Там, где начинается небо

С того утра, как Твик переступил порог обители, жизнь монастырская внешне осталась неизменной, но внутрь её, словно холодный ветер в щель стены, проникло нечто беспокойное. Колокол по-прежнему бил до рассвета. Братья поднимались в тишине. Свечи зажигались от единого огня. Псалмы тянулись долгими, низкими голосами, сливаясь в гул, похожий на дыхание самой скалы. Но среди этого ровного течения появился сбой. Имя тому сбою было — Твик. Он не умел двигаться бесшумно. Его шаги были поспешны, он часто спотыкался о край рясы, ронял деревянные чаши, путался в словах молитв. Когда братья склоняли головы — он оглядывался. Когда они молчали — он дышал слишком громко. Крейг замечал всё. Как наставник, он обязан был следить за новоприбывшим. Но внимание его выходило за пределы долга. Он замечал, как свет из узкого окна ложится на волосы Твика, делая их почти золотыми. Как тот морщит нос, когда запах ладана становится слишком густым. Как тревожно подрагивают его пальцы, когда настоятель задерживает на нём взгляд дольше обычного. Однажды, во время переписывания священного текста, Твик тихо прошептал: — Здесь всегда так… тяжело? Перо Крейга не остановилось. — Здесь так, как должно быть. — Но почему мне кажется, будто стены смотрят? Крейг поднял глаза. — Потому что они действительно смотрят. Твик сглотнул. — Ты… ты не боишься? Ответ не последовал сразу. — Я научился не показывать страх. — Это не одно и то же. Эти слова, простые и негромкие, отозвались внутри Крейга сильнее, чем строгие проповеди настоятеля. Он долго смотрел на чернила, впитывающиеся в пергамент. — Здесь многое не одно и то же, — тихо сказал он. --- В последующие дни настоятель всё чаще наблюдал за ними. Он был человеком проницательным. Старость не лишила его ясности взора. Он видел, что Твик тянется к Крейгу — невольно, будто ищет опоры. И видел, что Крейг не отталкивает его. Однажды вечером настоятель призвал Крейга к себе. Келья его была освещена одной лампадой. Тени ложились на стены неровно, придавая лицу старца ещё большую суровость. — Ты привязался к нему, — произнёс он без предисловий. Крейг опустил взгляд. — Я исполняю долг наставника. — Не лги мне. Слова прозвучали негромко, но тяжело. — Привязанность есть начало слабости. А слабость — начало падения. Крейг молчал. — Ты предназначен для большего, нежели быть поводырём заблудшей души. Ты станешь моим преемником. В тебе не должно быть трещин. Слово это — трещин — зазвучало в голове Крейга глухо и долго. Когда он покинул келью настоятеля, ночь уже опустилась на монастырь. И он понял, что трещина уже есть. --- Трейси тоже наблюдала. Она видела, как Твик смотрит на Крейга — не как ученик на наставника, но иначе. Видела, как взгляд его задерживается, как он ищет встречи случайной, как радуется едва заметной улыбке. И в сердце её закрадывалось беспокойство. Однажды она подошла к Крейгу в саду, где редкие травы пробивались меж камней. — Ты изменился, — сказала она тихо. — Нет. — Раньше ты смотрел сквозь людей. Теперь — смотришь на него. Крейг не ответил. — Ты помнишь, что нам предначертано? — продолжила она. — Помню. — Тогда не забывай. Он ушёл, не оглянувшись. Но слова её, как и слова настоятеля, усилили внутреннюю бурю. --- Тем временем Твик начал задавать иные вопросы. — Почему ты никогда не улыбаешься по-настоящему? — Потому что нет причины. — Я могу стать причиной? Эти слова были сказаны внезапно, без лукавства, с той искренностью, что ранит сильнее хитрости. Крейг резко отвернулся. — Не говори так. — Почему? Это грех — хотеть, чтобы кто-то улыбался? Молчание. Твик сделал шаг ближе. — Когда ты рядом, мне легче дышать. Здесь… здесь всё давит. А ты — нет. Сердце Крейга билось слишком громко. — Прекрати. — Я не понимаю, что делаю не так. — Ты делаешь слишком много. Твик замер. В глазах его мелькнула обида. — Я просто… чувствую. И это слово — чувствую — прозвучало как запретное. --- В ту ночь Крейг молился дольше обычного. — Господи… избавь меня от искушения. Отведи от меня помыслы скверные. Не попусти мне пасть. Но, сколько бы он ни склонял голову, перед внутренним взором вставал образ — зелёные глаза, полные тревоги и тепла. Он начал избегать Твика. Говорил холоднее. Держался дальше. Наказывал строже за малые проступки, будто желал воздвигнуть между ними стену ещё крепче монастырской. Твик же страдал молча. Он стал тише. Реже задавал вопросы. Но взгляд его не изменился. И однажды, когда в коридоре не было никого, он схватил Крейга за рукав. — Скажи мне правду. — Отпусти. — Ты ненавидишь меня? Крейг посмотрел на него. Долго. — Нет. — Тогда почему ты смотришь так, будто я — твой враг? Ответ рвался наружу. Но слова, вбитые годами — «грех», «падение», «скверна» — сжимали горло. — Потому что ты опасен. — Чем? Тишина. — Тем, что заставляешь меня сомневаться. Твик медленно опустил руку. — В чём? — Во всём. Эти слова повисли в воздухе. И в тот миг оба поняли: граница уже пересечена, хотя ни одно запретное признание ещё не было произнесено. --- Наблюдали за ними не только стены. Трейси стояла в тени арки и видела достаточно. И сердце её, исполненное страха потерять своё предначертанное будущее, начало склоняться к решению, которое изменит всё.