Узумаки Наруто!

— Можно хотя бы день полежать? Один день. Без планов, без стратегий, без этого твоего вечного «мы справимся, надо только постараться». Просто полежать. Помолчать. Посмотреть в потолок. Ты хорошо начал — продолжай. — Полежать мы можем. Но пока лежим — я хочу понять масштаб. Что работает, что нет. Ты же сам сказал — каналы разбиты. Мне нужно знать, насколько. — Наруто... — Базовая диагностика. Прогоню чакру — самый минимум, микродозу — по основным каналам. Не технику, даже не упражнение. Просто почувствую, что открыто, а что забито. И всё. На этом — стоп. — «На этом стоп» — это ровно то, что ты сказал перед тем, как первый раз попробовал Расенсюрикен. Помнишь, чем закончилось? — Рука отнялась на трое суток. — Рука отнялась на трое суток. И ты на следующий день пошёл пробовать снова. Так что прости, если я скептически отношусь к твоим обещаниям самоконтроля. — Курама. У меня сейчас нечем сделать Расенсюрикен. У меня нечем сделать Расенган. У меня, подозреваю, нечем сделать даже нормальный Буншин. Я не собираюсь геройствовать. Мне просто нужно понять, на каком я уровне. С чем работать. Пауза. Вздох — тяжёлый, протяжный, ворчливый, знакомый до последней ноты. Так вздыхает мать, отпуская ребёнка на первый велосипед, заранее зная, что коленки будут ободраны. — Ладно. Правая ладонь. Микродоза. Чуть-чуть чакры — ровно столько, сколько нужно, чтобы почувствовать поток. И если будет больно — останавливаешься. Сразу. Без «ещё чуть-чуть», без «я почти», без «подожди секунду». Больно — стоп. Договорились? — Договорились. — Без геройства. — Без геройства. Наруто сосредоточился. И первое, что он почувствовал — пустоту. Не страшную пустоту, не пугающую. Просто — отсутствие. В своём мире, в своём теле, он привык к постоянному гулу чакры. Она была всегда — как сердцебиение, как дыхание. Его собственная, огромная, непоседливая. И поверх — чакра Курамы, горячая, тяжёлая, бесконечная. Океан поверх озера. Он привык к этому ощущению силы, которая клубилась внутри и рвалась наружу, и научился её контролировать — ну, более или менее. А здесь... здесь была лужа. Маленькая, мелкая, чуть тёплая. Чакра-резерв двенадцатилетнего мальчика, который, судя по всему, никогда не тренировал его правильно. Наруто потянулся к этой луже — и ощутил нечто вроде неловкости. Как если бы олимпийский пловец оказался в детском бассейне по щиколотку. Он направил чакру в правую ладонь. Медленно. По капле. Буквально — по капле. Поток пошёл. Не хлынул — пополз. Хромая, спотыкаясь, задевая стенки каналов, как пьяный в тёмном коридоре, который натыкается на каждый угол. Каналы были узкими, шершавыми, местами — сдавленными. Чакра продиралась через них с усилием, с трением, и Наруто чувствовал каждый миллиметр этого пути. Не больно — но неприятно. Как ходить в обуви на два размера меньше. Тенкецу в ладони откликнулись. Слабо, с задержкой, неохотно — как старый механизм, который забыли смазать. Но — живые. Работающие. — Правая рабочая. Процентов на двадцать, может двадцать пять. Каналы сужены, но проходимы. Тенкецу отзываются. — Левая. Аккуратно. Левая. Наруто повёл чакру от центра к левому плечу — нормально. К бицепсу — терпимо, хотя каналы здесь были хуже, уже, с ощутимыми «заусенцами». К локтю — и стена. Глухая, мёртвая, непроницаемая. Поток упёрся и встал, как вода перед плотиной. Наруто осторожно надавил — чуть-чуть, самую малость. Боль ударила мгновенно. Яркая, белая, ослепляющая — не из локтя, а отовсюду разом, от кончиков пальцев до позвоночника. Его скрутило так, что он прикусил губу до крови. Металлический привкус на языке. Перед глазами — белое, чистое белое, без трещины в углу, без лампы, без потолка. — Хватит! Наруто отпустил. Чакра схлынула обратно. Он лежал, тяжело дыша, и чувствовал, как по подбородку стекает тёплое. Кровь. Прокусил губу. Подождал. Тридцать секунд. Минуту. Потолок вернулся. Трещина в углу. Лампа. — Левая забита, — сказал он хрипло. — От локтя и ниже — мёртвая зона. Не просто сужение — полная закупорка. Рубцовая ткань в каналах, скорее всего. Множественные микроразрывы, которые заживали неправильно и наслаивались друг на друга. Он помолчал. — Курама. Что этот мальчик с собой делал? — Судя по тому, что я чувствую — годами прогонял чакру через неразвитую, неподготовленную систему. Без контроля, без техники, без надзора. Просто — вливал, сколько мог, и пытался что-то сделать. Каналы рвались. Их кое-как залечивали — не чинили, а именно залечивали, поверхностно, чтобы мальчик мог ходить. Он выходил из больницы и делал то же самое снова. И так — год за годом. — И никто не остановил? Не научил правильно? Курама промолчал. Этого было достаточно. — Ноги, — сказал Наруто. — Наруто. Ты только что чуть не потерял сознание. — И не потерял. Ноги — и всё. На сегодня хватит, обещаю. — Твои обещания имеют срок годности примерно три минуты. — Курама. — ...Давай. Осторожно. Правая нога — похожа на правую руку. Каналы работали, но со скрипом. Процентов двадцать пять, может тридцать. Левая — лучше, чем рука, но тоже с проблемами. Основное русло функционировало, боковые ответвления — молчали. Корпус — центральный канал — был вялым, медленным, но живым. Как река зимой, подо льдом, которая ещё течёт, но уже забыла, каково это — нестись по камням. Наруто выдохнул. Закрыл глаза. Позволил чакре успокоиться, растечься обратно, улечься. — Итого. Резерв — мизерный. На уровне плохого студента Академии, может, хуже. Правая сторона тела — двадцать-тридцать процентов. Левая рука — почти ноль, от локтя глухая стена. Левая нога — лучше, но тоже с проблемами. Центральный канал — рабочий, но медленный. Контроля нет, потому что нечем контролировать. — Поздравляю, Кит. Ты официально слабее любого выпускника Академии. Возможно, слабее некоторых первогодок. Возможно, слабее гражданских. — Зато я знаю, как победить Кагую. Осталась мелочь — научиться делать Буншин. — Ненавижу твой юмор. — Ты его обожаешь, Курама. Ты просто стесняешься это признать. — Я обожаю, когда ты затыкаешься и отдыхаешь. Это случается настолько редко, что я уже начал считать это за праздник. — Записал. Буду молчать по праздникам. Специально для тебя. — Не верю ни на секунду. В коридоре послышались шаги. Наруто замер — и это была не реакция двенадцатилетнего мальчика, не испуг и не любопытство. Это был инстинкт. Оценка. Шаги уверенные, быстрые, ровные. Женские — каблук короткий, подошва мягкая. Не шиноби. Гражданская. Медсестра. Дверь открылась. Вошла женщина средних лет — не молодая, не старая, с лицом человека, который видел слишком много больничных палат, чтобы переживать из-за ещё одной. Она посмотрела на Наруто. Без тепла, без жалости, без раздражения — с ровным, отработанным, привычным равнодушием. Так смотрят на кресло в приёмной. На фонарный столб. На что-то, что занимает место и требует минимального обслуживания. — Очнулся. Хорошо. Лежи, не двигайся. Опять тебя собираем по частям. Опять. Это слово повисло в воздухе, как запах антисептика — незаметное, будничное, привычное. Для неё — рутина. Для Наруто — информация. Значит, этот мальчик попадал сюда не впервые. Может, не во второй раз. Может, не в пятый. Медсестра проверила капельницу. Поправила одеяло — машинально, без заботы, как поправляют скатерть на столе. Записала что-то в карту. Вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. — Курама. — М? — Она сказала «опять». — Слышал. — Сколько раз этот мальчик здесь лежал? — Судя по тому, как выглядят его каналы — достаточно, чтобы медсестра перестала удивляться. — Он пытался. Снова и снова. С этими каналами, без учителя, без подсказки. Ломался — залечивался — шёл снова. И никто ему не помог. — К чему ты? — Он не сдавался, Курама. Это тело — оно слабое, да. Каналы — дрянь. Но тот, кто в нём жил до меня... Он не сдавался. — Упрямый. — Знакомое качество, да? — Чересчур знакомое, Кит. Чересчур. Наруто усмехнулся. Осторожно — чтобы рёбра не напомнили о себе. День тянулся медленно. Свет за окном менялся — утренний, яркий, бьющий по глазам, сменился мягким дневным, потом — рыжим предвечерним. Наруто лежал, слушал больницу и думал. Не о жалости к себе. Этим он перестал заниматься давно — ещё в своём мире, ещё когда сидел на качелях у Академии и смотрел, как другие дети уходят домой с родителями, которые их любили. Жалость к себе — роскошь, которую он не мог себе позволить тогда и не собирался позволять сейчас. Он думал о плане. О том, что есть и чего нет. Каналы — дрянь, но правая сторона работает. Значит, можно начать с неё. Микродозы чакры, каждый день. Не форсировать — разрабатывать. Как физиотерапевт разрабатывает сустав после перелома: мягко, настойчиво, методично. Он знал, как тренироваться. Пусть его никто толком не учил — он всему учился сам, на ходу, через боль и ошибки. Расенган за неделю. Режим мудреца за... ну, побольше. Режим Кьюби — через войну. Разница в том, что тогда у него были резервы джинчурики, регенерация, теневые клоны для ускоренного обучения, и тело, которое прощало ошибки. А теперь — ничего этого нет. Обычное тело, обычные резервы, обычный лимит на ошибки, который, судя по каналам, уже давно исчерпан. — Курама. — М? — Когда я учил Расенган — у меня ушла неделя. — С моей чакрой и Джирайей, который тебя направлял. Да. — Без всего этого — сколько? — Джирайя потратил месяц. Минато — около трёх лет. И они оба были гении. — А я не гений. — Ты — нечто другое. Не хуже, не лучше — другое. Ты берёшь не талантом, а тем, что не останавливаешься, когда любой нормальный человек давно сдался бы. Но, Наруто... Расенган — это даже не ближайшие месяцы. Тебе сначала нужно восстановить каналы до уровня, когда простой Буншин не будет отправлять тебя в обморок. Это как мечтать о вершине горы, сидя в яме. Наруто помолчал. За окном птица села на карниз — он видел только тень на стене, маленькую и подвижную. — Мне и спешить некуда. Мне двенадцать. У меня всё впереди. Как иронично. — Зачем мы здесь, Наруто? Курама спросил тихо, без обычной иронии. Серьёзно. По-настоящему. — Не знаю, — ответил Наруто. — Но собираюсь выяснить. Вечер. Принесли ужин — рис, бульон, овощи на пару. Всё безвкусное, тёплое, больничное. Наруто ел медленно, левой рукой, потому что правая болела, а левая хоть и слушалась хуже, зато не отзывалась болью при каждом движении. Никто не пришёл. Он не ждал. Он не знал, кого ждать, — он ещё ничего не знал об этом мире, об этой жизни, об этом мальчике, в чьём теле оказался. Но где-то внутри — в той части, которая была не шиноби, не воином, а просто Наруто, просто мальчиком — что-то сжалось. Палата была пустой. Тумбочка — без цветов, без открыток. Ни одного стула, придвинутого к кровати — того, на который садятся, когда приходят навестить. — Кит. — Не надо, Курама. Я в порядке. — Ты скрипишь зубами. — Это от бульона. Он чудовищный. — Наруто. — Серьёзно. Я в порядке. Мне не привыкать, помнишь? Я семнадцать лет прожил один. Одна пустая палата ничего не изменит. Курама промолчал. Не потому что не знал, что сказать, — наоборот: иногда лучшее, что можно сделать для человека, — это просто быть рядом. Без слов. Без советов. Просто — быть. Ночь опустилась на Коноху. Палата погрузилась в темноту — не абсолютную, а обычную, ночную. Полоска света из-под двери. Лунный блик на потолке. Далёкие звуки: шаги в коридоре, тихий разговор медсестёр, скрип каталки где-то этажом ниже. И — ещё что-то. Наруто почувствовал это не чакрой — чакра-сенсорика в этом теле была нулевой. Он почувствовал это чем-то другим. Инстинктом. Опытом. Тем шестым чувством, которое появляется, когда достаточно долго живёшь в мире, где тебя хотят убить: ощущение чужого взгляда. Тяжёлое, почти физическое ощущение, что кто-то смотрит. — Курама, — произнёс он одними губами, почти беззвучно. — Тоже заметил. — За окном. Кто-то есть. — Уже давно. С самого утра, может — раньше. Маскировка чакры почти идеальная. Я бы не засёк, если бы не сидел у тебя в голове и не смотрел на мир через твои ощущения. Обычный сенсор — не обнаружил бы. — Кто? — Не знаю. Уровень маскировки — очень высокий. Оперативник. АНБУ, скорее всего. Или кто-то сопоставимого уровня. — Охраняют или сторожат? — Хороший вопрос, Кит. Очень хороший вопрос. Наруто не повернул головы к окну. Не напрягся. Не изменил дыхание. Пять лет жизни шиноби — нет, вся его жизнь, с самого детства, когда он учился прятать слёзы и улыбаться, когда хотелось кричать — научили его главному: не показывай. Не показывай, что заметил. Не показывай, что знаешь. Не показывай ничего, пока не будешь готов. Улыбайся. Будь дурачком. Пусть недооценивают. Он лежал, глядя в потолок, и в его голове крутились шестерёнки. Кто? Зачем? Почему за двенадцатилетним мальчиком, которого считают бесталанным неудачником, следит АНБУ? Или это связано не с мальчиком, а с чем-то другим? Слишком мало данных. Слишком много вопросов. И он лежит в гипсе и бинтах, в чужом теле, в чужом мире, без чакры, без информации, без единого союзника, кроме голоса в голове. — Ладно, — сказал он тихо, одними губами. — Ладно. Значит, план такой. Лежим. Лечимся. Собираем информацию. Не привлекаем внимания. Когда тело позволит — начинаем восстановление каналов. Тихо, аккуратно, методично. — Без геройства? — Без геройства. — Узумаки Наруто, без геройства. Я бы заплакал, если бы мог. — Курама. Я семнадцатилетний шиноби в теле двенадцатилетнего ребёнка, без чакры, без силы, в мире, о котором не знаю ничего. За окном АНБУ, в коридоре медсестра, которая смотрит на меня как на пустое место, и ни одна живая душа не зашла узнать, жив ли я. Геройство мне сейчас не по карману. — Это было на удивление зрело. Ты заболел? — Не привыкай. — И не собирался. Тишина. Мягкая, ночная, почти уютная. Луна сдвинулась — блик на потолке переполз левее. Где-то далеко лаяла собака. — Курама. — М? — Спасибо, что ты здесь. Пауза. Короткая. — Спокойной ночи, Кит. — Спокойной ночи, Курама. Наруто закрыл глаза. Тело болело. Мир был чужим. Всё было неизвестно и непонятно. Но Курама был рядом. И у них был план — пусть дерьмовый, пусть на коленке, пусть из одного пункта «разобраться». Но план. Остальное — завтра. Тень за окном не сдвинулась. АНБУ стоял. Наблюдал. И в своей тонкой, аккуратной записной книжке, невидимой в темноте, поставил короткую отметку: «Субъект проснулся. Поведение — нетипичное. Рекомендую продолжить наблюдение». А Наруто спал. Впервые за очень, очень долгое время — спокойно.