"Сволочи 2006"

Грузовик затрясся по колдобинам сильнее обычного, потом дернулся и встал. Совсем стемнело, только фары выхватывали из темноты стволы деревьев да чью-то спину в тулупе. Брезент откинули, и в лицо ударил морозный воздух — чистый, колючий, совсем не такой, как в городе. Пахло хвоей и дымом. Подполковник Вишневецкий стоял у борта, кутаясь в шинель. Выглядел он уставшим, но глаза смотрели остро. — Приехали, девчата. Вылезайте. Я спрыгнула первой, помогла Юльке. Саша спрыгнула сама, ловко, по-кошачьи. Вокруг была тьма, только силуэты каких-то построек и далекие огоньки. Холодно. Зябко. Неуютно. — Паша! — крикнул Вишневецкий в темноту. — Принимай пополнение. Из темноты вышел мужик. Простой, ватник, шапка-ушанка, лицо обветренное, но доброе. Дядька как дядька. Таких в притоне не видали, там другие лица были. — Паша я, — сказал он просто, обращаясь к нам. — Дядь Паша. Так и зовите. Пойдемте, провожу до вашего жилья. Тут недалеко. Мы пошли за ним, проваливаясь в снег. Домик оказался и правда рядом. Маленький, бревенчатый, притулился прямо возле большой избы — как потом выяснилось, кухни. Дядь Паша толкнул дверь, чиркнул спичкой, зажег лампу. — Жить будете тут. Ближе к работе, так сказать. Завтра с утра на кухню придете, покажу, что делать. Форму вам постараются найти в крайний срок. Пока располагайтесь, как сможете. Не бойтесь, не обидим. Он вышел, притворив дверь. Я огляделась. Маленькая комнатка. Вдоль стены — длинная кровать, видно, сколоченная на скорую руку, но широкая, на всех троих хватит. Стол, табуретка, окно над кроватью. На столе — керосиновая лампа, та самая, что зажег дядь Паша. Стены голые, бревенчатые, но чисто. — Уютно, — тихо сказала Юлька, оглядываясь. Я промолчала, но про себя согласилась. Лучше, чем в притоне. Там пахло потом, перегаром и крысами. Лучше, чем в приюте. Там пахло казенщиной и равнодушием. Здесь пахло деревом, холодом и немножко хлебом — видно, пекарня рядом. Мы скинули с себя лохмотья, разулись. Саша нашла на полке еще одно одеяло, тощее, но чистое. Расстелили. Забрались на кровать втроем, прижались друг к другу, чтобы согреться. Спать хотелось зверски, но сон не шел. Глаза привыкли к полутьме, лампа коптила, бросая тени на стены. — Девчонки, — вдруг заговорила Саша. — А вы думали, что будете делать, когда война кончится? Юлька всхлипнула тихонько: — Я маму найду и братика. Если они живы. Я их кормить буду. Работать пойду. — А ты, Сонь? — Саша повернулась ко мне. Я долго молчала. Никогда не думала о таком. Когда война кончится... А она вообще кончится? И что я умею? Чистить карманы пьяных мужиков да драться. — Не знаю, — ответила честно. — Может, уеду куда подальше. Чтоб никто не знал, кто я и откуда. Начну все сначала. — А я в театр хочу, — мечтательно сказала Саша. — Там красиво, огни, платья. Я в фильме видела один раз, до войны еще. Там барышни в таких платьях, с веерами... Я бы хотела так жить. Я фыркнула: — Мечтать не вредно. Ты сначала выживи. — А ты всегда такая злая? — без обиды спросила Саша. — Наученная, — ответила я коротко. — Ладно, давайте спать. Завтра вставать рано, дядь Паша сказал. Юлька уже сопела, пригревшись. Саша еще повздыхала о своем театре, но скоро и она затихла. Я лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. Мечты... Какие мечты? Выжить бы. И чтобы этих двоих не обижали. Странное чувство, раньше я только за себя боялась. А теперь, кажется, за них тоже. Привыкать надо. Разбудил нас стук в дверь. Негромко, но настойчиво. За окном еще было темно, только край неба начал сереть. Рассвет. Я вскочила первая, накинула телогрейку, подошла к двери. — Кто? — Я, дядь Паша. Подъем, девчата. Работа ждет. Я открыла. Дядь Паша стоял на пороге, в руках держал какой-то узел. — Вот, форму пока не привезли, к обеду обещали. А пока так работайте. Кашу надо сварить, разложить по мискам, чай налить, хлеб порезать. Для завтрака. Справитесь? — Справимся, — ответила я. Не впервой. Я разбудила Сашу и Юльку. Те завозились, заспанные, недовольные. — Выходим, умываться, — скомандовала я. На улице было темно и морозно. Снег скрипел под ногами. Мы подошли к сугробу, зачерпнули горстями снег, растерли лица. Холод обжег кожу, сон слетел мгновенно. Глаза защипало, но стало бодро. Юлька взвизгнула, но тоже умылась. — Хорошо, — сказала она, вытираясь рукавом. Побрели на кухню. Там уже топилась печь, дядь Паша показывал, где что лежит. Крупа, соль, масло постное, чай в жестянке, хлеб — большие буханки. Работа закипела. Я умела обращаться с печкой — в притоне частенько приходилось готовить, пока мать дрыхла. Саша ловко резала хлеб — ровными ломтями, не хуже мужика. Юлька мыла миски и кружки, старательно, язычок высунув от усердия. Каша получилась — гречневая, с маслом. Запах стоял на всю кухню. Я разливала чай, когда начали подтягиваться первые. Сначала вошли двое взрослых, сели за отдельный стол, кивнули нам. Потом дверь распахнулась, и ввалились они. Пацаны. Человек десять. Разного возраста, от пацанов мелких до почти взрослых парней. Все в форме, но кто в чем — кто в телогрейках, кто в шинелях не по размеру. Шумные, чумазые, с затравленными или, наоборот, наглыми глазами. Как только они нас увидели, кухня словно загудела по-другому. — Ого! — присвистнул один, рыжий и конопатый. — А это что за красавицы? — Девки! Настоящие девки! — заорал другой, повыше. — Смотри, смотри, какие! Эта, темненькая, ничего так... — это уже про Сашу. — А мелкая вообще цыпа, — лыбился третий, косясь на Юльку. Я почувствовала, как во мне закипает злость. Знаю я такие взгляды. В притоне мужики так на меня смотрели, когда мать зазывала их «на чаек». Кулаки сжались сами собой. Юлька прижалась ко мне, Саша нахмурилась, но молчала, сжимая нож, которым хлеб резала. Пацаны уже рассаживались, но продолжали переглядываться и перешептываться, тыкая в нас пальцами. Один, худой, с темными глазами и каким-то цепким взглядом, сел ближе всех к нам. Ничего не сказал, просто смотрел. Спокойно так, изучающе. Не пошло, как другие, а просто смотрел. Я отвела взгляд первой — не люблю, когда в душу лезут. — Эй, краля, налей чайку погорячее! — крикнул тот, рыжий. Я налила. Молча. Плеснула в кружку так, что чуть не обожгла ему руки. Он хмыкнул, но промолчал. Тут в столовую вошел Вишневецкий. Грозно так оглядел всех, и кухня притихла. — Так, орлы! — сказал он негромко, но так, что услышали все. — Вижу, заметили новых людей. Так вот вам мое слово, и запомните его крепко. Девочки эти — не для ваших утех. Они здесь для общего блага. Помогать будут — по кухне, по санчасти. Понятно? Трогать их — никому. Руки коротки будут. Я сказал. Пацаны притихли, засопели. Кто-то уткнулся в миску, кто-то опустил глаза. Рыжий буркнул что-то себе под нос, но спорить не посмел. — А ты, — Вишневецкий глянул на меня, — если кто приставать будет, сразу к дядь Паше или ко мне. Не стесняйтесь. Я кивнула. Защита нам не помешает, но и сама я за себя постоять умею. Завтрак прошел в относительной тишине. Пацаны жрали быстро, жадно, но косились на нас. А я присматривалась к ним. Война, лагерь, тренировки... Что-то здесь было не так. Просто так трудных подростков в лесу не держат. Но думать об этом будем потом. После завтрака мы помыли посуду. Гору мисок и кружек. Руки замерзли в ледяной воде, но мы справились. Дядь Паша зашел, похвалил: — Молодцы, девки. Справились. А теперь еще дело есть. Вчера мальчишек новых привезли, с ночным эшелоном. Успели передраться, черти. Форму порвали. Надо бы зашить. Умеете? — Умею, — кивнула Саша. — В детдоме нас учили. — И я умею, — добавила я. Мать иногда заставляла штопать свои тряпки, чтоб не ходить как оборванка. Нам выдали иголки, нитки, ворох телогреек и гимнастерок. Мы уселись на завалинке у нашего домика. Солнце уже поднялось, но грело слабо. Саша с Соней строчили иголками, Юлька сидела рядом, просто смотрела. Иногда подавала нитку или откусывала зубами, если Саша просила. На плацу перед нами мальчишки занимались. Бегали, лазили по канатам, кидали ножи в деревянные щиты. Ножи входили в дерево с глухим стуком. Я краем глаза следила за ними. Движения у многих были резкие, злые, но ловкие. Учили их серьезно. Саша вдруг перестала шить и уставилась в одну точку. — Сонь, глянь, — шепнула она. — Вон тот, белобрысый... Видишь? Я подняла глаза. Среди мальчишек мелькнула светлая голова. Парень лет шестнадцати, худой, но жилистый. Он как раз метнул нож — тот вонзился прямо в центр щита, рукоятка дрожала. Лица его я не разглядела, но что-то в нем было... Не наглое, как у других. Сосредоточенное, злое, но какое-то свое. — Красивый, — вздохнула Саша мечтательно. Я хмыкнула, вернулась к шитью. — Саш, ты это брось. Нет здесь места любви, поняла? Война кругом. Сегодня он тут, завтра его убьют. Или тебя. Нам выжить надо, а не влюбляться. Успокойся. Саша вздохнула, но спорить не стала. Застрочила иголкой быстрее. Белобрысый, видимо, почувствовал взгляд, обернулся. Глянул в нашу сторону. На меня, на Сашу. Взгляд скользнул равнодушно, задержался на секунду и снова ушел в тренировку. Даже не улыбнулся. Вот и хорошо. Весь день мы шили, штопали, чинили. Руки гудели, глаза слезились. К вечеру устали так, что еле доползли до своего домика. Спать хотелось неимоверно. Только легли, в дверь постучал дядь Паша. — Девчата, спите? — Уже почти, — отозвалась я. — Там мальчишки просятся, костер хотят развести, вас позвать. Говорят, познакомиться. Я им отказал. Отдыхайте. Завтра снова рано вставать. — Спасибо, дядь Паша, — искренне сказала я. Он ушел. Юлька уже спала, Саша ворочалась. — Сонь, а почему ты такая злая на них? — спросила она тихо. — Они же просто познакомиться хотели. — Я не злая, — ответила я, глядя в потолок. — Я осторожная. Знаю я таких «познакомиться». Сначала костер, потом пошлые шуточки, а потом... Не надо нам этого. Работать будем, и все. Саша промолчала, но я чувствовала, что она думает о своем белобрысом. Ладно, пройдет. Война — лучший лекарь от глупостей. Я закрыла глаза. Перед внутренним взором мелькнул тот парень, что сидел ближе всех к нам за завтраком, тот самый белобрысый. Темноглазый, цепкий. Кот. Кажется, его так кто-то назвал. Странное прозвище. И взгляд у него странный. Не как у всех. Но думать об этом сейчас не было сил. Завтра новый день. Новая работа. Новая жизнь. А мечты... мечты потом. Когда-нибудь после войны. Если она когда-нибудь кончится.