он сел рядом, наклонил ложку к её губам. Она открыла рот, проглотила. Потом ещё. Потом ещё. Она ела медленно, с трудом, но ела. И он кормил её, и в этом простом, будничном действии было что-то такое, от чего у неё щипало в глазах. Он был осторожен. Он не торопился. Он вытирал бульон, который стекал по её подбородку, и его пальцы были нежными, как у человека, который боится разбить то, что держит. — Я сама, — сказала она, когда ложка опустела. — Нет, — ответил он. — Я могу. — Знаю. Но я буду. Она посмотрела на него. В его глазах не было спора. Не было упрямства. Была только забота. Такая, которую она не видела ни от кого. Она хотела возразить. Хотела сказать, что ей неловко, что она не привыкла, что она принцесса, что она… Она не сказала. Потому что это было приятно. Потому что ей хотелось, чтобы он был рядом. Потому что, может быть, она тоже устала быть сильной. Она покраснела. Он заметил. Румянец на её бледных щеках был слабым, почти незаметным, но он был. Она отвернулась, смущённая тем, что он видит её такой — слабой, беспомощной, зависимой. Она привыкла быть той, кто справляется сама. Той, кто не просит помощи. Той, кто кусается, когда её пытаются удержать. А теперь она лежала здесь, и он кормил её с ложки, и ей было неловко, и она не знала, как с этой неловкостью быть. — Не смотри на меня, — сказала она. — Почему? — спросил он. — Потому что я… потому что… Она не нашла слов. Он не настаивал. Он просто смотрел на неё — на её спутанные волосы, на её бледную кожу, на её руки, которые лежали поверх одеяла, слабые, тонкие, но живые. Она была прекрасна. Даже сейчас. Даже больная, слабая, с тёмными кругами под глазами. Она была прекрасна, и он не мог отвести взгляд. — Ты красивая, — сказал он. Она покраснела сильнее. — Не говори глупостей. — Я не говорю глупостей, — ответил он. — Я говорю правду. Она замолчала. Не знала, что ответить. Ей было неловко. Стыдно. И в то же время — тепло. Тепло от его слов, от его взгляда, от того, что он здесь. Она не привыкла к такому. Никто никогда не говорил ей, что она красивая, просто так, без причины. Мать говорила, что она должна быть красивой, потому что она принцесса. Отец говорил, что она красивая, когда хотел подбодрить. Валарр смотрел на неё так, что слова были не нужны. Но Мейкар… Мейкар говорил это просто. Как факт. Как то, что не требует доказательств. И это было странно. И это было приятно. — Ты похудел, — сказала она, чтобы сменить тему. — Ты тоже, — ответил он. — Я болела. — Я переживал. Она посмотрела на него. В его глазах не было шутки. Он действительно переживал. Так, что не ел, не спал, не брился. Она видела его лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с сединой, которой не было раньше. Он выглядел старше. Уставшим. Но живым. Она хотела сказать что-то ещё. Сказать, что он не должен был так себя изводить. Что она бы поправилась и без его страданий. Что он нужен детям, что он нужен королевству, что он нужен… Она не сказала. Потому что поняла: он нужен ей. И она нужна ему. И это было страшно. И это было хорошо. Она закрыла глаза. Усталость навалилась снова, тяжёлая, тёплая, неумолимая. Он поправил одеяло, убрал волосы с её лица, поцеловал в лоб. Она почувствовала его губы на своей коже — сухие, тёплые, живые. И в этом поцелуе было всё, что он не мог сказать. И она поняла. Поняла, что больше не одна. Что он будет здесь. Что он будет ждать. Что он будет ухаживать. Что он будет любить. По-своему. Не так, как она хотела когда-то. Но так, как умел. Она уснула. Он сидел рядом, держал её за руку, и в этой тишине, в этом полумраке, в этом ожидании, он чувствовал странный, тихий покой. Она жива. Она здесь. Она поправляется. И это было всё, что ему нужно. Он не знал, что происходит за стенами этой комнаты. Не знал, что лорд Артур Дейн строит новые планы, что Алисента сделала свой выбор, что Кира плетёт свои сети, что Валарр ждёт, что отец и брат ждут, что весь замок затаил дыхание. Он не знал. Он знал только, что она спит, и её рука в его руке, и её дыхание ровное, спокойное, живое. И этого было достаточно. На сегодня. За окном садилось солнце. Последние лучи его пробивались сквозь тучи, окрашивая небо в багровый цвет. Это было красиво. И страшно. Потому что багровый цвет — цвет крови, цвет огня, цвет того, что было вчера и что может быть завтра. Но сегодня был день затишья. День, когда она спала, а он сидел рядом. День, когда никто не думал о войне, о власти, о мести. День, когда они были просто мужем и женой. Просто двумя людьми, которые выжили. Которые держались друг за друга. Которые не знали, что будет завтра, но были здесь. Сейчас. Вместе. Тишина в комнате была плотной, как вода. Он слышал её дыхание, своё сердце, треск свечей. Он смотрел на неё, и в его голове было пусто. Не той пустотой, которая бывает от усталости, а той, которая бывает от покоя. Он не думал о будущем. Не думал о прошлом. Он просто был здесь. С ней. И этого было достаточно. А за стенами замка сгущалась тьма. И где-то в этой тьме уже затаилась буря. Но они не знали. Или не хотели знать. Они были в своём маленьком мире, где была только она и он, и тишина, и надежда, и страх, который они не называли вслух. Ария спала. Мейкар сидел рядом. За окном догорал закат. И это было затишье перед бурей. Но они не знали. Или не хотели знать. Они просто были здесь. Вместе. В тишине. В покое, который был так хрупок, так краток, так дорог. *** Красный Замок. Тренировочная площадка. Солнце стояло уже высоко, когда Мейкар вышел во внутренний двор. Дожди кончились три дня назад, и камни успели просохнуть, нагреться, и от них поднимался тот особенный, осенний запах — земли, листвы, чего-то уходящего, что уже не вернуть. Он не был здесь почти неделю. Всё это время он сидел у постели Арии, держал её за руку, слушал её дыхание, смотрел, как она спит. И теперь, когда опасность миновала, когда она открыла глаза, когда сказала, что помнит, он наконец позволил себе выдохнуть. Но тело требовало движения. Мышцы затекли, голова была тяжёлой, и воздух в покоях, пропахший лекарствами и увядшими цветами, давил на грудь. Ему нужно было размяться. Нужно было выйти. Он взял меч. Простой, тренировочный, без той валирийской стали, что хранилась в оружейной. Он не хотел убивать. Он хотел чувствовать. Чувствовать, как мышцы напрягаются и расслабляются, как пот выступает на лбу, как сердце бьётся ровно, тяжело, как после долгого сна. Двор был почти пуст. Только несколько стражников у ворот да конюх, который вёл лошадь к водопою. Он встал на середину, поднял меч, закрыл глаза. Выдохнул. Начал. Удары были тяжёлыми, небыстрыми, но точными. Он не фехтовал — он рубил. Воображаемый противник был огромным, сильным, неуязвимым, и Мейкар вкладывал в каждый удар всю ту боль, которую носил в себе все эти дни. Страх, что она умрёт. Ярость, что не смог защитить. Бессилие, которое он ненавидел больше всего. Меч свистел в воздухе, ударял о невидимую цель, и пот уже выступал на лбу, и дыхание сбивалось, и мышцы горели, но он не останавливался. Он не мог остановиться. Потому что, если остановится — начнёт думать. А думать он не хотел. Он не слышал шагов. Не видел, как к нему приближается человек. Только когда тень упала на камни рядом, он опустил меч и повернул голову. Лорд Артур Дейн стоял у края площадки, в простом охотничьем камзоле, с руками, спокойно сложенными за спиной. Его синие глаза смотрели на Мейкара с той мягкой, почти отеческой заботой, которая всегда немного раздражала, но сейчас, после всего, казалась почти утешительной. — Принц, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни подобострастия. Только спокойное, ровное уважение. — Я не хотел мешать. Но смотреть на вашу работу — одно удовольствие. Вы в форме, несмотря на… последние дни. Мейкар вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — Не спал неделю, — сказал он. — Нужно размяться. — Понимаю, — кивнул Артур. — Когда моя жена была больна, я тоже не находил себе места. Меч — хороший советчик. Он не врёт. Он помолчал, глядя, как Мейкар опускает меч, как его плечи чуть расслабляются. Потом сделал шаг вперёд, не слишком близко, но и не слишком далеко — так, чтобы разговор казался непринуждённым, почти случайным. — Я слышал, принцесса идёт на поправку, — сказал он. — Это хорошо. Вы, наверное, облегчённо вздохнули. — Да, — коротко ответил Мейкар. — Она сильная. — Сильная, — повторил Артур, и в его голосе появилась та мягкая, задумчивая нотка, которая всегда предшествовала чему-то большему. — Дорнийские женщины всегда были сильными. Это в их крови. Моя дочь Дианна… — он запнулся, как будто не хотел говорить о больном, но всё же продолжил, — она тоже была сильной. По-своему. Тихо. Но дорнийская сила бывает разной. У некоторых она тихая, как вода. У других — как пламя. Он посмотрел на Мейкара, и его взгляд был открытым, почти доверительным. — Вы, наверное, заметили, что принцесса Ария — из тех, кто не сдаётся. Это хорошо. Но иногда… — он снова замолчал, подбирая слова, — иногда это может быть сложно. Для того, кто рядом. Мейкар нахмурился, но ничего не сказал. Артур заметил это. Заметил и сделал шаг назад — не физически, а интонационно. Он не давил. Он просто говорил. — Я сам дорниец, — продолжал он, — и я знаю наш нрав. Мы свободолюбивы. Не терпим, когда нами командуют. Иногда это приводит к… недоразумениям. Особенно когда речь идёт о браке. Одна моя кузина… впрочем, неважно. Он махнул рукой, как будто хотел сказать: «я не о том», но Мейкар уже слушал. Внимательно. Артур знал, что попал в цель. — Я просто к тому, — добавил он, — что вы, принц, человек суровый, прямой. Вы привыкли, чтобы слова имели значение. А в Дорне иногда… слова могут быть просто словами. А поступки — просто поступками. Не всегда за ними стоит то, что кажется. Он сделал паузу, и в этой паузе было столько недосказанного, что Мейкар невольно напрягся. — Что вы хотите сказать? — спросил он. — Ничего, — мягко ответил Артур. — Я просто размышляю вслух. Вы знаете, как это бывает, когда становишься старше — начинаешь замечать то, что раньше упускал. И иногда думаешь: а правильно ли я понял? А не ошибся ли? Он посмотрел на небо, на облака, которые медленно плыли над замком, и его лицо было задумчивым, почти меланхоличным. — Например, я слышал, что принцесса Ария очень близка с вашим племянником, — сказал он, не глядя на Мейкара. — С Валарром. Они много времени проводили вместе до свадьбы. Говорят, он был к ней очень… внимателен. Мейкар замер. Меч в его руке дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Они дружили, — сказал он ровно. — Конечно, дружили, — кивнул Артур, как будто это было очевидно. — Я не говорю ничего плохого. Я, конечно, могу ошибаться. Я не видел их вместе. Мне только говорили. А слухи — они такие. Любят приукрашивать. Он повернулся к Мейкару, и его глаза — эти синие, честные глаза — смотрели прямо в душу. — Вы же знаете, как это бывает при дворе. Все сплетничают. Особенно о красивых женщинах. Особенно о тех, кто приехал издалека. Я бы не придавал значения. — Я и не придаю, — сказал Мейкар, но голос его был глухим, чужим. Артур кивнул, как будто услышал то, что хотел. — И правильно, — сказал он. — Вы — человек чести. Вы не должны сомневаться в своей жене. Тем более после того, что случилось. Она закрыла собой леди Джену. Это поступок. Настоящий. Он помолчал, и в этой паузе Мейкар почувствовал, как в его голове, против воли, начинают шевелиться мысли. Те самые, которые он гнал от себя все эти дни. Валарр. Его взгляды. Его близость к Арии. То, как они сидели в саду. То, как она улыбалась ему. То, как он смотрел на неё на свадьбе — с такой болью, с такой тоской, что даже Мейкар, который не умел читать чужие чувства, заметил это. — Вы, наверное, думаете, что я лезу не в своё дело, — сказал Артур, и в его голосе появилась та мягкая, почти извиняющаяся интонация, которая снимает любую ответственность. — Простите старика. Я просто переживаю за вас. Вы как сын мне. После того, что случилось с Дианной… я не хочу, чтобы вы снова страдали. Он положил руку на плечо Мейкара — лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое говорило о поддержке, о понимании, о том, что он здесь, он рядом, он не враг. — Не берите в голову, — сказал он. — Вы устали. Вам нужно отдохнуть. А не слушать стариковские бредни. Берегите себя. Он убрал руку, развернулся и пошёл к выходу. Его шаги были спокойными, неторопливыми, и он не оборачивался. Он знал, что семя упало. Теперь нужно дать ему время. Мейкар остался один. Он стоял посреди двора, сжимая меч, и смотрел на закрытые ворота, за которыми скрылся лорд Дейн. В его голове было шумно. Слова Артура крутились, как осенние листья на ветру, и каждое из них находило свою цель. Он поднял меч, ударил по невидимому противнику. Раз. Другой. Третий. Но удары были уже не те. Они были злыми, неуверенными, полными того, что он не хотел чувствовать. Сомнение. Оно ползло в его душу, как змея, тихо, незаметно, и он не знал, как вытравить его. Он не хотел сомневаться в ней. Он не хотел думать о Валарре. Он не хотел верить тому, что сказал Артур. Но слова уже сделали своё дело. Они были там. Они ждали. Ждали своего часа. *** Лорд Артур вернулся в свои покои и закрыл дверь. Он стоял у окна, смотрел на двор, где Мейкар всё ещё рубил мечом, и его лицо было спокойным. Он сделал то, что должен. Не больше. Не меньше. Он не обвинял. Не давил. Он просто подбросил несколько мыслей, а дальше Мейкар сам додумает остальное. Так всегда работают сомнения. Их не нужно доказывать. Нужно только посеять. Он отошёл от окна, сел в кресло. Теперь нужно было ждать. Ждать, когда Мейкар начнёт замечать то, что раньше не замечал. Когда он начнёт видеть в каждом взгляде Валарра угрозу, в каждой улыбке Арии — фальшь. Когда он начнёт сомневаться. А сомнение — это трещина. Которая может сломать даже фундамент. Он не торопился. Он умел ждать. И сейчас он ждал. *** Той же ночью, когда замок уснул, Артур встретился со своим человеком. Верным слугой, который работал в покоях Арии. Он отдал ему приказ: найти письма. Те, что она писала матери. Те, что хранились в её сундуке, под замком. Слуга кивнул и исчез в темноте. Артур остался ждать. Письма принесли через час. Три. Ария писала матери редко, но эти три были полны того, что он искал. Её почерк — нервный, с острыми углами, с кляксами там, где она торопилась. Её стиль — живой, образный, иногда слишком откровенный. Он читал их при свете свечи, медленно, вдумчиво, как изучают карту перед битвой. Он запоминал каждое слово, каждую запятую, каждую букву. Её «а» писала с завитушкой. Её «т» была прямой, без перекладины. Её подпись — «Ария» — была дерзкой, размашистой, как взмах меча. Он отложил письма, закрыл глаза. В его голове уже рождался новый план. Поддельное письмо. От Арии к матери. В котором она просит забрать её. В котором жалуется на мужа. В котором говорит, что не может больше жить в этом замке. Он напишет его. Её почерком. Её словами. Её болью. Артур открыл глаза. В комнате было тихо. Свеча догорала, и её пламя трепетало, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Он подумал об Арии. О её красоте. О её силе. О том, что в другой жизни, при других обстоятельствах, он бы, возможно, даже восхищался ею. Но сейчас она была препятствием. А препятствия нужно убирать. Не потому, что он злой. Не потому, что он жестокий. Потому что он — лорд Дейн. И он должен защищать свой дом. *** В покоях лорда Артура горели свечи. Три канделябра стояли на столе, и свет их был жёлтым, тревожным, он плясал на стенах, на пергаменте, на лице старика, который склонился над письмом. На его пальцах не было чернил — он работал аккуратно, как ювелир, как тот, кто привык доводить каждое движение до совершенства. Рядом лежали письма Арии. Подлинные. Те, которые он украл. Он изучил их до мельчайших деталей — наклон букв, нажим пера, расстояние между строками, те слова, которые она любила, те обороты, которые выдавали её характер. Он знал её теперь лучше, чем она сама. Он писал от её имени. Письмо было для Киры. Не прямое, не грубое, а то, которое она найдёт случайно, прочитает, и в её голове сложится картина. Он писал: «Мой дорогой Валарр. Сегодня я снова думала о тебе. О том, как мы сидели на скамье у фонтана, как ты чистил для меня фрукты, как смотрел на меня. Ты всегда смотрел так, будто я была единственной женщиной в мире. Я скучаю по этому взгляду. Я скучаю по тебе. Мейкар добр. Он старается. Но он не ты. Он никогда не будет тобой. Он груб, он не умеет говорить красивых слов, он не понимает, что мне нужно. А ты понимал. Всегда. Я не знаю, зачем пишу это письмо. Наверное, потому что не могу больше молчать. Потому что если я не скажу сейчас, то не скажу никогда. Я люблю тебя. Я всегда любила. Даже когда вышла замуж за него, даже когда поклялась перед богами, я думала о тебе. Ты — моя правда. Ты — моё сердце. Но мы не можем быть вместе. Ты знаешь. Я знаю. Это письмо — прощание. Я сожгу его после того, как напишу. Ты никогда его не увидишь. Но я должна была сказать. Хотя бы на бумаге. Ария» Он перечитал, поправил несколько букв, сделал наклон более нервным, более похожим на её почерк. Добавил кляксу в конце — она всегда торопилась, когда писала о важном. Удовлетворённо кивнул. Это письмо Кира найдёт в библиотеке. Алисента положит его между страниц книги, которую тирошийка любила читать. Случайно. Нечаянно. Так, чтобы никто не заподозрил. Он откинулся на спинку кресла, посмотрел на пламя свечей. В комнате было тихо. Только потрескивал огонь, только скрипело перо, когда он писал. Он думал о Кире. О том, как она прочитает письмо. О том, как её янтарные глаза наполнятся гневом, обидой, жаждой мести. Она напишет отцу. Она расскажет, что её жених любит другую. Тирош потребует объяснений. Король будет вынужден что-то делать. И Ария окажется в центре скандала, из которого не будет выхода. Он думал о Мейкаре. Он уже начал сомневаться. Потому что семена упали на благодатную почву. Он встал, подошёл к окну. За стеклом было темно. Звёзды мерцали холодным, равнодушным светом. Он смотрел на них и думал о том, что его план — не просто месть. Не просто возвращение власти. Это защита. Его дочь умерла в этом замке. Её место заняла чужая женщина. Её дети росли без материнской любви, без поддержки дома Дейн. Он не мог позволить этому продолжаться. Он должен был вернуть то, что принадлежало его семье. Он не ненавидел Арию. В этом была странная, почти болезненная честность его положения. Он даже уважал её — за смелость, за упрямство, за то, что она не сдавалась, когда её пытались сломать. Но она стояла на его пути. А он не умел уступать. *** На следующее утро Алисента сидела в библиотеке. В руках она держала книгу — ту самую, которую Кира любила читать. «История Эссоса». Она не читала. Она ждала. Пальцы её лежали на странице, между которыми было спрятано письмо. Она должна была положить его так, чтобы Кира нашла. Не сразу. Не слишком очевидно. Случайно. Дверь открылась. Кира вошла. Сегодня она была в зелёном платье — не таком ярком, как обычно, но всё равно привлекающем внимание. Розовые волосы были распущены, и в них запутались золотые нити. Она улыбнулась, увидев Алисенту. — Ты здесь, — сказала она. — Я искала тебя. — Я читаю, — ответила Алисента, не поднимая головы. — Читаешь? — Кира подошла ближе. — Ты всегда читаешь. Что на этот раз? — История Эссоса, — сказала Алисента. — Ты её любишь, кажется. — Люблю, — Кира взяла книгу, открыла. Письмо выскользнуло. Упало на пол. Она наклонилась, подняла. — Что это? — спросила она. — Не знаю, — ответила Алисента. — Наверное, чья-то закладка. Кира развернула пергамент. Читала. Её лицо менялось. Сначала любопытство. Потом удивление. Потом гнев. Янтарные глаза потемнели, губы сжались. Алисента смотрела на неё и не показывала ничего. Только спокойствие. Только равнодушие. — Это письмо, — сказала Кира. — От Арии. К Валарру. — Правда? — Алисента приподняла бровь. — И что там? — Она пишет… — Кира замолчала. Перечитала снова. — Она пишет, что любит его. Что скучает. Что Мейкар не нужен ей. Она сжала письмо в кулаке. — Она любит его, — повторила Кира. — Всё это время. Она притворялась. Играла роль. А сама… — Может быть, это не её письмо, — тихо сказала Алисента. — Может быть, кто-то подделал. — Почерк? — Кира посмотрела на строки. — Я видела её почерк. Это он. Она замолчала. Её руки дрожали. — Она обещала, что ничего нет. Что она не встанет между нами. А сама… Алисента встала, подошла к ней, положила руку на плечо. — Не делай поспешных выводов, — сказала она. — Может быть, это ошибка. — Ошибка? — Кира усмехнулась. — Ты веришь в ошибки? В этом замке всё продумано. Каждое слово, каждый взгляд, каждая улыбка. Она знала, что я найду это письмо. Знала, что я прочитаю. Она хотела, чтобы я знала. Она разорвала пергамент. Бросила клочки на пол. — Я напишу отцу, — сказала она. — Он должен знать. Что его дочь обманывают. Что её жених любит другую. Что этот брак — фарс. — Кира… — Не пытайся меня отговорить, — перебила Кира. — Я не дура. Я вижу, что происходит. Валарр не смотрит на меня. Он смотрит на неё. Всегда смотрел. А она… она улыбалась мне в лицо, а сама писала ему письма. Она развернулась и вышла. Дверь хлопнула. Алисента осталась одна. Она стояла, смотрела на разорванное письмо, на клочки пергамента, которые лежали на полу, и в её груди было пусто. Не больно. Не обидно. Пусто. Она сделала то, что велел отец. Она подложила письмо. Она сыграла свою роль. Теперь Кира напишет в Тирош. Начнётся скандал. Ария окажется в центре. И никто не узнает, что это было подделкой. Она подняла клочки, бросила в камин. Бумага вспыхнула, и слова исчезли. В комнате пахло пеплом и воском. Алисента села на стул, закрыла глаза. Она думала о том, что сделала. О том, что будет дальше. О том, что она — пешка. Игрушка в руках отца. Но она выбрала это. Сама. Добровольно. Она могла отказаться. Могла сказать. Могла уйти. Но она осталась. Потому что боялась потерять единственное, что у неё было. Семью. *** Комната Киры была залита мягким, желтоватым светом свечей. Три канделябра стояли на столе, и пламя их трепетало от сквозняка, бросая на стены длинные, дрожащие тени. Розовые волосы тирошийки были распущены и струились по плечам, переливаясь в свете огня золотистыми и алыми отблесками. Она сидела в кресле у камина. Её пальцы дрогнули. Не от боли. Не от обиды. От странного, почти болезненного интереса. Эта женщина, эта принцесса Ария Мартелл, которая улыбалась ей в лицо, которая говорила, что между ней и Валарром ничего нет, — она писала ему письма. Прятала их. Ждала момента, чтобы отправить. И теперь, когда Кира нашла это письмо, всё встало на свои места. Она не чувствовала ревности. Не той, о которой пишут в книгах, не той, от которой горят глаза и сжимается сердце. Она чувствовала другое. Удовлетворение. Она была права. Все эти дни, все эти недели, когда она смотрела, как Валарр смотрит на Арию, когда она видела, как его разноцветные глаза темнеют при виде дорнийки, когда она чувствовала, что между ними есть что-то, чего она не понимает, — она не ошиблась. Её чутьё не подвело. И это было хорошо. Потому что если бы Валарр был покорным, предсказуемым, лёгким — он бы не стоил её внимания. Он был бы как все. А она не любила всех. Она любила сложности. Любила вызовы. Любила тех, кто не падает к её ногам, кто заставляет её бороться, кто не даёт ей скучать. Она встала, подошла к столу. Перо уже лежало наготове, и пергамент был чистым, девственно-белым, как первый снег. Она села, взяла перо, окунула его в чернила. Её движения были медленными, почти ленивыми, как у кошки, которая не спешит, потому что знает: добыча никуда не денется. Она начала писать. «Мой отец». Два слова. Простые. Весомые. Она писала их, и в её голове уже складывалась картина. Не гневное письмо, не жалоба обиженной невесты. Нет. Она была выше этого. Она была Кирой из Тироша, дочерью магистра, женщиной, которая не плачет, когда её игрушку хотят отнять. Она действует. «Я должна рассказать тебе то, что нельзя держать в тени». Она улыбнулась. Тень. Какое красивое слово. Тень, в которой прячутся те, кто боится света. Ария пряталась в тени. Писала письма, не решаясь отправить их. Говорила одно, думая другое. Играла роль, которую не могла выдержать. А Кира вытаскивала её на свет. «Принцесса Ария ведёт себя неподобающе. Её слова и поступки с Валарром не оставляют сомнений. Она пишет ему письма, полные чувств, которых быть не должно. Она предаёт не только меня, но и весь порядок, который ты поставил». Она перечитала эту фразу. «Порядок, который ты поставил». Отец любил такие слова. Порядок. Контроль. Иерархия. Он верил в них, как в священные истины. И если кто-то нарушал порядок, он действовал. Жёстко. Быстро. Беспощадно. Кира знала это. И она давала ему повод. Она продолжала писать, и её перо скользило по пергаменту легко, как нож по маслу. «Валарр… он остаётся спокойным, уверенным в себе, невозмутимым. Но он видит больше, чем она думает. Он играет по своим правилам. И это делает всё ещё более тревожно». Она задумалась. Валарр. Её жених. Тот, кто не смотрел на неё. Тот, кто не восхищался её красотой. Тот, кто был холоден, вежлив, пуст. Она не любила его. Она не хотела его. Она хотела сломать его. Хотела увидеть, как его спокойствие треснет. Как его разноцветные глаза загорятся страстью — не к ней, не к Арии, просто — страстью. К чему угодно. К жизни. К борьбе. К ней. Она хотела, чтобы он заметил её. Не как невесту, не как политический союз, а как игрока. Как равного. Как ту, кто может дать ему то, чего он не получит от Арии. Огонь. Вызов. Игру. «Я не прошу немедленных действий, отец. Просто знай, что в доме происходит то, чего нельзя игнорировать. Я слежу. Я наблюдаю. И если нужно, я действую». Она поставила точку. Подписала: «Кира». Откинулась на спинку кресла, посмотрела на письмо. Оно было идеальным. Не слишком гневным, не слишком жалобным. Холодным. Рассчитанным. Такие письма читают, перечитывают, запоминают. Такие письма меняют судьбы. Она подумала о том, что сделала. О том, что будет дальше. Отец напишет королю. Король вызовет Валарра. Валарр будет отрицать. Ария будет отрицать. Но письмо — вещественное доказательство. Почерк — её почерк. Слова — её слова. И никто не сможет доказать, что это подделка. Никто не сможет доказать, что это ложь. Она встала, подошла к окну. За стеклом было темно. Звёзды мерцали холодным, равнодушным светом. Она смотрела на них и думала о том, что эта ночь — начало. Начало конца. Для Арии. Для Валарра. Для всех, кто встал на её пути. Она не чувствовала вины. Не чувствовала сомнений. Она была уверена в своей правоте. Ария обманывала её. Ария писала письма её жениху. Ария заслужила то, что получит. Кира была орудием правосудия. Или, по крайней мере, она верила в это. И в этой вере была её сила. И её слабость. Она свернула письмо, запечатала сургучом. Поставила печать — герб её дома. Алый дракон, терзающий золотую розу. Символ власти. Символ крови. Символ того, что она — не пешка. Она — игрок. Она позвала слугу. — Отправь это с ближайшим кораблём. Моему отцу. Лично в руки. Слуга поклонился, взял письмо, вышел. Кира осталась одна. Она стояла у окна, смотрела на звёзды, и её лицо было спокойным. Только в глазах — янтарных, хищных — горел холодный, расчётливый огонь. Она сделала то, что должна. Она начала игру. И теперь оставалось только ждать. Ждать, когда рухнут стены. Ждать, когда правда выйдет наружу. Ждать, когда Ария заплатит. Она не знала, что всё это время за ней наблюдали. Что Алисента, тихая, незаметная Алисента, была не подругой, не союзницей, а глазами и ушами своего отца. Что письмо, которое она нашла в библиотеке, было подделкой. Что её гнев, её обида, её жажда мести — всё это было спланировано. Рассчитано. Предугадано. Она была не игроком. Она была пешкой. Но она не знала этого. И, может быть, никогда не узнает.