Там, где начинается небо

Во дни, коих летописи не сохранили, на краю бесплодных земель, где ветры воют меж скалами, стояла обитель каменная. Не было к ней дороги широкой — лишь тропа узкая, извилистая, что вилась меж сухих трав и серых утёсов. Путники обходили те места стороной, а те немногие, что видели стены монастырские, редко возвращались, дабы поведать о нём. Стены те были высоки и глухи, будто воздвигнуты не руками человеческими, но самой скалой рождены. Ворота тяжкие, окованные железом, скрипели всякий раз, как их отворяли, и звук тот долго ещё блуждал меж башен, словно стон древний. В ночь беззвёздную, когда ветер нёс с собой пыль и холод, был у тех врат найден младенец. Он лежал в свёртке из грубой ткани, что уже напиталась сыростью. Плакал он громко, неистово, будто сам воздух противился его дыханию. Ни записки, ни знака родового не было при нём. Лишь крик. Привратник, услыхав плач, позвал старших братьев. Те вышли с факелами и долго стояли, взирая на дитя, словно ожидали знамения. И сказал тогда настоятель, муж преклонных лет с очами холодными: — Не без воли Небесных Сил явилось сие дитя к вратам нашим. Примем его. И взрастим в страхе Господнем, да станет он сосудом праведности. Так был спасён младенец от смерти телесной. И началось его медленное умерщвление душевное. Имя ему дали Крейг. Не знал он, кто породил его. Не слышал никогда материнского пения. Камень стал ему опорой, псалмы — первым языком, а строгий окрик — ответом на всякий плач. С малых лет учили его не тянуть руки к свету, но склонять главу. Коли падал он — не поднимали его тотчас, но говорили: — Встань сам, дабы не возлюбил слабости. Коли задавал вопрос — отвечали укором: — Сомнение есть трещина, через коей входит скверна. Когда ему минуло семь лет, был он впервые низведён в подземелье за «грех непокорности»: осмелился он, утомлённый долгой молитвой, опустить колени прежде дозволенного. Подземелье то находилось глубоко под главным храмом. Ступени вели вниз, во тьму густую и влажную. Стены сочились водой, а воздух был тяжёл и недвижим. Там оставили его на трое суток. Без хлеба. Без воды. Без света. Сначала он плакал. Звал. Стучал в дверь ладонями, пока кожа не содралась. Потом голос его осип, а слёзы иссякли. Во мраке он научился слышать собственное сердце. Научился бояться не криков, а тишины. Когда его вывели оттуда, он уже не спрашивал «почему». Он понял. Кто склоняется — живёт. Кто сопротивляется — исчезает. С тех пор Крейг стал внимателен к каждому движению, к каждому слову старших. Он изучал их лица, запоминал, что вызывает одобрение, а что — гнев. Он учился быть тем, кем от него желали видеть. Годы текли. Отрок стал юношей. Плечи его окрепли от тяжких трудов: он носил воду из далёкого колодца, рубил дрова, переписывал священные книги до ломоты в пальцах. Взгляд его стал ровен и холоден. Он редко улыбался, а когда улыбался — то едва заметно, будто опасался, что излишняя радость будет сочтена за праздность. Настоятель часто ставил его впереди прочих. — Смотрите на него, — говорил он младшим. — В нём нет сомнения. Но в том они ошибались. Ибо сомнение жило в нём, как скрытый огонь под золой. Каждой ночью, когда братья отходили ко сну, Крейг поднимался с ложа своего. Подходил к узкому оконцу, через коё видна была лишь полоска неба. Преклонял колени на холодном полу. И шептал: — Господи… ежели воля Твоя в том, дабы служил я стенам сим — укрепи сердце моё. Но ежели есть иной путь… яви мне его. Он не смел просить прямо о бегстве. Он лишь просил знамения. --- В той же обители росла дева, по имени Трейси. Её нашли не у врат, но привели родители, жаждущие «очищения рода». Оставили её на попечение монастыря, дабы, как гласили они, «душа её не коснулась скверны мира». С малых лет внушали им обоим, что судьбы их переплетены. — Вы станете союзом, — говорили старцы. — Продолжите род, дабы обитель сия не канула в забвение. Трейси была тиха и покорна. Лик её был мягок, волосы светлы, а взор — исполнен ожидания. Она взирала на Крейга с доверием, с надеждой, что однажды станет ему ближе всех. Но сердце его оставалось недвижимо. Не было в нём ненависти к ней. Не было презрения. Была пустота. А пустота, казалось ему, безопаснее чувства. --- Так текли дни однообразные, подобные каплям воды, что медленно точат камень. До того утра. В утро то, когда братья стояли на молитве и псалом гулко отражался от сводов, врата зала отворились. Скрип их был резок, непривычен. Ветер ворвался внутрь, взметнув пламя свечей. И на пороге предстал юноша. Волосы его были цвета пшеницы спелой, растрёпаны и живы, словно не знали тяжести рук строгих. Очи — зелены и светлы, как трава весенняя, что редко росла в тех суровых краях. Дыхание его было поспешно, а взор — тревожен. Первой вскрикнула Трейси. — Ангел… Шёпот пробежал меж молящихся. Настоятель приблизился к незнакомцу. — Кто ты, чадо? И как дерзнул войти в место сие? Юноша вздрогнул. — Я… имя моё Твик. Не ведал я, куда шёл. Заблудился. Лес, тропа… потом стены. Я не ангел, клянусь. Я просто… просто искал дорогу. Голос его дрожал, но в нём звучала искренность, чуждая стенам сим. И в тот миг, когда Крейг впервые узрел его лик, сердце его, давно приученное к ровности, сбилось. Не громко. Но ощутимо. Словно в каменной груди треснула едва заметная трещина. Настоятель, после долгого молчания, произнёс: — Коли Промысл привёл тебя к нам, значит, не случайно. Останешься. Обитель нуждается в душах, что ещё не осквернены. И, обратившись к Крейгу: — Ты будешь наставником ему. Юноша склонил главу. — Да будет так. Но внутри него родилось чувство, коему не находил он имени. Не страх. Не гнев. Не долг. Нечто иное. И в ту ночь, стоя на коленях, он впервые не смог завершить молитву, ибо всякий раз пред внутренним взором вставал лик зеленоглазый. А за стеной тонкой Твик лежал без сна и думал: — Отчего среди всех этих людей лишь рядом с ним мне не холодно?