"Сволочи 2006"

Звали меня тогда не Соня. И не Анисимова. В том вонючем подвале на окраине, где пол был вечно сырым, а по углам шевелилась тьма, меня звали просто «эй, мелкая». Или «доходь», когда мать была пьяная и добрая. Отца у меня не было. Мать говорила, что я «случайная удача» какого-то проезжего купчика, который даже не снял шапку. Врала, наверное. Чаще всего это была «удача» какого-нибудь такого же забулдыги, с кем она делила топчан. Она была женщиной легкого поведения, как говорят интеллигентные люди. А по-нашему — шлюхой. Жила она в притоне, там и я росла. Среди пьяных баб, вечно голодных детей, махорочного дыма и матерщины. К войне я привыкла задолго до того, как она началась. Война была у меня в семье. Когда мне стукнуло четырнадцать, мать решила, что пора и мне вносить лепту. Только не так, как она. Ума у неё хватило понять, что товар из меня еще некондиционный — тощая, злая, с острыми локтями. Поэтому она придумала схему. Я наливалась с мужиками, с которыми она приходила, или с залётными. Пила наравне, хоть водку и мешала с водой, когда никто не видел. А когда клиент вырубался, я чистила его карманы. Мелочь, часы, портсигары. Если везло — деньги. Мать спала, я шарила по карманам пьяных тел. Стыдно? Было. Первый раз. Потом прошло. Это была моя школа жизни: либо ты чистишь карманы, либо кто-то почистит твой. А потом грянула война по-настоящему. Не та, что была у нас в подвале, а большая. Началась паника. Все бежали. В нашем притоне словно крысы с корабля побежали. Кто на восток, кто в деревню, кто просто в никуда. Я не стала ждать, пока мать продаст меня за буханку хлеба или проезд в теплушке. Выскользнула в суматохе и побежала. Сама. Сначала попала в детприемник. Эвакуационный. Место было поганое. Воспитатели — сытые тетки с равнодушными глазами. Им было плевать на нас, они хотели одного: пересидеть войну подальше от фронта и получить паек. Дети там были злые. Старшие девки сразу окрестили меня «подвальной» и решили поставить на место. Я не спорила. Когда они вшестером подкараулили меня в умывальнике, я не стала драться по правилам. Я ударила первую бутылкой по голове. Разбитой, от молока. В кровь. Остальные отшатнулись. Они поняли: со мной связываться себе дороже. Я не девочка из приличной семьи, которая боится испачкать платье. Я выросла среди шакалов и сама стала шакалом. Окно в нашей спальне не закрывалось на шпингалет как следует. В тот день воспитатели, как обычно, ушли на перекур в бомбоубежище, оставив нас на попечение дежурной, которая спала мертвецки. Я сунула в карман краюху хлеба, припасенную накануне, и выпрыгнула в окно. Второй этаж, я упала в сугроб и, не оглядываясь, побежала прочь. Я бродила по городу несколько дней. Город был чужой, холодный, военный. Все куда-то спешили, тащили узлы, плакали. Война была везде. Она висела в воздухе, как запах гари. Я хотела уехать. Просто сесть в поезд и уехать туда, где тихо. Где нет стрельбы, нет голода и нет этих равнодушных сытых морд. Вокзал. Там всегда было людно. Там можно было затеряться, согреться в толпе, стащить пирожок. Там меня и сцапали. Двое в форме. Не наши, советские. Но и не немцы. Комендантский патруль, как я потом поняла. Увидели грязную девчонку с диким взглядом, которая крутится возле составов. «Беспризорница, — сказал один. — Отведем в штаб, пусть решают, куда пихать. В детдом или на завод». Мне было все равно. Руки устали, ноги гудели, есть хотелось так, что сосало под ложечкой. В штабе было тепло и накурено. За большим столом сидел мужчина. Худой, с острыми глазами, на плечах — погоны с двумя просветами и тремя звездочками. Подполковник, как я потом узнала — Вишневецкий. В углу на лавке, вжавшись друг в друга, сидели две девчонки. Одна маленькая, лет девяти, щуплая, как воробышек. Другая постарше, чуть младше меня, с темными глазами и крепко сжатыми губами. Подполковник взглянул на меня устало, потер переносицу. — Опять девчонку принесли, — сказал он кому-то в сторону. — Фамилия, имя? — Анисимова Софья, — выпалила я первое, что пришло в голову. Свою настоящую я знать не хотела. Один из мужчин в форме, что стоял у стены, присмотрелся ко мне. — Погоди-ка... Лицо знакомое. Анисимова... — он сощурился. — А мать твоя, случаем, не в притоне на Малой Бронной жила? Звали её... Зинкой, кажется? Я ощерилась. Вот оно. Прошлое догнало. — Было дело, — ответила я, глядя ему в глаза. Волков бояться — в лес не ходить. — Так это ж та самая, — хмыкнул он, обращаясь к подполковнику. — Я этого района патрулировал, этих... марух. Там детишки табуном бегали. Видимо, девчонка оттуда же. Вишневецкий поморщился, но не от брезгливости, а от усталости. — Ясно. Назад, в этот... рассадник, дорога одна. Поезд на восток идет. Определим вас. Не на завод, так в лагерь. Для трудных. Там хоть кормить будут. Девчонка, что сидела на лавке постарше, подняла голову. — В какой лагерь, дядька? — В специальный, — отрезал Вишневецкий. — Помогать будете. По хозяйству, по санчасти. Не в окопах сидеть. Нас погрузили в грузовик с брезентовым верхом. Ехали долго, очень долго. Трясло, замерзли, но я вжалась в угол и просто смотрела, как за пологом мелькают столбы и редкие огоньки. Темноглазая старшая девочка заговорила со мной первая. Голос у нее был спокойный, без истерики. — Меня Сашей звать. Тринадцать лет. В детдоме жила, до войны и после. Родни нет. В штаб попала, когда убежала. Хотели в ремесленное определить, а я сбежала. Там и сцапали. А тебя как на самом деле? — Соня, — ответила я коротко. — И меня тоже сцапали. Маленькая, которую звали Юлей, тихо всхлипывала в углу. — А ты чего? — спросила я грубовато, но без злобы. — Я за хлебом для мамы и братика... — прошептала она. — Они болеют. Я убежала, хотела украсть... а меня поймали. Теперь не знаю, как они там. Юле было десять. Такая маленькая и беззащитная, что у меня кольнуло под сердцем. Я вспомнила свою мать, которой было плевать, жива я или сдохла. У этой девчонки есть мать, о которой она думает, и маленький брат. И она готова была воровать ради них. Я не стала её утешать. Утешать я не умела. Я только подвинулась ближе, чтобы ей было теплее, и накрыла её худенькое плечо своим тощим плечом. Грузовик тарахтел, унося нас в темноту. Мы не знали, что нас ждет. Мы думали, нас везут в трудовой лагерь. Мы не знали, что едем на войну. На самую настоящую, жестокую и беспощадную. Ту, где из нас, девчонок-беспризорниц, будут делать оружие. Но это я поняла потом. А тогда, в трясущемся кузове, я впервые за долгое время почувствовала, что я не одна. Что рядом со мной Саша и маленькая Юлька, и мы, три девчонки из ниоткуда, едем в никуда. И это было почти счастье. По сравнению с тем, что было раньше.