Узумаки Наруто!

На пятый день в больнице Наруто научился двум вещам. Первая — терпение. Настоящее, не то, которое он изображал перед учителями в Академии, и не то, с которым ждал, пока Джирайя допьёт сакэ и начнёт наконец тренировку. Терпение человека, который лежит в кровати, не может пошевелиться без боли и единственным доступным оружием имеет голову. Вторая — считать трещины на потолке. Их было семнадцать. Одна — большая, в правом углу, похожая на молнию. Остальные — мелкие, разбегающиеся от неё, как притоки от реки. Наруто знал каждую. За пять дней потолок стал его лучшим другом после Курамы. — Курама. — Если ты ещё раз скажешь, что хочешь встать и пойти гулять, я буду молчать следующие двенадцать часов. — Я не собирался... — Ты собирался. Ты каждое утро собираешься. У тебя лицо дёргается, когда ты об этом думаешь. Я уже выучил расписание. — Ладно, ладно. Не пойду гулять. Сегодня. — «Сегодня» — опять это слово. Наруто усмехнулся. Рёбра ответили привычной болью — но уже не острой, а ноющей, притупившейся. Прогресс. Шины на руках стали легче — или он привык. Левая рука по-прежнему почти не слушалась, но правая уже позволяла листать страницы, держать стакан и даже писать. Правда, криво и медленно, но это был прогресс! Учебник истории он дочитал вчера. Учебник теории чакры — позавчера. Сборник сказок — на удивление, оказался полезным: в народных легендах Страны Огня он нашёл упоминания о событиях, которые в учебниках были сглажены или опущены. Формирование кланов, старые конфликты, география. Мелочи, но мелочи складывались в картину. За пять дней Наруто составил в голове — с Курамой, конечно, потому что в одиночку это было бы вдвое дольше — рабочую модель этого мира. Неполную, с дырами, с вопросительными знаками. Но рабочую. — Кит. Кто-то идёт. Наруто услышал раньше, чем Курама договорил. Шаги в коридоре — лёгкие, быстрые, энергичные. Знакомые. Нет. Не знакомые. Он никогда не слышал этих шагов. Он мечтал их услышать семнадцать лет — но никогда не слышал. Дверь открылась. И мир остановился. Она стояла в дверном проёме — Узумаки Кушина. Живая. Настоящая. С рыжими волосами, которые падали на плечи, с фиолетовыми глазами, которые улыбались раньше, чем губы, с лицом, которое Наруто видел только на фотографии в своей старой квартире — потёртой, выцветшей фотографии, которую он хранил как самую дорогую вещь в мире. Мама. У Наруто перехватило горло. Просто — сжалось, и всё. Он не мог вдохнуть. Не мог выдохнуть. Не мог моргнуть. Он смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри — что-то огромное, тяжёлое, запертое на семнадцать лет — рвётся наружу. Он видел её один раз. Внутри печати, когда Курама попытался вырваться. Она обняла его тогда, и он плакал, и она плакала, и у них было так мало времени. Минуты. Жалкие минуты на всю жизнь. А сейчас она стояла в двери с пакетом еды в руке и улыбалась. — Привет! Как ты себя чувствуешь? Голос. Её голос. Живой, тёплый, звонкий. Не призрак, не воспоминание, не чакра-отпечаток внутри печати. Живой человек. — Наруто. Дыши. Он вдохнул. Заставил себя — вдохнуть, выдохнуть, вдохнуть. Заставил лицо расслабиться. Заставил губы улыбнуться. Привычная улыбка, та самая, которую этот мальчик, наверное, носил всю жизнь. — Привет, мам. Лучше. Спасибо, что пришла. Голос не дрожал. Почти не дрожал. Наруто надеялся, что «почти» можно списать на больное горло. Кушина вошла, села на стул у кровати — единственный стул, который наконец появился в палате, видимо, специально для посещений. Поставила пакет на тумбочку. Наруто чувствовал запах — домашняя еда. Рис, и какое-то мясо. Запах маминой кухни, которой у него никогда не было. Не плакать. Не плакать. Не плакать. — Кит... Курама произнёс это тихо. Без сарказма, без ворчливости. Это было напоминание: я здесь, ты не один. — Я принесла тебе покушать, — Кушина открыла пакет, начала выкладывать контейнеры. Руки — ловкие, быстрые, мамины руки. — Больничная еда — это же ужас, я помню, когда я лежала после... ну, неважно. В общем, вот рис, вот курица, вот онигири с тунцом — ты же любишь с тунцом, да? Наруто понятия не имел, любит ли этот мальчик онигири с тунцом. Но он кивнул, потому что его мама принесла ему еду. Теперь он любит онигири с тунцом. — Спасибо, мам. Кушина улыбнулась. Протянула руку, погладила его по голове — осторожно, мягко, стараясь не задеть бинты. Её пальцы были тёплыми. Наруто закрыл глаза на секунду — всего на секунду — и позволил себе это почувствовать. Материнское прикосновение. Первое в его жизни. Настоящее. — Наруто. Ты в порядке? Он не ответил Кураме. Не мог. Если бы открыл внутренний рот — лис бы услышал, как трещит то самое, запертое на семнадцать лет. Как трещит и не ломается, потому что Наруто не позволяет. Лис бы понял, как у мальчика дрожит нижняя губа. Одно слово или даже мысль, и он расплачется прямо здесь. Но он знал одно. То, что важно знать, но тяжело принять. Это не его мама. Это мама того мальчика, который жил в этом теле. Мама, которая забыла о нём. Мама, которая пришла на пятый день. Мама, которая гладит по голове и не знает, что её сын умер на тренировочном поле, а вместо него лежит семнадцатилетний шиноби из другого мира, который отдал бы всё на свете за то, чтобы этот момент длился вечно. Наруто открыл глаза. Улыбнулся. — Мам, а что на работе? Папа занят? Простой вопрос. — Папа? — Кушина вздохнула, но с улыбкой. — Как всегда, малыш. Совещания, документы, делегации. Ты же знаешь. — Из Суны, да? Я слышал, медсёстры говорили. — Угу. Казекаге прислал послов, обсуждают новый торговый договор. Папа уже вторую неделю допоздна. Наруто отметил: Казекаге. Суна. Дипломатические отношения. Мирные, торговые. Не конфликт — сотрудничество. — А мам... а в деревне всё хорошо? Ничего не случилось, пока я тут лежу? Кушина засмеялась. Негромко, тепло. — А что должно случиться? Всё как обычно, солнце. Хотя нет — Микото-сан вчера затеяла ремонт в полицейском участке, и Фугаку-сан ходит мрачнее тучи, потому что ему пришлось перенести кабинет в подсобку. Она говорила легко, как говорят с ребёнком — не задумываясь, не фильтруя. Потому что он ребёнок. Потому что он не опасен. Потому что — зачем следить за языком перед двенадцатилетним сыном, который лежит в кровати и не может поднять руку? Наруто слушал и впитывал. Каждое имя, каждая деталь — кусочек мозаики. Микото и Фугаку — вместе, клан стабилен. Полиция Учиха — работает нормально, если главная проблема — ремонт. Пустяк. И при этом — при этом, чёрт возьми — он слушал мамин голос. Просто слушал. Как она смеётся, как произносит слова, как вздыхает между фразами. Он запоминал не только информацию — он запоминал её. Каждую интонацию, каждый жест, каждую морщинку у глаз, когда она улыбалась. Потому что он не знал, когда она придёт снова. — Мам. — Да, малыш? — А Мито как? В Академии? Кушина просияла. Мгновенно — как лампочку включили. Глаза загорелись, плечи расправились, улыбка стала шире. И Наруто увидел это так ясно, так больно, что едва удержал лицо. — О, Мито — молодец! Она так выросла за последние месяцы. Мы с ней работаем над фуиндзюцу, и представляешь — она уже освоила базовые элементы! С первой попытки! Ирука говорит, что она лучшая в классе наравне с Саске. Я так горжусь ей. Она говорила о Мито — и светилась. Каждое слово — пропитано гордостью, восторгом, любовью. Настоящей, безусловной, огромной любовью, от которой хотелось одновременно улыбаться и выть. Наруто улыбался. — Это здорово, мам. Она классная. — Правда? Ты правда так думаешь? — Кушина посмотрела на него с каким-то... удивлением? Облегчением? — Я рада, малыш. Я рада, что ты так говоришь. Она рада. Она рада, что он не ревнует. Что не обижается. Что не кричит: «А я? А как же я? Почему ты не гордишься мной?» И Наруто понял — этот мальчик, тот, который жил здесь до него, — он, наверное, ревновал. Обижался. Может быть, даже кричал. И мама научилась бояться этого разговора. Научилась обходить его, как обходят минное поле. Аккуратно, на цыпочках, с улыбкой. — Кит. Ты делаешь это лицо. — Какое лицо? — То, от которого мне хочется тебя обнять. А я не могу. Поэтому прекрати. Наруто чуть не рассмеялся. Сдержался — потому что смех отозвался бы в рёбрах, и потому что мама бы не поняла, над чем он смеётся. — Мам, а папа зайдёт? — Конечно. Он обещал. Сегодня вечером или завтра. Точно зайдёт. Она посмотрела на часы. Быстро, мельком — но Наруто заметил. Конечно, заметил. У неё тренировка с Мито через час. Или миссия. Или что-то ещё, что важнее, чем палата номер двенадцать. Не со зла. Наруто это понимал. Видел. Чувствовал. Кушина любила этого мальчика — он видел это в её глазах, в прикосновении, в том, как она погладила его по голове. Любила. Но эта любовь была... рассеянной. Как свет, который проходит через матовое стекло: тёплый, но размытый. Она любила его — но не знала, что с ним делать. Не знала, как помочь, как говорить, как быть рядом. И за годы незнания привыкла просто... не быть рядом. Кушина встала. Поправила контейнеры на тумбочке. Наклонилась, поцеловала его в лоб — губы тёплые, запах её волос — что-то цветочное, нежное. — Поправляйся. Кушай. Я приду ещё. — Спасибо, мам. Она ушла. Шаги в коридоре — быстрые, лёгкие, удаляющиеся. Тише. Тише. Тишина.

***

Наруто лежал и смотрел на закрытую дверь. На контейнеры с едой. На стул, на котором она сидела. — Наруто. — Я в порядке. — Нет. — Я в порядке. — Ты не в порядке. И это нормально. Ты мечтал о ней семнадцать лет. Ты видел её один раз — в печати, на несколько минут. И сейчас она была здесь, живая, настоящая. Она принесла тебе еду и погладила по голове. И ушла через двадцать минут. Тишина. — Ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь. Наруто закрыл глаза. Потолок исчез. Трещины исчезли. Остался только запах маминой еды и фантомное тепло на лбу, где были её губы. — Она пахнет цветами, — сказал он тихо. — Я не знал. Я всегда пытался представить, как она пахнет. Придумывал разные варианты. Курама молчал. Просто молчал, и в этом молчании было больше поддержки, чем в тысяче слов. — Она красивая, — продолжил Наруто. — Красивее, чем на фотографии. И голос... Я думал, что запомнил её голос из печати. — Мальчик дрожал. — Оказывается — нет. Оказывается, живой голос — совсем другой. — Наруто... — Двадцать минут. Она была здесь двадцать минут. — Слезы наполнялись на глазах. — Она придёт ещё. — Может быть. А может — через неделю. Или когда я снова сломаюсь. Или когда кто-то ей напомнит, — было больно. Пауза. Долгая мучительная пауза. С переменными всхлипами и тяжелыми вздохами. — Но знаешь, что? — Голубые глаза, остекленевшие, разбились. — Это всё равно больше, чем ноль. В моём мире у меня было ноль минут с живой мамой. А здесь — двадцать. Так что... спасибо. Курама долго молчал. Потом: — Ты невозможный человек. — Это комплимент? — Это факт. Ешь свои онигири. Они остынут. Наруто потянулся к контейнеру. Правой рукой — больно. Открыл крышку. Онигири с тунцом. Первый кусок — и он замер, потому что это было вкусно. Не «нормально», не «сойдёт» — вкусно. По-настоящему. Рис идеальный, рыба свежая, нори хрустящая. Еда, приготовленная с любовью. С той самой рассеянной, размытой, но настоящей любовью. Наруто ел и молчал. И Курама молчал. И это была хорошая тишина.

***

Вечером пришёл отец. Наруто услышал его раньше, чем увидел. Шаги — другие. Не как у мамы. Тяжелее, размереннее, с лёгкой паузой перед дверью. Человек, который остановился, собрался с мыслями — и вошёл. Намикадзе Минато. Четвёртый Хокаге. Жёлтая Молния. Человек, которого Наруто видел трижды в жизни: один раз — в печати, как чакра-отпечаток, заложенный на случай, если Курама вырвется. Второй раз — когда Эдо Тенсей призвал его на войну, и они сражались бок о бок, и Минато улыбался, и говорил, что гордится. Третий — сейчас. Живой. В дверях палаты. В белом плаще Хокаге поверх стандартной формы. Светлые волосы — растрёпанные, как будто он снимал шляпу Хокаге и не причёсывался. Голубые глаза — его глаза, наруто-глаза, те самые, что смотрели на него из зеркала всю жизнь. — Привет, Наруто. Голос — мягкий, спокойный. Голос человека, который привык говорить с толпами, с генералами, с даймё, — и не знает, как говорить с собственным сыном. Наруто сглотнул. Он думал, что будет готов. После мамы — думал, что уже привык, что шок прошёл, что он справится. Не справился. Увидел отца — живого, настоящего, в трёх шагах от кровати — и внутри снова всё сжалось. Минато на войне кричал: «Наруто! Я горжусь тобой!» — и это были последние слова, которые он слышал от отца, прежде чем Эдо Тенсей развеялся. А этот Минато стоял в дверях и не знал, куда деть руки. — Привет, пап. Минато подошёл. Сел на стул — тот самый, на котором утром сидела мама. Положил руку на край кровати — не на Наруто, не на плечо, не на голову. На край кровати. Осторожно, как будто боялся сделать что-то не так. — Как ты? Врачи говорят, идёшь на поправку. — Угу. Уже лучше. Правая рука почти работает. — Хорошо. Это хорошо. Тишина. Минато смотрел на сына. Наруто смотрел на отца. Между ними — полтора метра и целая жизнь. — Пап, я... — Наруто, послушай, — Минато заговорил быстрее, как будто боялся, что если остановится — не сможет продолжить. — Я знаю, что ты хочешь стать шиноби. Я знаю, что ты тренируешься. И я... я не хочу, чтобы ты думал, что я против. Я не против. Но мне... мне тяжело видеть, как ты себя калечишь. Каждый раз, когда мне звонят из больницы... Он замолчал. Потёр переносицу — жест усталого человека, который делает это по привычке. — Тебе звонят из больницы? — спросил Наруто тихо. — Каждый раз, — ответил Минато. — Каждый раз, Наруто. И в его голосе — в голосе Четвёртого Хокаге, сильнейшего шиноби деревни, человека, который мог телепортироваться через полконтинента за мгновение — была беспомощность. Настоящая, неподдельная беспомощность отца, который не знает, как помочь своему ребёнку. Наруто смотрел на него и видел то, чего не видел мальчик, живший здесь до него. Мальчик видел отца, которому нет до него дела. А Наруто видел человека, который любит, — но не умеет эту любовь выразить. Который прячется за работой, потому что работу он понимает, а сына — нет. Который звонит в больницу, узнаёт, что всё в порядке, выдыхает — и возвращается к документам. Потому что документы не смотрят на него глазами, в которых читается «почему ты не помогаешь мне?». — Кит. Он боится. Наруто знал. Видел. — Пап. Я буду аккуратнее. Обещаю. Минато посмотрел на него. Внимательно. Как будто искал что-то в его лице — и не мог найти. — Ты... ты сегодня какой-то другой. Наруто чуть не вздрогнул. Внутренне — напрягся. Маска, маска, держи маску. — Другой? — Не знаю. Спокойнее, что ли. Обычно ты... — Минато замялся. — Обычно ты расстраиваешься. Когда попадаешь сюда. А сейчас — нет. Наруто улыбнулся. Тихо, робко — как должен улыбаться двенадцатилетний мальчик, которому неловко. — Может, просто привык, — сказал он, улыбнувшись. — Я тут уж частый гость. Минато кивнул. Принял. Но Наруто заметил — в его глазах мелькнуло что-то. Не подозрение. Скорее — удивление. Лёгкое, мимолётное. Искра, которая вспыхнула и погасла. Жёлтая Молния Конохи. Гений среди гениев. Человек, который создал Хираишин, просчитав тысячи переменных. Он был не глуп. Он мог заметить. Но он — отец. А отцы видят то, что хотят видеть. И Минато хотел видеть сына, которому стало лучше. Так что — увидел. — Пап, — сказал Наруто. — А как на работе? Суна? И Минато заговорил. Ему было легче говорить о работе, чем о сыне. Наруто понимал. Не осуждал. Слушал. Это лучше в миллион раз, чем если бы он смотрел на картину или очередной рассказ про тысячу смертей на территории Ивы, от какого-то шиноби. Минато рассказывал о делегации из Суны, о торговом договоре, о Казекаге Расе — строгом, но разумном. О том, что отношения между деревнями сейчас лучше, чем когда-либо, что уже три года не было серьёзных конфликтов, что система миссий работает стабильно. Наруто слушал и запоминал. Казекаге Раса — в его мире был мёртв, убит Орочимару перед экзаменом чунинов. Здесь, он жив. Пока что. Наруто знал, что Раса отец Гаары. Узумаки надеялся, что в этом мире мальчику не пришлось страдать все детство. Он, правда, надеялся… Наруто слушал внимательно. Но не только информацию. Он слушал отца. Голос, ритм речи, паузы. Минато рассказывал, и постепенно расслаблялся — плечи опускались, руки переставали нервно теребить край плаща, голос становился живее. Ему было комфортно говорить о работе. Здесь он знал, что делать. Здесь он был Хокаге — уверенным, компетентным, на своём месте. Наруто задавал вопросы. Простые, «детские» — но каждый раскрывал новый кусочек карты. О деревнях, о союзах, о политике. Минато отвечал, не задумываясь, потому что — ну что двенадцатилетний поймёт в геополитике? Мальчик просто интересуется папиной работой. Это мило. Это нормально. А Наруто складывал. Факт за фактом, деталь за деталью. Суна — союзник. Кири — нейтральна, но открыта к контакту (Минато упомянул «переговоры с Мидзукаге» вскользь, но Наруто зацепился). Кумо — настороженная, почти враждебная. Ива — самая холодная из Пяти Великих, старые обиды после Третьей мировой. — А Отогакуре? — спросил Наруто, стараясь, чтобы вопрос звучал максимально по-детски. — Нам в Академии рассказывали, что есть ещё деревни, помимо Великих Пяти... — Отогакуре? — Минато нахмурился. — Не слышал о такой. Где ты... — А, может, я путаю. Извини, пап. — Ничего. Есть много мелких деревень — Трава, Водопад, Дождь. Может, ты про одну из них? — Наверное… — Чуть не подставился. Нет Отогакуре. Деревни Звука не существует. Что означает — Орочимару её не создавал. Что означает — Орочимару либо не покидал Коноху, либо ушёл, но в другом направлении, либо... мёртв. Или ещё не покинул. Минато посидел ещё десять минут. Рассказал какую-то историю про Кушину  и Наруто рассмеялся, и в этот раз рёбра почти не болели, и смех был настоящим. Потом отец встал. Положил руку на плечо — тяжёлую, тёплую. — Поправляйся, сын. Если тебе что-то нужно — скажи. Я... — он запнулся. — Я буду стараться заходить чаще. — Спасибо, пап. Минато кивнул. Направился к двери. Наруто смотрел ему в спину — белый плащ, светлые волосы, прямые плечи. Хокаге. Его отец. — Пап. Минато обернулся. — Я рад, что ты зашёл. Минато моргнул. Открыл рот — закрыл. Потом улыбнулся. Не дежурной улыбкой Хокаге, а настоящей, человеческой, от которой морщинки собрались у глаз. — Я тоже рад, Наруто. Дверь закрылась. Наруто лежал и смотрел на дверь. Долго. Минуту. Две. — Кит. — Дай мне минуту, Курама. — Бери сколько нужно. Наруто закрыл глаза. Вдохнул — глубоко, до боли в рёбрах, плевать на боль. Выдохнул. Ещё раз. Ещё. Они были здесь. Оба. Живые. Мама пахла цветами и принесла онигири. Папа положил руку на плечо и улыбнулся. Они не идеальные. Они забывают, они опаздывают, они не знают, как с ним говорить. Они — живые, настоящие, сломанные, неуклюжие, занятые, виноватые. Они — есть. В его мире их не было. Были отпечатки чакры, были минуты внутри печати, были последние слова на поле боя. А здесь — они есть. Они дышат, ходят, смеются, вздыхают, смотрят на часы и обещают прийти ещё. Наруто открыл глаза. Потолок. Трещина. — Курама. — М? — Я не буду ими манипулировать. Я... Я собираю информацию. Я строю карту мира. Я делаю то, что должен делать, чтобы выжить. Но я не буду использовать их. Не их. Не маму и папу. — Я не просил тебя об этом, Наруто. — Я знаю. Я говорю себе. Пауза. — Ты хороший человек, Кит. Невыносимый, упрямый, временами идиот. Но хороший. — Спасибо, Курама. — Не за что. Это факт, а не комплимент. — Для тебя — огромный прогресс. — Не привыкай. Наруто усмехнулся. Потянулся к контейнеру с онигири. Доел последний — с тунцом. Вкусный.

***

Ночь. Тишина. Полоска лунного света на потолке. Наруто лежал и систематизировал всё, что узнал за день. Факты — на одну полку. Эмоции — на другую. Он не мог их смешивать. Не имел права. Эмоции подождут — у них будет время. Много времени. Факты: мама — джинчурики, подтверждено косвенно. Папа — Хокаге, отношения с другими деревнями стабильные. Казекаге Раса жив. Отогакуре не существует — Орочимару не создавал Деревню Звука. Клан Учиха — цел, стабилен. Три года без конфликтов. Вопросы: Орочимару — где? Акацуки — существуют ли? Обито — жив или мёртв? Мадара — что с ним? Джирайя — где? Цунаде — где? — Курама. АНБУ за окном — на месте? — На месте. Тот же. Пятый день подряд. — Пятый день. Один и тот же оперативник, без ротации, персональное наблюдение за мальчиком в больнице. Кто-то считает меня достаточно важным для этого. — Или достаточно подозрительным. — Или и то, и другое. Но я пять дней лежу в кровати и ем онигири. Что подозрительного? — Ну, если он слышал, как ты ночами гоняешь чакру по каналам... — Он бы не засёк. Я работаю с микродозами, на уровне фонового шума. Чтобы это заметить, нужен Хьюга с Бьякуганом или сенсор уровня... — Уровня АНБУ? Наруто замолчал. — Вот именно, Кит. Будь осторожнее. — Буду. Наруто закрыл глаза. Ночная реабилитация — по расписанию. Правая рука — микродозы, десять минут. Левая — не прогонять, только «постучаться» к стене у локтя. Тихо, мягко. Показать каналам, что кто-то здесь. Медленно. Мучительно медленно.