Узумаки Наруто!

В тот момент, когда их техники столкнулись, каждый ощутил на себе весь прилив боли и чувств, которые невозможно было описать словами. Для Наруто — это скорбь по близким людям, для Саске — одиночество и презрение. Переплетение их чувств наконец позволило им понять друг друга. То, к чему один стремился, а другой убегал. Они оба осознали судьбу каждого, но заплатили высокую цену. Чертовски смешно вышло, что два самых сильных из ныне живущих шиноби (исключим Какаши и Сакуру для должного драматизма) убили друг друга. Заслуживают ли они судьбу лучше? Ками знал. С другой стороны, он мог им позволить жить, но готовы ли они начать всё сначала? Он не знал, что делать… Саске откашлялся кровью, поворачиваясь из стороны в сторону. Валяясь на разрушенных камнях, он взглянул на Наруто, который шипел от боли из-за потерянной руки. Их взгляды пересеклись. Нет. Никто из них не выживет. Саске прикусил губу, он снова всё разрушил. Он погубил не только Наруто, но и весь свой мир. Мир, который он ненавидел. Он выполнил свою цель, отомстил. Но почему. Почему он жалеет. Он чувствовал себя идиотом, которому была дарована великая сила. Идиот, который хотел реализовать свои личные амбиции и реализовал их. Из-за него пострадали сотни тысяч людей. Только сейчас, в момент последнего вздоха он подумал о том, что бы было, если бы он тогда не ушёл к Орочимару? Стоило ли это всего? Он не хотел думать, ему было больно. Из левого глаза полилась слеза. — Наруто… прости меня. После этих слов Учиха Саске скончался.

***

Наруто кряхтел, боль не унималась. В этот раз было всё по-другому. Чёрт возьми, ощущение что всё действительно по-другому. Даже внутри змеи Орочимару было не так плохо, как сейчас. Рука. Он с дрожью взглянул на неё. В целом, не так всё плохо. Но он не мог перестать думать о ней, словно вся его жизнь была этой конечностью, которая только что отпала и была разрублена на мелкие части их совместной техники. Он не смог их спасти. Наруто себя ненавидел. Он так старался, чтобы всё вышло хорошо. Чтобы воцарил мир. Чтобы, чёрт возьми, они победили. Как же он себя проклинал. Он не смог спасти лучшего друга, не смог спасти свой народ, не смог спасти свой мир. Что же он за человек. Семнадцать лет жизни как личности, как человека, как шиноби. Всё впустую. Ему захотелось ударить кулаком. Правой рукой. У него вырвался смешок. Наверное, он устал. Он действительно устал. В целом, хорошо, что всё закончилось. Ему хотелось прожить долгую и счастливую жизнь. Но спасибо Ками, это невозможно. Он умирал. Вздохнув, он лишь подумал о том, как жалко, что Курама в отключке. Из них вышла хорошая команда. После этого Узумаки Наруто скончался.

***

Темнота. Не та темнота, к которой привыкаешь, когда закрываешь глаза. Густая, плотная, абсолютная — словно тебя завернули в чёрную ткань и бросили на дно колодца. Ни звуков, ни ощущений, ни запахов. Ничего. Как будто мир выключили, а вместо него оставили пустоту — бескрайнюю, равнодушную и бесконечно тихую. Наруто не знал, сколько это продолжалось. Секунду. Час. Год. Вечность. Время потеряло смысл, потому что он был мёртв, а мёртвым не нужны часы. Мёртвым вообще ничего не нужно — в этом, наверное, и заключается главная привилегия смерти. Можно наконец перестать стараться. Где-то на краю сознания — если у мёртвых есть сознание — мелькнула мысль. Тусклая, вялая, похожая на последний уголёк в потухшем костре. Так вот как это. Смерть. Без тоннеля, без света в конце, без бабушки с онигири на том берегу. Ни Мудреца Шести Путей, ни чистого мира, ни встречи с отцом и матерью. Просто — ничего. Великое, абсолютное, окончательное ничего. Обидно, если подумать. Столько натерпелся — и даже загробной жизни нормальной не дали. И в этой пустоте — голос. Далёкий, еле различимый, словно кто-то кричит через толщу воды. Или через стену. Или через целый мир. Но знакомый — настолько знакомый, что Наруто узнал бы его из тысячи голосов, из миллиона, узнал бы мёртвым, глухим, безумным, каким угодно. — Наруто. Тихо. На грани слышимости. — Наруто! Громче. Настойчивее. С той особенной интонацией, которая означала — «я знаю, что ты меня слышишь, хватит притворяться». — Давай, не делай вид, что не слышишь. Я знаю, что ты там. Поверь мне — я очень долго сидел у тебя в голове, чтобы отличить «без сознания» от «притворяется, что без сознания». Боль пришла раньше всего остального. Она не подкралась — она ударила. Разом, со всех сторон, одновременно, как будто кто-то взял каждую кость в его теле, аккуратно сломал, а потом собрал обратно, но криво, и для верности прошёлся сверху кувалдой. Рёбра горели. Руки — он не чувствовал пальцев, только тупую, гудящую боль от плеч до запястий. Ноги — лучше, но ненамного. Спина — терпимо, если не дышать. Голова — единственное, что не болело, и за это Наруто был готов поставить Ками свечку. Он попытался вдохнуть — и рёбра ответили такой вспышкой, что он чуть не провалился обратно в темноту. — Кит! Дыши. Медленно. Не глубоко — просто дыши. Маленькими порциями. Давай, ты умеешь. Наруто вдохнул. Осторожно, коротко, верхушкой лёгких. Выдохнул. Ещё раз. Ещё. Мир перестал вращаться. Боль осталась, но отступила от «невыносимой» к «мучительной» — а с мучительной Наруто был знаком. Мучительная была старым другом. Не самым приятным, но предсказуемым. Он открыл глаза. Не сразу — веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Свет ударил по зрачкам, и он зажмурился. Подождал. Попробовал снова, осторожнее.

***

Первое, что он увидел — белый потолок с трещиной в правом углу. Трещина была тонкая, извилистая, похожая на молнию. Или на русло реки, если смотреть с высоты птичьего полёта. Или на разлом в чакра-канале — но об этом Наруто подумал позже. Лампа дневного света — тусклая, казённая, с чуть заметным мерцанием, от которого хотелось отвернуться. Запах. Антисептик, застиранное бельё, остывшая еда, пластик. И ещё что-то — тот специфический больничный запах, который впитывается в стены и не выветривается никогда. Запах места, где людям плохо. Больница. — Ку... Курама? Голос был чужим. Высоким, тонким, хриплым — голос ребёнка, который долго не говорил. Не его голос. Не тот голос, к которому он привык. — Ну наконец-то. Я уже начал думать, что мне тут одному куковать до скончания веков. — Мы... — он сглотнул. Горло было сухим, шершавым, как наждачная бумага. — Мы же умерли? — Технически — да. Практически... ну, ты лежишь, дышишь, разговариваешь со мной, и всё у тебя болит. Для мертвеца — подозрительно много активности. Наруто попытался усмехнуться, но вместо этого закашлялся. Кашель отозвался в рёбрах, рёбра — в позвоночнике, позвоночник — везде. Перед глазами поплыли цветные пятна. — Я. Сказал. Не. Дёргайся. Ты вообще слушаешь, когда я говорю, или твои уши — это чисто декоративная функция? Наруто переждал боль. Лежал неподвижно, дышал мелко и часто, как раненая собака, и ждал, пока мир перестанет плыть. Минута. Две. Потолок вернулся на место. Трещина в углу была всё такой же. Потом — осторожно, по миллиметру, как сапёр на минном поле — попытался пошевелить пальцами. Правая рука. Бинты, что-то твёрдое — шина, — и тупая боль от запястья до локтя. Но пальцы ответили. Слабо, с задержкой, неуверенно — но ответили. Пошевелились. Левая рука. Тоже шина. Тоже бинты. Пальцы слушались хуже, но двигались. Обе руки. Наруто моргнул. Потом ещё раз. Потом уставился на свои забинтованные руки — обе, правую и левую — и несколько секунд просто смотрел. — Курама. — М? — У меня обе руки. — У меня тоже. — Нет. Ты не понял. Наруто говорил медленно, потому что каждое слово давалось с трудом, и потому что он сам не до конца верил в то, что говорит. — Обе. Руки. Я потерял правую. В Долине. Расенган на Чидори — и всё. Я помню. Я смотрел на обрубок. Я чувствовал, как кровь... Она здесь. На месте. Обе. Курама молчал. Секунду, две, три, четыре — для существа, которое жило тысячелетиями, это было ничто. — ...Кит. Посмотри на себя. Внимательно. Наруто опустил взгляд. Медленно, потому что шея тоже болела. Посмотрел на себя — и мир поехал в третий раз за последние пять минут. Тело под больничным одеялом было маленьким. Не «похудевшим» и не «ослабшим» — маленьким. Детским. Тонкие руки, которые торчали из бинтов, были руками ребёнка. Узкие плечи, впалая грудная клетка, которая поднималась и опускалась слишком быстро, слишком мелко. Под одеялом угадывались ноги — короткие, худые. Тело, в котором не было ни одного шрама от войны, ни одной мозоли от Расенгана, ни одного следа от чакры Курамы. Он помнил своё тело. Семнадцатилетнее, широкоплечее, жёсткое. Тело, которое держало на себе плащ мудреца. Тело, которое выдерживало Режим Кьюби. Тело, прошедшее Четвёртую мировую войну шиноби. А это было тело ребёнка. Двенадцатилетнего. Может быть, даже младше — по комплекции и худобе. Тишина. Долгая, звенящая тишина, в которой Наруто слышал только собственное сердце. Стук был быстрым, мелким, испуганным — детское сердце, которое билось в детской груди и понятия не имело, что за разум поселился в этой голове. — Курама. — Угу. — Это не моё тело. — На самом деле — твоё. Я чувствую — это ты. Та же душа, тот же чакра-отпечаток, хоть и едва различимый. Но... другая версия. Другое тело. Другая жизнь, которую это тело прожило. Я сам не до конца понимаю. Дай мне время — я разберусь. Или не разберусь. Но хотя бы попробую. Наруто лежал и смотрел в потолок. Трещина в правом углу. Гудение лампы. За окном — а окно было, он видел краем глаза свет и зелень — щебетали птицы. Обычные птицы, в обычный день, в обычном мире. Семнадцатилетний разум в двенадцатилетнем теле. Парень, который час назад — или вечность назад — стоял в Долине Завершения, который прошёл через войну, потерял друзей, сражался с богиней и почти вытащил лучшего друга из тьмы. Почти. Лежит в больничной палате. В чужом теле. В бинтах. Не может поднять руку. — Ладно. С этим разберёмся. Ты хоть чакру можешь дать? Подлечить немного? Рёбра хотя бы. Тишина. Наруто знал Кураму. Знал его паузы, его вздохи, его молчание. Когда Курама молчал дольше трёх секунд — новости были плохие. Когда дольше пяти — совсем плохие. Сейчас прошло семь. — Наруто. У меня нет чакры. Тишина другого рода. Не курамовская — его собственная. Наруто лежал и пытался осмыслить эти четыре слова. У меня нет чакры. У Курамы. У девятихвостого демона-лиса, чья чакра была как океан, бездонный и горячий. У существа, которое могло снести гору одним взмахом хвоста. Нет чакры. — В смысле? — В прямом, Наруто. Я — сознание. Отпечаток. Фрагмент. Называй как хочешь — суть не меняется. Я здесь, я думаю, я говорю, я слышу твои идиотские мысли. Но чакры у меня — ноль. Абсолютный, полный, окончательный ноль. — Но... — Подожди, я не закончил. Моя чакра — она существует. Она есть. Я чувствую её — далеко, приглушённо, как эхо собственного голоса из-за стены. Где-то в этой деревне. Но не во мне. И не в тебе. — В ком тогда? — Не знаю. Пока не знаю. Я чувствую только направление и расстояние, и то — размыто. Как пытаться найти источник звука под водой. За окном засмеялись дети. Звонко, безоглядно — так смеются, когда тебе десять лет, впереди лето, и самая большая проблема в жизни — это домашнее задание по метанию сюрикенов. Наруто слушал этот смех и думал, что в его мире дети так не смеялись. Не после войны. — То есть я обычный человек, — сказал он. Не спросил. Констатировал. Как констатируют диагноз, который ожидал, но на который всё равно надеялся не получить. — Кит, «обычный» — это ещё оптимистично. Ты — обычный человек со сломанными рёбрами, двумя руками в шинах и чакра-системой, которая... Как бы тебе объяснить. — Попробуй. — Представь реку. Широкую, сильную, с быстрым течением. Теперь представь, что кто-то перегородил русло камнями. Потом засыпал песком. Потом залил глиной. Потом — по высохшему дну прошёлся обвал, и сверху навалило ещё булыжников. Вот примерно так выглядят твои чакра-каналы. Не все — но достаточно, чтобы система работала процентов на двадцать от нормы. И это я ещё оптимист. — Мило. — Я старался. — Но я жив. — Жив. — И ты здесь. Курама не ответил сразу. Наруто ждал — терпеливо, спокойно, глядя в потолок с трещиной. Он не торопил. Были вещи, которые нельзя торопить. Они прошли вместе через многое. Через ненависть — настоящую, жгучую, от которой плавился воздух в его внутреннем мире. Через недоверие, через ярость, через медленное, мучительное примирение. Через войну, где Курама впервые назвал его по имени, и это было важнее любой техники. Через битву с Кагуей. Через Долину Завершения. Через смерть. И Курама был здесь. Без чакры. Без тела. Без силы. Просто — голос в голове. Ворчливый, ехидный, вечно недовольный голос, который был самым родным звуком во вселенной. — Здесь, Наруто. Никуда не денусь. Наруто закрыл глаза и улыбнулся. По-настоящему. Не улыбкой шиноби, не маской, не привычным оскалом «всё будет хорошо, даттебайо». Просто — улыбнулся. Потому что при всём дерьме, при всей боли, при всей невозможности происходящего — Курама был рядом. И это значило, что не всё потеряно. Что есть фундамент, от которого можно оттолкнуться. — Ну и отлично. Значит, будем разбираться. — Какой ты неприятный. На слова лиса Узумаки лишь тихонько усмехнулся.