Дракон, который поглотил солнце

Красный Замок. Покои Арии и Мейкара. Пятый день после нападения. Солнце падало сквозь листву, разбиваясь на тысячи золотых осколков, которые плясали на каменных плитах внутреннего двора. Ария стояла босиком на нагретом камне и смотрела вверх, туда, где ветер качал ветви апельсиновых деревьев, и её босые ступни помнили каждую трещину, каждую неровность этого двора, где она выучилась бегать раньше, чем говорить. Это был её двор. Двор Солнечного Копья. Двор, где её отец учил её стоять на руках, а мать ругала за разорванное платье. Двор, где она впервые упала с лошади и где впервые сказала, что не боится. Она была маленькой. Совсем маленькой, такой, что мир казался огромным, а колени — вечно разбитыми. На ней было платье, которое она ненавидела, — розовое, с кружевами, которое мать заставила надеть к обеду с лордом Песчаником. Она сбежала. Конечно, сбежала. Она всегда сбегала от платьев, которые ненавидела, от обедов, которые были скучными, от маминого взгляда, который говорил: «будь умницей, Ария, будь принцессой». Она не хотела быть умницей. Она хотела бегать. Хотела лазать по деревьям. Хотела сражаться деревянным мечом с сыном лорда Песчаника, который был на голову выше и на два года старше. Он дразнил её. Называл маленькой колючкой. Она ударила его. Он упал. Она была довольна. А теперь мама, наверное, ищет её, чтобы отругать. А отец… Она оглянулась. Двор был пуст. Апельсиновые деревья шелестели листвой, фонтан журчал, и вода в нём была такой прозрачной, что казалось, будто её нет. Но людей не было. Ни слуг, ни стражников, ни брата Дорана, который вечно ходил за ней с важным видом, ни сестёр, которые были слишком маленькими, чтобы играть. Никого. Только она, солнце и этот двор, который казался огромным и пустым, как целый мир. — Папа? — позвала она. Голос её был тонким, детским, и он потерялся в шуме фонтана, растворился в шелесте листьев. Она подождала. Никто не ответил. Она пошла по двору, и её босые ступни оставляли следы на нагретом камне. Она знала этот двор. Знала каждую колонну, каждую арку, каждый куст, где можно спрятаться, когда играешь в прятки. Но сегодня всё было другим. Другим, как во сне. Или это был сон? Она не знала. Она знала только, что должна найти отца. — Папа! — позвала она громче. Ничего. Тишина. Только ветер в апельсиновых деревьях, только вода в фонтане, только её сердце, которое билось где-то в горле. Она побежала. Через двор, через галерею, где висели гобелены с изображением Нимерос и её десяти тысяч кораблей, где солнце проходило сквозь цветное стекло и ложилось на пол разноцветными пятнами — красными, синими, золотыми. Она бежала, и её ноги не знали усталости, и её сердце не знало страха. Она должна была найти его. Должна. — Папа! Она выбежала в сад. Здесь пахло жасмином и розами, и воздух был тёплым, как одеяло, в которое кутаешься зимой. Она остановилась, чтобы перевести дыхание, и тут увидела его. Далеко. У самой стены. Он шёл, и его кафтан горел оранжевым, как закат в пустыне, как пламя, как солнце, которое она рисовала в детстве. Он шёл, и она видела только его спину, его чёрные кудри, его широкие плечи. Он шёл, и она знала, что если она не догонит, если потеряет его из виду, то не найдёт уже никогда. — Папа! Подожди! Она побежала. Быстрее, чем бегала когда-либо. Быстрее, чем когда удирала от няньки. Быстрее, чем когда мчалась к конюшне, чтобы успеть на прогулку. Она бежала, и воздух свистел в ушах, и слёзы застилали глаза, потому что он уходил, он уходил, а она не могла догнать. Оранжевое пятно мелькало между деревьями, между арками, между стенами, которые вдруг стали выше, чем раньше, и дорожки длиннее, и сад огромнее, и она уставала, и ноги её не слушались, и дыхание прерывалось. — Папа… Она упала. Колени разбиты, ладони в пыли. Она сидела на дорожке, смотрела вперёд, туда, где оранжевое пятно уже почти исчезло, и не могла подняться. Она была маленькой. Слишком маленькой. Слишком слабой. Слишком медленной. — Папа, пожалуйста… Никто не ответил. Она сидела, и слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. Она была маленькой, и ей было больно, и она не понимала, почему отец уходит. Почему он не слышит её. Почему он не оборачивается. Она хотела домой. Она хотела, чтобы её обняли. Чтобы сказали, что всё хорошо. Чтобы подули на разбитую коленку, как он делал всегда. — Ария. Голос был холодным. Она подняла голову. Мать стояла на дорожке, в своём длинном платье цвета слоновой кости, с волосами, убранными в сложную причёску, с лицом, на котором не было ни тени улыбки. Она была прекрасна. И она была далёкой. Как луна. Как та любовь, которую Ария видела в её глазах, когда та смотрела на Дорана, но никогда — когда смотрела на неё. — Мама, — прошептала она. — Ты снова дралась, — сказала Дейнерис. — Я говорила тебе. Ты — принцесса. Принцессы не дерутся. — Он обзывался, — сказала Ария, и её голос был тонким, оправдывающимся. — Он сказал, что я маленькая и… — Мне всё равно, что он сказал, — перебила мать. — Ты опозорила наш дом. Ты опозорила меня. Ария смотрела на неё, и в её груди было пусто. Не больно. Не обидно. Пусто. Как всегда, когда мать смотрела на неё таким взглядом. Она хотела сказать, что ей жаль. Хотела сказать, что больше не будет. Хотела сказать, что она хорошая, что она старается, что она просто хотела, чтобы её заметили. Но слова застряли в горле. Она смотрела на мать, на её красивое, холодное лицо, и чувствовала себя маленькой, ненужной, неправильной. — Иди в свои покои, — сказала Дейнерис. — Не показывайся на глаза гостям. Она развернулась и пошла прочь. Ария смотрела ей вслед. Она хотела побежать за ней. Хотела обнять её. Хотела, чтобы мать обернулась и сказала, что всё хорошо. Что она прощает. Что она любит. Но мать не оборачивалась. Она шла, и её платье шуршало по камню, и она была прекрасна, и она была далёкой, и она никогда не оборачивалась. Ария встала. Колени болели, ладони горели. Она пошла за матерью. Не чтобы догнать. Просто — за ней. В большой зал, где горели свечи и пахло воском и цветами. Там, на коленях у матери, сидел Доран. Её брат. Её старший брат, который был старше на год, который был спокойным, умным, послушным. Который никогда не дрался, не пачкал платья, не позорил дом. Который был идеальным сыном. Дейнерис сидела в кресле, и её руки лежали на плечах Дорана, и она смотрела на него с той любовью, которую Ария видела только тогда, когда мать смотрела на брата. В этом взгляде было всё — и гордость, и нежность, и то, что она никогда не получала. Доран что-то рассказывал, и мать улыбалась, и они были вместе, и они были счастливы, и Ария стояла в дверях, маленькая, разбитая, грязная, и чувствовала, как внутри неё всё сжимается. — Мама, — сказала она тихо. Никто не услышал. — Мама, я здесь. Дейнерис не подняла головы. Она смотрела на Дорана, и её лицо было тёплым, живым, и в её глазах был тот свет, который Ария видела только здесь, только для него. — Я хочу к папе, — прошептала Ария. Никто не ответил. Она вышла. Пошла по коридорам, которые были пустыми, длинными, бесконечными. Она шла, и её ноги устали, и её сердце устало, и она хотела только одного — найти отца. Того, кто поднимал её на плечи, когда она плакала. Того, кто говорил, что она — его солнце, его звёзды, его гордость. Того, кто улыбался ей так, как мать улыбалась Доранцу. — Папа, — звала она. — Папа, где ты? Коридоры не отвечали. Она шла, и стены становились выше, и потолки — темнее, и свет уходил, и она была одна. Совсем одна. Она боялась. Боялась, что никогда не найдёт его. Что он ушёл и не вернётся. Что она останется здесь, в этом пустом, холодном замке, где никто не слышит, где никто не ждёт, где никто не любит. Она устала. Она опустилась на пол, прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза. Ей хотелось спать. Ей хотелось забыть этот сон, этот сад, этот двор, эту пустоту. Ей хотелось проснуться. Но она не знала, как. — Ария. Голос был тихим. Она открыла глаза. В конце коридора, в луче света, который падал откуда-то сверху, стоял он. Марон. Её отец. В оранжевом кафтане, с чёрными кудрями, которые вились на ветру, с лицом, которое было усталым, но живым. Он смотрел на неё, и в его глазах была та любовь, которую она искала. — Папа! Она вскочила, побежала. Быстрее, чем когда-либо. Быстрее, чем в саду. Быстрее, чем от маминого взгляда. Она бежала, и слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их, потому что он был здесь, он ждал, он не уходил. — Папа! Папа! Она влетела в его объятия, и он подхватил её, прижал к себе, и она чувствовала его запах — апельсины, кожа, Дорн. Она чувствовала его руки — сильные, тёплые, надёжные. Она чувствовала его сердце — оно билось ровно, спокойно, как маяк в ночи. — Я здесь, — сказал он. — Я всегда здесь. — Не уходи, — прошептала она. — Не оставляй меня. — Никогда, — ответил он. Она прижалась к нему, закрыла глаза, и в этой темноте, в этом тепле, в этом запахе апельсинов, она наконец-то почувствовала себя дома. *** Сначала были звуки. Голоса. Они доносились откуда-то издалека, пробивались сквозь толщу воды, сквозь вату, сквозь ту тяжесть, которая давила на веки, на грудь, на каждую клетку её тела. Она слышала их, но не понимала. Слова были чужими, незнакомыми, как язык, который она забыла. Она лежала, и тело её было тяжёлым, и руки не слушались, и губы были сухими, и она не могла пошевелиться. Она только слышала. — Она не дышит! Мейстер, она не дышит! Этот голос был громким, чужим, полным того, что она не могла назвать. Страх? Отчаяние? Она не знала. Она лежала, и веки её были тяжёлыми, и она не могла открыть их, не могла сказать, что она здесь, что она слышит, что она не ушла. — Ария! Ария, не смей! Не смей закрывать глаза! Этот голос был ближе. Она знала его. Знала, но не могла вспомнить, где слышала. Он был низким, хриплым, и в нём было что-то, что заставляло её сердце биться быстрее. Не страх. Не боль. Что-то другое. То, что она чувствовала, когда бежала по коридору в Солнечном Копье, когда искала отца, когда боялась, что не найдёт. — Она не дышит, принц. Пульс слабый. Я… я не знаю… — Ты должен знать! Ты мейстер! Делай что-нибудь! Этот голос был чужим. Высоким. Ломающимся. В нём было что-то, что она знала, но не могла вспомнить. Может быть, это был тот, кто ждал. Кто надеялся. Кто боялся. — Я не могу потерять её. Ты слышишь? Не могу. Этот голос был тихим. Она почти не слышала его. Но он был рядом. Ближе всех. И в нём было то, что заставило её сердце биться. Не ровно. Не спокойно. А так, как будто оно искало выход. Как будто оно хотело проснуться. Как будто оно хотело жить. Она лежала, и веки её были тяжёлыми, и руки не слушались, и она не могла пошевелиться. Но она слышала. И она знала, что должна открыть глаза. Должна. Потому что если она не откроет, то останется здесь, в этом сне, в этом коридоре, где она бежала и не могла догнать. А там, в темноте, кто-то ждал. Кто-то, кто сказал: «Я не могу потерять её». Она открыла глаза. Сначала было ничего. Пустота. Темнота. Потом свет — серый, тусклый, чужой — начал просачиваться в её зрачки, размывая контуры, превращая мир в пятна, в тени, в нечто, что она не могла узнать. Она лежала, и потолок над ней был высоким, и балки на нём были тёмными, и она не знала, где она. Она не знала, кто она. Она только знала, что должна найти отца. — Ария. Голос был рядом. Она повернула голову. Медленно. Так медленно, что каждый дюйм стоил ей усилий. Она увидела лицо. Бледное. Изрытое оспинами. С тёмными кругами под глазами, с небритой щетиной, с губами, которые были сжаты в тонкую линию. Она узнала его. Не сразу. Сначала она подумала, что это тот, кто ждал. Потом — что это тот, кто звал её в коридоре. Потом — что это отец. Но это был не отец. Это был кто-то другой. Тот, кто принёс ей апельсины. Тот, кто слушал. Тот, кто сказал «не так». — Мейкар, — прошептала она. Голос её был чужим. Тонким. Сломанным. Она не узнала его. Но он узнал. Его лицо изменилось. Не резко. Не сразу. Сначала в глазах появилось что-то. Что-то, что она не могла назвать. Потом губы дрогнули. Потом он сжал её руку — ту, которую держал всё это время, ту, которую она не чувствовала, пока не открыла глаза. — Ты жива, — сказал он. Голос его был хриплым, чужим. — Ты жива. Она хотела ответить. Хотела сказать, что помнит. Помнит апельсины. Помнит цветы. Помнит, как он сидел у её постели, когда она не могла открыть глаза. Но губы не слушались. Она только смотрела на него, и в её глазах было то, что она не могла сказать. Спасибо. Я здесь. Я вернулась. Вокруг было шумно. Кто-то кричал. Кто-то плакал. Кто-то звал мейстера. Но она не слышала. Она смотрела на него, на его лицо, на его руки, на его глаза, и чувствовала, как жизнь возвращается в её тело — медленно, тяжело, как вода, которая наполняет высохшее русло. Она была жива. Она вернулась. Марон был рядом. Она не знала, когда он появился. Может быть, был здесь всё время. Может быть, только что вбежал. Она слышала его голос, но не различала слов. Только тембр — низкий, срывающийся, тот, который она искала в коридорах Солнечного Копья. Она повернула голову. Он стоял у кровати, бледный, с красными глазами, с руками, которые дрожали. — Папа, — сказала она. И в этом слове было всё. Прощение. Возвращение. Жизнь. Он упал на колени, схватил её руку, прижался к ней лицом. Она чувствовала его слёзы на своих пальцах — горячие, живые. И в этом тепле, в этом прикосновении, в этом молчании, она наконец поняла, что не потеряла его. Что он всегда был рядом. Что она просто не видела. — Я здесь, — сказал он. — Я всегда здесь. — Я знаю, — прошептала она. — Я знаю. Она закрыла глаза. Не потому, что устала. Не потому, что хотела спать. А потому, что мир вокруг был слишком ярким, слишком громким, слишком живым. Она чувствовала руку Мейкара в своей левой руке. Чувствовала руку отца в своей правой. И в этом кольце тепла, в этой тишине, в этом возвращении она была дома. Не в Солнечном Копье. Не в Красном Замке. Здесь. Между ними. Она открыла глаза. Посмотрела на Мейкара. Его лицо было близко. Так близко, что она видела каждую морщину, каждый шрам, каждую тень под глазами. Он не спал всё это время. Она знала. Она чувствовала. И в этом знании, в этом чувстве, в этом молчании было что-то, чего она не могла назвать. Не любовь. Не прощение. Что-то другое. То, что растёт в темноте, когда не знаешь, выживешь ли. То, что цветёт, когда понимаешь, что кто-то ждал. То, что не имеет имени, но есть. — Ты не ушёл, — сказала она. — Я обещал ждать, — ответил он. Она чуть улыбнулась. Улыбка была слабой, бледной, но настоящей. — Я тоже обещала, — сказала она. — Сказать тебе… что я дура. Он сжал её руку. Сильнее, чем нужно. Сильнее, чем она могла выдержать. Но она не отняла. Она смотрела на него, и в её глазах было то, что она не могла сказать. Спасибо за цветы. Спасибо за апельсины. Спасибо, что слушал. Спасибо, что ждал. Спасибо, что не ушёл. — Ты не дура, — сказал он. — Дура, — повторила она. — Я хотела сказать… я хотела… когда ты вернёшься… Она не договорила. Сил не было. Она закрыла глаза, и её рука ослабла, и она почувствовала, как он сжал её сильнее, боясь, что она снова уйдёт. Но она не уходила. Она была здесь. Она дышала. Она жила. В комнате было тихо. Мейстер отошёл, шепча что-то о чуде. Стражники за дверью выдохнули. Свечи догорали, и свет их был мягким, тёплым, живым. Ария лежала, и её рука была в руке отца, и её рука была в руке мужа, и она знала, что, когда откроет глаза, они будут здесь. Оба. Ждать. Потому что они обещали. Она открыла глаза. Посмотрела на потолок. На балки. На свет, который пробивался сквозь шторы. Потом повернула голову к Мейкару. Он сидел, не отпуская её руки, и смотрел на неё так, как смотрят на чудо. Она хотела сказать что-то. Сказать, что помнит. Помнит цветы, апельсины, украшение, которое не надела. Помнит, как он сидел у её постели, когда она не могла открыть глаза. Помнит, как он сказал: «Я не могу потерять её». Она помнила всё. И в этой памяти было что-то, что делало её сильнее. — Я не надела украшение, — сказала она. Он не понял. — Какое украшение? — То, что ты оставил, — сказала она. — Рядом с апельсинами. Красное золото. Рубин. Я хотела надеть… когда ты вернёшься… чтобы ты увидел… Она не договорила. Сил не было. Она закрыла глаза, и её рука ослабла, и она почувствовала, как он сжал её сильнее. Но она не уходила. Она была здесь. Она дышала. Она жила. — Я принесу его, — сказал он. — Я принесу. Ты наденешь. Когда поправишься. Я подожду. Она чуть улыбнулась. Улыбка была слабой, но настоящей. — Я знаю, — прошептала она. — Ты умеешь ждать. Он сжал её руку. Она сжала в ответ. И в этом пожатии, в этом молчании, в этом возвращении было всё. Спасибо. Я здесь. Я вернулась. За окном светало. Первые лучи солнца пробивались сквозь тучи, и свет их был золотым, тёплым, живым. Ария лежала, и её рука была в руке отца, и её рука была в руке мужа, и она знала, что, когда откроет глаза, они будут здесь. Оба. Ждать. Потому что они обещали. И она обещала. Она будет жить. *** Джена сидела в кресле у окна в своих покоях и смотрела на сад. Дождь кончился, но небо было всё ещё серым, тяжёлым, и ветер гнал по дорожкам мокрые листья, которые никто не убирал уже несколько дней. Она смотрела на этот сад, на эти листья, на этот холодный, безжизненный свет, и не видела ничего. Перед её глазами было другое. Узкая улочка, факелы, летящая стрела. И Ария, которая закрыла её собой. Она не спала все эти дни. Не могла. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела это снова. Видела, как Ария падает, как стрела торчит из её груди, как кровь заливает её руки, её платье, камни мостовой. Видела, как она несла её на руках, как звала на помощь, как молила богов, в которых давно не верила. И слышала её голос — тонкий, сломанный, прощающийся: «Скажите ему… скажите, что я дура». Она не должна была везти её в тот день. Не должна была выходить из замка, зная, что в городе неспокойно. Не должна была отпускать стражников, которые были ранены, потому что она не умела ждать, не умела быть осторожной, не умела думать о том, что может случиться. Она должна была защитить её. Ария была молода. Она была невесткой, которую она едва успела узнать. Она была той, кто закрыл её собой, не думая, не колеблясь. И Джена знала, что если Ария умрёт, она никогда не простит себе этого. Никогда. Она не знала, сколько времени прошло. Дни сливались в один бесконечный, серый, пустой поток. Она сидела у окна, ждала вестей, и каждое появление слуги заставляло её сердце замирать. Она ходила к покоям Арии, но не могла войти. Стояла у двери, слушала тишину, и боялась. Боялась, что, если войдёт, увидит то, что не сможет вынести. Боялась, что, если не войдёт, будет слишком поздно. Она ничего не могла сделать. Только ждать. Дверь открылась. Джена не обернулась. Она слышала шаги — быстрые, тяжёлые, те, которые она знала лучше своих. Бейлор. Он подошёл, положил руки ей на плечи. Она чувствовала его тепло, его дыхание, его сердце, которое билось ровно, спокойно, но она знала, что он тоже боится. Он тоже не спал. Он тоже ждал. — Она очнулась, — сказал он. — Кризис миновал. Она будет жить. Джена встала. Встала так быстро, что мир перед глазами качнулся, и комната поплыла, и она почувствовала, как ноги подкашиваются, как темнота застилает глаза. Бейлор успел подхватить её — сильные руки, которые держали её, не давали упасть, прижимали к себе, и в этом объятии, в этом тепле, в этой тишине, она наконец позволила себе плакать. Не сдерживаясь, не скрывая, не стыдясь. Она плакала, уткнувшись лицом ему в грудь, и её плечи вздрагивали, и её руки сжимали его камзол, и она не могла остановиться. Потому что все эти дни она была камнем, который не чувствует, и только сейчас, когда страх отпустил, она поняла, как боялась. — Жива, — прошептала она. — Слава Семерым, жива. Бейлор держал её, гладил по спине, молчал. Он знал, что она винит себя. Знал, что она переживает. Знал, что все эти дни она носила в себе тяжесть, которая была больше, чем могла вынести. Он не говорил, что она не виновата. Не говорил, что это не её вина. Он просто был рядом. Держал. Ждал, пока буря утихнет. — Я должна пойти к ней, — сказала она, когда смогла говорить. — Пойдём, — ответил он. — Она спит. Мейстер сказал, что ей нужно много отдыхать. Но ты можешь увидеть её. Она знает, что ты ждала. Джена кивнула, вытерла слёзы, поправила платье. Она хотела быть сильной. Хотела войти к Арии не той, кто плачет, а той, кто благодарит. Она взяла Бейлора за руку, и они вышли.

*** Валарр сидел на скамье в саду и смотрел, как Эгг гоняется за бабочкой. Он не видел бабочек несколько дней. Дождь спугнул их, и только сегодня, когда небо стало светлее, они появились снова — жёлтые, оранжевые, с чёрными крыльями, которые дрожали на ветру. Эгг бегал за ними, смеялся, и его смех был звонким, живым, таким, каким он был всегда. Он не знал. Ничего не знал. Валарр смотрел на него и чувствовал, как тяжесть, которую он носил все эти дни, понемногу отпускает. Он не спал. Не мог. Каждую ночь он сидел у окна в своей комнате и смотрел на окна её покоев, где горел свет, где мейстеры боролись за её жизнь. Каждую ночь он молился — не Семерым, в которых не верил, а той древней, тёмной силе, которая текла в крови его предков. Он просил её вернуть. Просил дать ей ещё один шанс. Просил забрать что угодно — его жизнь, его будущее, его надежды — только пусть она живёт. Он не мог быть рядом с ней. Не мог сидеть у её постели, как Мейкар, не мог держать её за руку, как Марон. Он был племянником. Он был тем, кто любил её, но не имел права любить. Он был тем, кто должен был оставаться в стороне. И он оставался. Он делал то, что мог. Он защищал детей. Когда всё случилось, когда Арию принесли в замок, когда мейстеры заперлись в её покоях, а коридоры заполнили стражники, Валарр пошёл в детскую. Он знал, что будет дальше. Слухи. Шёпот. Страх. Дети не должны были узнать. Не должны были видеть, как взрослые теряют головы. Не должны были чувствовать, что мир рушится. Он пришёл к ним и сказал, что Ария заболела. Сказал, что она не может их видеть, потому что болезнь заразна. Сказал, что Мейкар и Марон уже переболели, поэтому они рядом. Он говорил спокойно, ровно, как учил отец, и они поверили. Потому что хотели верить. Потому что он был их братом, их кузеном, тем, кто никогда не обманывал. С Эггом было труднее всего. Маленький принц не хотел есть без Арии. Не хотел спать без Арии. Не хотел играть без Арии. Он просыпался по ночам, звал её, плакал, и Валарр приходил к нему, садился на край кровати, гладил по голове, говорил, что она поправится, что она скоро вернётся, что она будет с ним. Он говорил, и в его голосе не было дрожи. Он не мог позволить себе дрожи. С Эймоном было легче. Он был старше, умнее, он понимал, что взрослые что-то скрывают, но не спрашивал. Он просто сидел в библиотеке, читал свои книги, и иногда, когда Валарр заходил проверить, как он, поднимал голову и смотрел на него долгим, спокойным взглядом, в котором было что-то, что Валарр не мог прочитать. Понимание? Благодарность? Сострадание? Он не знал. Он только знал, что Эймон не будет задавать вопросов. Эймон умел ждать. С девочками было проще. Рей и Дейла были маленькими, они верили всему, что им говорили. Они знали, что Ария заболела, что её нельзя видеть, что скоро она поправится, и они будут играть вместе. Они не боялись. Они ждали. И Валарр был благодарен им за это. Он играл с ними. Катался на лошадях. Читал им книги. Делал всё, чтобы они не думали об Арии. Чтобы не спрашивали. Чтобы не плакали. Он был для них стеной, за которой не было страха. И они верили ему. Эгг наконец поймал бабочку. Она сидела у него на пальце, трепетала крыльями, и он смотрел на неё с таким восторгом, что у Валарра защемило сердце. Он подбежал, показал свою добычу, засмеялся, и в этом смехе было всё — и детство, и надежда, и то, что он не знал, как близка была Ария к смерти. — Смотри, Валарр! Я поймал её! Она жёлтая! Как солнце! Как волосы Арии! Нет, у Арии чёрные, но там есть серебряные, как у дракона! Ария любит жёлтый? Она любит солнце? Она скоро поправится? Я хочу показать ей бабочку! Валарр смотрел на него, и его горло сжималось. Он хотел сказать, что Ария поправится. Хотел сказать, что она увидит бабочку. Хотел сказать, что всё будет хорошо. Но он не мог. Потому что не знал. Потому что боялся. Потому что каждую ночь, сидя у окна, он видел её лицо — бледное, чужое, уходящее. — Она поправится, — сказал он. — Скоро. Она увидит твою бабочку. Эгг кивнул, выпустил бабочку, и она улетела, жёлтая, живая, свободная. Он смотрел ей вслед, и его лицо было серьёзным, почти взрослым. — Я хочу к ней, — сказал он. — Я не боюсь заболеть. Я хочу быть с ней. Валарр опустился перед ним на корточки, взял его за плечи, посмотрел в глаза. — Нельзя, — сказал он. — Ты должен ждать. Она поправится быстрее, если будет знать, что ты в безопасности. Ты понял? Эгг кивнул, но в его глазах было что-то, чего Валарр не видел раньше. Не детское упрямство. Не каприз. Что-то другое. Понимание. Он знал. Может быть, не всё. Может быть, не так, как взрослые. Но он знал, что что-то не так. Что Ария не просто заболела. Что она в опасности. И он молчал. Потому что боялся. Потому что верил Валарру. Потому что не хотел, чтобы его страх стал ещё больше. Валарр обнял его, прижал к себе, и в этом объятии было всё, что он не мог сказать. Спасибо, что веришь. Спасибо, что ждёшь. Спасибо, что ты есть. — Она вернётся, — сказал он. — Я обещаю. *** Джена вошла в покои Арии, когда солнце уже клонилось к закату. В комнате было тихо, только свечи горели, и свет их был мягким, тёплым, живым. Ария спала. Она лежала на кровати, бледная, худая, с тёмными кругами под глазами, но живая. Её дыхание было ровным, спокойным, и одеяло поднималось и опускалось в такт ему, и в этом движении было чудо, которое Джена не смела назвать. Мейкар сидел в кресле рядом, держал её за руку, и его лицо было спокойным. Впервые за эти дни — спокойным. Он не спал, она знала. Он не ел. Не пил. Не отходил от её постели. И теперь, когда она открыла глаза, когда сказала, что помнит, когда улыбнулась ему той слабой, бледной улыбкой, которая была настоящей, он наконец позволил себе выдохнуть. Джена подошла, села на край кровати, взяла Арию за другую руку. Её пальцы были холодными, но живыми, и в этом холоде было что-то, что заставило её сердце сжаться. — Ты дура, — сказала она тихо. — Дура, Ария. Зачем ты это сделала? Ария не открывала глаз, но её губы чуть дрогнули. — Не могла иначе, — прошептала она. — Вы… вы были рядом. Я не думала. Джена сжала её руку, и слёзы снова потекли по её щекам. Она не вытирала их. — Не делай так больше, — сказала она. — Никогда. Ария открыла глаза. Посмотрела на неё. В её взгляде было что-то, чего Джена не видела раньше. Не дерзость. Не вызов. Что-то другое. Тёплое. Живое. Настоящее. — Обещаю, — сказала она. Джена наклонилась, поцеловала её в лоб, и в этом поцелуе было всё, что она не могла сказать. Спасибо. Прости. Я здесь. Я буду рядом. За окном садилось солнце. Первые лучи заката пробивались сквозь тучи, и свет их был золотым, тёплым, живым. В комнате было тихо. Только дыхание Арии, только шёпот свечей, только сердце, которое билось ровно, спокойно, как маяк в ночи. *** Лорд Артур Дейн стоял у окна и смотрел на закат. Небо над заливом горело багровым, и в этом свете башни Красного Замка казались облитыми кровью. Он стоял неподвижно, его синие глаза были пусты, руки спокойно лежали на подоконнике. Он ждал вестей. И они пришли. — Она очнулась, милорд. Кризис миновал. Слуга, произнесший эти слова, стоял у двери, не поднимая глаз. Он знал, что такие вести не приносят радости лорду Дейну. Знал, что лучше исчезнуть, пока его не спросили о чём-то ещё. Артур кивнул, не оборачиваясь. Слуга вышел. Он остался один. Закат догорал, и тьма медленно наползала на город, гася последние отблески света на шпилях септы, на крышах домов, на чёрной воде залива. Артур стоял и думал. Ария выжила. Не умерла. Не исчезла. Она открыла глаза, и теперь все эти дни, все эти жертвы, все эти нити, которые он сплёл так тщательно, так терпеливо, могли рассыпаться в прах. Если она захочет остаться. Если она простит Мейкара. Если она начнёт бороться. Он не ненавидел её. В этом была странная, почти болезненная честность его положения. В любой другой ситуации, если бы она не была женой Мейкара, если бы не стояла между его домом и властью, он бы, возможно, даже восхищался ею. Она была красива. Очень красива. Фарфоровая кожа, аметистовые глаза, тёмные кудри с серебряными прядями — в ней было что-то от древней крови, от той Валирии, которую его предки видели только в легендах. Он знал, что Марон не случайно выбрал её для этого брака. Она была лучшей. Самой яркой. Самой опасной. И теперь она жива. Он подумал о том, что было бы, если бы они встретились при других обстоятельствах. Если бы она не была женой Мейкара, а он не был отцом Алисенты. Если бы она приехала в Горный Приют, а не в этот проклятый замок. Может быть, он сам попросил бы её руки. Для себя. Не для сына, не для дома, не для власти. Для себя. Эта мысль была странной, чужой, но она пришла и осталась, как заноза, которую не вытащить. Он отогнал её. Он не мог позволить себе слабости. Он думал о том, что делать дальше. Ария выжила, но она слаба. Она долго не встанет с постели. Мейкар рядом с ней. Марон рядом с ней. Весь замок гудит, как потревоженный улей. Сейчас нельзя действовать открыто. Слишком много глаз. Слишком много свидетелей. Он должен ждать. Он умел ждать. Но если она не захочет уходить? Если она останется, простит Мейкара, займёт своё место? Тогда он будет действовать иначе. Радикально. Он думал о Заливе Работорговцев. О Миэрине, где знатные господа платят бешеные деньги за красоту. На таких женщин, как Ария, всегда найдётся спрос. Её глаза, её кожа, её кровь — всё это стоит целое состояние. Он мог бы отправить её туда. Не убивать — убийство сейчас слишком рискованно, слишком заметно. Но исчезнуть. Бесследно. Чтобы её искали и не нашли. Чтобы она стала слухом, легендой, болью, которая не проходит. Это было жестоко. Но это было эффективно. Или другой путь. Более быстрый, более опасный, но и более надёжный. Алисента. Его дочь. Если она понесёт от Мейкара, если она родит ему сына, то никакая Ария уже не будет иметь значения. Кровь Дейнов снова будет у трона. Дети Мейкара, которые уже растут в этом замке, получат защиту своего дома. Алия станет лишней. Ненужной. Она уйдёт сама. Или её уйдут. Он думал об этом, и в его голове не было сомнений. Он не сомневался никогда. Он был лордом Дейном. Он нёс ответственность за свой дом. За свою кровь. За тех, кто придёт после него. Он не имел права на слабость. Не имел права на сомнения. Он делал то, что должен. Даже если это было жестоко. Даже если это было больно. Даже если это стоило ему остатка той человечности, которая ещё теплилась в нём. За окном стемнело. Звёзды высыпали на небо, холодные, далёкие, равнодушные. Артур смотрел на них и думал о том, что где-то там, в этих звёздах, была звезда его дома. Падающая звезда, которая упала на землю и стала мечом Рассветом. Он был хранителем этой звезды. Он не мог позволить ей погаснуть. *** Алисента стояла в коридоре у дверей покоев Арии и слушала тишину. Она не вошла. Не могла. Она знала, что там, за этой дверью, лежит женщина, которую она должна была ненавидеть. Женщина, которая заняла место её сестры. Женщина, которую её отец хотел убрать. Женщина, которая должна была умереть. Но она выжила. Открыла глаза. Вернулась. И Алисента стояла в коридоре, смотрела на закрытую дверь и чувствовала странное, непонятное облегчение. Она не хотела её смерти. Никогда не хотела. Она хотела только одного — быть собой. Но она не знала, кто она. Она вошла в свои покои, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. В комнате было темно. Она не зажигала свечей. Она смотрела в темноту и думала. Ария выжила. Она должна была радоваться. Но она не могла. Потому что знала, что теперь её отец будет действовать. Что он не остановится. Что он сделает всё, чтобы Ария исчезла. Живая или мёртвая — не важно. И она, Алисента, должна будет выбирать. Между отцом и тем, что правильно. Между долгом и совестью. Между тенью, в которой она жила, и светом, который она никогда не видела. Она могла рассказать Мейкару. Всё. Про наёмников, про Киру, про отца. Она могла открыть ему правду, и тогда её отца казнят. А её, возможно, тоже. Как соучастницу. Как ту, кто знала и молчала. Как ту, кто была частью этого плана. Она слышала, что Таргариены не прощают предательства. Что король Дейрон, добрый и мудрый, может быть жестоким, когда речь идёт о его семье. Что Мейкар, который сидел у постели Арии все эти дни, не моргнув глазом, убьёт того, кто посмел поднять руку на его жену. Она боялась. Не за себя. За отца. Он был жестоким, холодным, расчётливым. Он использовал её как пешку, как оружие, как тень. Но он был её отцом. Она помнила его другим — когда она была маленькой, когда Дианна была жива, когда дом Дейн был целым. Он улыбался ей тогда. Он носил её на плечах. Он учил её смотреть на звёзды и рассказывал о падающей звезде, которая стала мечом. Она любила его. И она боялась потерять его. Даже теперь. Даже зная, что он сделал. Даже понимая, что он не остановится. Она села на кровать, обхватила колени руками, и в этой темноте, в этой тишине, она приняла решение. Она будет молчать. Она будет играть по правилам отца. Она будет делать то, что он скажет. Потому что если она не будет, если она выступит против него, она потеряет его. А без него она будет никем. Тенью без источника. Звездой, которая упала и погасла. Она не хотела быть ею. Она хотела быть собой. Но она не знала, кто она. Она знала только, что должна защищать своего отца. Даже если это неправильно. Даже если это больно. Даже если это сделает её такой же, как он. Она легла на кровать, закрыла глаза. Сон не шёл. Перед её глазами стояло лицо Арии — бледное, спокойное, чужое. Она не ненавидела её. Может быть, даже завидовала. Завидовала её смелости, её упрямству, её способности быть собой, даже когда весь мир против. Алисента никогда не была собой. Она была тенью своей сестры, пешкой своего отца, тихой, удобной, незаметной. И теперь, когда она сделала выбор, она знала, что таким и останется. Тенью. Пешкой. Той, кто молчит. Она открыла глаза. В комнате было темно. Где-то в замке горели свечи, где-то кто-то плакал, где-то кто-то смеялся, но здесь, в этой темноте, была только она. И её выбор. Она встала, подошла к окну. Над заливом висела луна — тонкая, бледная, одинокая. Она смотрела на неё и думала о том, что, может быть, однажды она тоже сможет стать собой. Не тенью. Не пешкой. Не оружием. Собой. Но не сейчас. Сейчас она будет молчать. Сейчас она будет ждать. Сейчас она будет делать то, что должна. Потому что если она не будет, всё, что она любит, рухнет. И она не знает, сможет ли жить с этим. Она отошла от окна, легла на кровать, закрыла глаза. Сон пришёл не скоро. Но он пришёл. И в этом сне она была маленькой, сидела на плечах у отца, и он показывал ей звёзды. Они падали с неба, одна за другой, и он говорил: «Смотри, Алисента, это наши предки. Они смотрят на нас. Они ждут, что мы не подведём». Она смотрела на звёзды и верила ему. Она верила ему всегда. *** Утром она проснулась рано. Солнце ещё не встало, и в комнате было серо, тихо. Она умылась, оделась, привела себя в порядок. В зеркале на неё смотрела девушка с глазами цвета индиго, с тёмными волосами, с гладкой, смуглой кожей. Она была красива. Спокойной, тихой красотой, которая не бросается в глаза, но запоминается навсегда. Она была похожа на сестру. Она была тенью. Она была пешкой. Но она сделала выбор. Она вышла из комнаты. Коридоры были пусты. Только стражники у дверей провожали её взглядами, но никто не останавливал. Она шла к покоям Мейкара. Он, наверное, всё ещё там, у постели Арии. Он не спал. Не ел. Не отходил. Она знала. Она приносила ему еду, которую он не трогал. Воду, которую не пил. Она была рядом все эти дни. И теперь, когда Ария очнулась, она должна была быть рядом. Не потому, что её просили. Не потому, что отец велел. А потому, что она выбрала. Она подошла к двери. Постояла. Послушала тишину. Потом постучала. Дверь открыл Мейкар. Он был бледен, осунулся, но в его глазах, наконец, появилась жизнь. Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было ничего, кроме усталости и, может быть, благодарности. — Как она? — спросила Алисента. — Спит, — ответил он. — Мейстер сказал, что ей нужно много отдыхать. — Я принесла бульон, — сказала она, протягивая поднос. — Когда проснётся, ей нужно будет поесть. Он взял поднос. Их пальцы почти коснулись. Она не отдернула руку. Он не заметил. Он уже смотрел на дверь, за которой спала Ария. Алисента стояла, смотрела на него, и в её груди было пусто. Не больно. Не обидно. Пусто. Она знала, что он никогда не посмотрит на неё так, как смотрит на Арию. Она знала, что для него она — память о сестре, тень, которая утешает, но не греет. Она знала это. И она выбрала быть здесь. Не потому, что надеялась. Потому что это был её выбор. — Я приду вечером, — сказала она. — Принесу ещё. Он кивнул, не оборачиваясь. Она повернулась и пошла по коридору. Её шаги были тихими, ровными, как у человека, который научился не привлекать внимания. Она шла, и в её голове было тихо. Не той пустотой, которая бывает, когда не о чем думать, а той, которая бывает, когда всё уже решено. Она выбрала. Она будет молчать. Она будет рядом. Она будет делать то, что должна. И, может быть, однажды, когда всё закончится, она сможет стать собой. Не тенью. Не пешкой. Собой. Но не сейчас. Сейчас она идёт по коридору, и её шаги тихи, и её лицо спокойно, и никто не знает, что она выбрала.