Гиперборея

      «Кое-как удалось разлучиться И постылый огонь потушить. Враг мой вечный, пора научиться Вам кого-нибудь вправду любить.» Анна Ахматова.

Кое-как удалось разлучиться…

      Чонгук сидел за столом в кабинете резиденции. За окном бушевала февральская ночь: ветер с океана бился в стёкла тяжёлыми влажными порывами, а где‑то внизу глухо ревели волны.       Он читал. Под левым глазом едва заметно пульсировала тонкая синяя вена.       Намджун устало размял затёкшую шею.       Пальцы резко сжались.       Перьевая ручка треснула в его ладони с сухим хлёстким звуком. Чернила залили документ. Обломки остались зажаты в кулаке. Чонгук не вздрогнул и не выругался — только продолжал смотреть на испорченный лист.       Опустив руку, он заговорил: — Трижды, — произнёс он. — Три разных места пребывания в трёх разных документах, присланных лично мне. Отель в Осло, резиденция посла в Хельсинки и аэродром под Тромсё. И всё это в одном дипломатическом пакете.       Президент тяжело выдохнул. — Послезавтра я должен лететь на саммит по арктическим ресурсам. И в каждом приложении они намеренно упоминают Вторую Арктическую войну. «Исторический прецедент экспансивной политики Гипербореи». Они прощупывают почву.       Чонгук разжал пальцы. Обломки ручки упали на дубовую столешницу. — Они хотят реакции, — ровно сказал он. — Проверяют, дрогнем ли мы при одном упоминании той бойни. Потому что если проявим слабость — нас начнут душить уже открыто.       Горный Бог наконец поднял взгляд. — Я найду, где они оставили лазейку. Переверну архивы две тысячи четвёртого года, перечитаю всё лично. Но они не получат ни единого шанса заявить, будто Гиперборея не способна защитить свои границы.       Президент молчал несколько секунд. — У меня плохое предчувствие, Чон, — произнёс он. — Как тогда, в две тысячи восьмом. Будто кто‑то уже держит меня на прицеле, а я не вижу стрелка.       Сокджин резко выдохнул и прошёлся по кабинету. — Они окончательно потеряли берега, — процедил он. — Если бы дед был жив, Англия даже не посмела бы вписать подобное в официальный протокол.       Горный Бог поднял взгляд. — Они знают, что Намджун не его отец, — сказал он. — Знают, что он предпочитает переговоры военным операциям. Поэтому и давят.       Намджун достал сигарету. Щёлкнула серебряная зажигалка; огонь на мгновение осветил усталое лицо и седину на висках.       Сокджин сел напротив Чонгука и раскрыл архивную папку. — Вот, — он ткнул пальцем в строчку. — «Гиперборея оставляет за собой право на силовое обеспечение своих интересов». Дед подписал это в две тысячи втором, и Англия проглотила. Потому что знала: за этим последует война.       Министр захлопнул папку. — А теперь они пытаются выставить нас агрессорами. — Они проверяют, насколько далеко я готов зайти, —сказал Намджун.       Ответа не последовало. Его пальцы неподвижно лежали на столе, но всё внутри было натянуто до предела.

***

«Забудут? — вот чем удивили! Меня забывали сто раз, Сто раз я лежала в могиле, Где, может быть, я и сейчас. А Муза и глохла и слепла, В земле истлевала зерном, Чтоб после, как Феникс из пепла, В эфире восстать голубом.» Анна Ахматова.

Забудут? — вот чем удивили!

You — CNQR+

Вторая Арктическая война

(также известная как «Война за шельф» или «Война с Англией»)

      Весна две тысячи первого года в Гиперборее началась не с привычного таяния снегов, а с тревожного сдвига в воздухе. Небо над Эребусом цвета старого свинца наполнилось далёким настойчивым гулом, который поначалу принимали за шум ветра в горах. Лишь спустя несколько дней стало ясно: вдоль северных границ экономической зоны Гипербореи курсируют самолёты-разведчики. Они не нарушали воздушное пространство, но и не скрывались, часами зависая над рубежами подобно стервятникам в ожидании добычи.       Четырнадцатого апреля две тысячи первого года из Лондона пришёл первый официальный протест. Нота британского Министерства иностранных дел была составлена в духе дипломатического лицемерия и ссылалась на Конвенцию ООН по морскому праву тысяча девятьсот восемьдесят второго года. В документе утверждалось, что хребты Ломоносова, Менделеева и Альфа не являются естественным продолжением шельфа Гипербореи, так как их геологическая структура не соответствует критериям статьи семьдесят шестой Конвенции. Британия предлагала немедленно начать совместные научные исследования и создать демилитаризованную зону вокруг спорных участков.       В тот же день президент Ким Сонхо, дед Намджуна, собрал чрезвычайный совет в подземном бункере. В маленькой бетонной комнате гудели люминесцентные лампы, создавая тревожный фон. На столе лежала пожелтевшая карта с красными линиями, нанесенными от руки еще в тысяча девятьсот девяносто пятом году. Воздух был пропитан ароматом крепкого кофе, сигарет и металлическим запахом генератора.       Ким Сонхо сидел во главе стола. Его лицо казалось высеченным из базальта, а узловатые пальцы, покрытые шрамами партизанской войны тысяча девятьсот девяносто четвёртого — тысяча девятьсот девяносто восьмого годов, мерно постукивали по столешнице. Он никогда не повышал голос, и когда начинал говорить, все замолкали. — Они не хотят исследований, — произнёс он, глядя на карту. — Они хотят, чтобы мы сами дали им повод. Согласимся — через год объявят шельф ничейным. Откажемся — обвинят в сокрытии данных.       Министр обороны, молодой и горячий генерал, подался вперёд: — У нас есть флот: три подводные лодки проекта девятьсот семьдесят первого и две ударные группы в Баренцевом море. Мы можем действовать.       Ким Сонхо остановил его коротким жестом. — Не сейчас. Они ждут, чтобы мы выстрелили первыми и стали изгоями. Нам нужно дождаться, пока они сами сделают шаг за грань.       Президент повернулся к начальнику разведки: — Увеличьте глубину патрулирования, но без провокаций. Пусть видят, что мы не прячемся. Пусть знают, что мы ждём.       Май две тысячи первого года прошёл в вязкой и давящей тишине. Англия и её союзники — Норвегия, Канада и Дания — продолжали слать ноты, каждая из которых была жёстче предыдущей. Третьего июня в британской прессе вышла серия статей с общим заголовком «Арктический тигр: кто остановит Гиперборею?». В них приводились спутниковые снимки «тайных военных объектов» и цитаты анонимных источников о подготовке силового захвата месторождений.       В тот же день Ким Сонхо отдал приказ, которого никто не ожидал.       Он не стал наращивать военное присутствие. Вместо этого президент приказал начать вблизи спорных участков публичные учения, демонстрирующие спасательные операции. Ледоколы «Горный Страж» и «Арктический Щит» выходили в море под флагами Красного Креста, отрабатывая эвакуацию гражданских лиц с дрейфующих льдин. Тяжёлые вертолёты Ми-двадцать шестые садились на лёд, выгружали палатки, генераторы, продукты и медицинское оборудование. Происходящее транслировали в прямом эфире национального телевидения.       Народ видел: Гиперборея не угрожает, она спасает. Даже в суровой Арктике, где каждый день может стать последним. Это был первый ход в игре, которую ещё никто не называл войной.       Июль две тысячи первого года выдался аномально тёплым даже для Арктики. Температура поверхностного слоя океана поднялась до плюс четырёх градусов — цифра, которая для для семьдесят восьмого градуса северной широты звучала,как насмешка природы. Льды начали таять быстрее обычного, огромные поля трескались и расходились, открывая чёрную холодную воду, которая годами оставалась скрытой под толстым панцирем.       Двенадцатого июля две тысячи первого года британский фрегат «Нортумберленд» — изящный и грозный корабль дальней морской зоны — спокойно пересёк невидимую линию, которую Гиперборея считала своей северной границей. Официально: для научной экспедиции. На борту находилась группа британских геологов, океанографов и журналистов с камерами наготове. Спустя час после входа в спорную зону с фрегата спустили глубоководный батискаф, который начал погружение, сканируя дно мощными гидролокаторами.       В тот же час на береговой станции «Север-7», расположенной на краю ледяного поля, раздался резкий сигнал тревоги. Командир поста, капитан второго ранга Ли Чану, мгновенно связался с Эребусом по защищённой линии. — Они внутри, — негромко сказал он. Голос его был сухим, как зимний воздух. — Восемнадцать миль от нашей границы. Батискаф на глубине триста двадцати метров. Мы не можем их достать, не нарушив протокол.       Ответ из Эребуса пришёл через восемь минут. Голос президента Ким Сонхо был, как всегда, спокойным, но в нём чувствовалась тяжёлая, свинцовая решимость: — Не трогайте их. Пусть работают. Фиксируйте каждый их метр, каждую секунду, каждое движение. И транслируйте картинку в прямой эфир на все каналы.       Через два часа изображение с камер станции «Север-семь» транслировали по всей стране. Народ увидел чужой батискаф,ползущий по дну их шельфа, увидел точные координаты и хорошо различимый флаг Соединённого Королевства на борту корабля.       К вечеру на центральных улицах Эребуса начали собираться люди. Сначала десятки, потом сотни, а к полуночи — тысячи. Они стояли плечом к плечу, сжимая в руках национальные флаги. Никто не кричал, не бросал камни и не ломал витрины. Люди просто стояли под холодным небом и смотрели на огромные экраны, где в прямом эфире показывали, как чужой батискаф методично сканирует дно, которое гиперборейцы считали своим многие десятилетия.       Это был второй ход в игре, которую ещё никто официально не называл войной.       Англия не отступила.       Пятнадцатого июля две тысячи первого года британский МИД официально заявил, что научная экспедиция в Арктике продолжится в интересах международного сообщества и глобальной энергетической безопасности. Формулировка была идеальной: сухая, бюрократическая и крайне провокационная.       На следующий день, шестнадцатого июля, к британскому фрегату присоединились ещё два корабля. Канадский ледокол и норвежский фрегат выстроились в одну линию на самой границе зоны, которую Гиперборея считала своей. Три корабля образовали ровную стену, недвусмысленно заявляя: «Мы не уйдём».       В кабинете президента Ким Сонхо царила тяжёлая тишина. Он сидел в кожаном кресле и смотрел на большой экран, где в реальном времени транслировалась картинка со спутников. Три чужих корабля чётко выделялись на фоне ледяного поля. Президент не курил и не пил кофе. Его узловатые пальцы неподвижно лежали на полированной поверхности стола.       Молчание затянулось. Наконец он произнёс: — Они хотят, чтобы мы выстрелили первыми. Тогда мы станем агрессорами, а они — жертвами, которых пришло время защитить.       В кабинете оставались только начальник Генштаба, министр обороны и глава разведки. Все молчали. Ким Сонхо повернулся к начальнику Генштаба. Его взгляд был тяжёлым. — Подготовьте операцию «Северный Коготь». Приведите подразделения в полную боевую готовность, но на позиции не выводите. Пусть ждут. Пусть все видят, что мы готовы, и при этом сдерживаемся.       Он сделал паузу и добавил: — Мы не дадим им того, чего они ждут.       В тот момент никто не понимал, что именно эта расчётливая сдержанность станет началом событий, которые позже назовут Второй Арктической войной. Это были не громкие залпы и не высадка десанта, а тихий приказ человека, который отказался играть по правилам врага, навязывающего ему роль агрессора.       Двадцать седьмого июля две тысячи первого года, в три часа сорок семь минут по времени Эребуса, в кромешной арктической тьме норвежский фрегат выпустил торпеду. Официально это назвали случайным пуском во время плановых учений.       Торпеда прошла в двух милях от границы по чёрной ледяной воде и взорвалась в четырёхстах метрах от борта гиперборейского ледокола «Горный Страж». Взрыв был чудовищным. Огненный шар на мгновение разорвал полярную ночь, осветив чёрную воду и ближайшие льдины. Столб воды и пара взметнулся на тридцать метров вверх, а ударная волна заставила металлические конструкции ледокола жалобно застонать. С береговой станции «Север-7» вспышку на горизонте видели невооружённым глазом.       Через четырнадцать минут гиперборейские подводные лодки, находившиеся в режиме скрытного патрулирования, бесшумно вышли на заранее рассчитанные позиции. Спустя еще восемь минут первый залп крылатых ракет ушёл в сторону норвежского фрегата. Ракеты не достигли цели — их сбили системы противовоздушной обороны. Но сигнал был подан: чёткий, жёсткий и недвусмысленный.       Война началась. Она разгорелась не в ходе грандиозного сражения, а с одного единственного взрыва в арктической тьме, весть о котором облетела мир быстрее официальных заявлений.       В ту ночь народ Гипербореи впервые заговорил о Горном Боге не как о легенде или политическом символе, а как о ком-то реальном. О том, кто продолжает охранять свою землю даже после смерти. В квартирах Эребуса, в прибрежных посёлках, на ледоколах и в каютах подводных лодок люди повторяли одно и то же: — Горный Бог не позволит…       В этих словах больше не было сомнений. А где-то в бункере под президентской резиденцией Ким Сонхо смотрел на монитор, где красными точками обозначались позиции чужих кораблей, и беззвучно произнёс: — Ну что ж… началось.

***

      Зима две тысячи третьего — две тысячи четвёртого годов стала переломной в ходе Второй Арктической войны. К этому времени конфликт перестал быть локальным спором и превратился в полномасштабное изматывающее противостояние.       Северный Ледовитый океан сковало льдом толщиной до двух метров, а температура воздуха по ночам опускалась до минус пятидесяти двух градусов. Видимость часто падала до нуля из-за свирепых пург и «белой мглы», когда снег, ветер и небо сливались в ослепительно-белую стену. В этих условиях Гиперборея начала воевать по своим правилам.       Англия и её союзники — Норвегия, Канада и Дания — держали в регионе ударную группировку из двенадцати кораблей, включая два авианосца, четыре фрегата, три эсминца и две новейшие подводные лодки класса «Астьют». Они пытались удерживать демилитаризованную зону, но теряли людей и технику каждый день. Людей и технику губил не только холод, но и дерзкие атаки диверсионных групп Гипербореи.       Гиперборея почти не выводила в море крупные корабли. Она воевала климатом. Подразделения «Северный Коготь» и «Ледяной Барс» — группы по восемь–двенадцать человек — выходили на лёд под покровом ночи. Бойцы передвигались на лёгких санях на воздушной подушке и бесшумных снегоступах, используя оружие с глушителями. Их задачами были минирование маршрутов, диверсии и внезапные удары. Они уходили в пургу. После них оставались только мёртвые тела и разбитое оборудование.       В ночь с семнадцатого на восемнадцатое января две тысячи четвёртого года группа из двенадцати человек под командованием капитана Чон Сонхо вышла на лёд в сорока милях от британского авианосца «Арк Ройал». Температура упала до минус сорока девяти градусов при ветре двадцать восемь метров в секунду. Группа тащила сто восемьдесят килограммов пластида и четыре секретные управляемые мины-торпеды «Ледяной Клык».       Четырнадцать часов они шли без остановок, костров и радиосвязи. Спустя время они достигли позиции под авианосцем и, прорезав во льду прорубь, нырнули в воду температурой плюс одна целая и восемь десятых градуса. В специальных гидрокостюмах они закрепили заряды на днище корабля, установив таймеры на четыре часа утра.       Восемнадцатого января две тысячи четвёртого года, в четыре часа три минуты утра, прогремело шесть взрывов. Мощные удары разорвали корпус авианосца в трёх отсеках. Через сорок семь минут гигантский «Арк Ройал» ушёл на дно на глубину трёхсот восьмидесяти метров. Погибло триста двенадцать человек. Спасательные работы в условиях пурги шли хаотично, а два других корабля — британский фрегат и канадский эсминец — получили серьёзные повреждения и были вынуждены отступить для ремонта.       Это был перелом. Мир увидел кадры, которые невозможно забыть: горящий авианосец посреди полярной ночи, чёрный густой дым, поднимающийся к небу, и людей в оранжевых спасательных жилетах, которых вытаскивали из ледяной воды под завывания пурги. Британские и западные СМИ назвали это Арктической катастрофой и варварским террористическим актом. Гиперборейские каналы транслировали те же кадры с иным смыслом: «Мы защищали своё. Они пришли за нашим. Горный Бог не позволил им забрать».       Именно после той ночи народ Гипербореи начал произносить слова «Горный Бог» не как легенду или политический символ, а как имя живого защитника. Как имя того, кто, даже не будучи ещё рождённым, уже стоял за ними в темноте арктической ночи.       В течение следующих трёх недель Англия и её союзники потеряли ещё два корабля. Один сел на мель во время жестокого шторма из-за полученных ранее повреждений. Второй тяжело пострадал при попытке эвакуации раненых. Потери росли не столько от прямых столкновений, сколько от самой Арктики — холода, который не щадил никого.       Союзники начали выводить силы: сначала под предлогом технического обслуживания и ротации, а затем официально. Двенадцатого февраля две тысячи четвёртого года в Осло подписали протокол о прекращении огня. Гиперборея сохранила полный контроль над всем спорным шельфом, а Северный морской путь остался под её фактическим управлением.       Война закончилась не грандиозным сражением и не капитуляцией, а серией точечных, почти невидимых, но смертельно точных ударов. Гиперборея не вторгалась на чужую территорию — она просто не позволила чужим встать на своей.       Именно тогда народ окончательно понял: мифологический Горный Бог, который с древних времён охранял горы, лёд и северный ветер, погиб в этой войне, защищая свой народ. А на его место пришёл реальный человек — Чон Сонхо, отец будущего истинного Горного Бога. Тот самый Чон Сонхо, который лично водил диверсионные группы под лёд при минус пятидесяти градусах, не дрогнул, отдавая приказ на уничтожение авианосца, и выбрал защиту своей земли вместо страха перед международным осуждением.       После войны его начали называть живым воплощением Горного Бога. Он отказывался от этого титула до последнего, говоря спокойно и жёстко: — Бог не носит имени. Он просто есть.       Но народ уже не мог остановиться.       Статуи Горного Бога начали появляться повсеместно: сначала в Эребусе, а затем в каждом посёлке, на каждом перевале и у каждой береговой станции. Их делали из базальта и чёрного гранита — строгие фигуры в военной форме с тяжёлым взглядом, устремлённым на север. В две тысячи пятом году культ Горного Бога официально признали государственной религией, которую активно поддерживала власть. В школах детей учили почитать его, а храмы строили из бетона и камня: простые, без роскоши, с единственной статуей в центре и вечным огнём у подножия.       Сам Чон Сонхо умер через два года, в две тысячи шестом. Причиной стала тяжёлая форма обморожения лёгких, полученная во время той самой январской операции под авианосцем. Он ушёл, лёжа в своей постели и глядя в окно на холодный океан. Перед смертью он посмотрел на сына и сказал едва слышно, но твёрдо: — Не позволяй им забыть. Пусть помнят: мы не агрессоры. Мы просто защищали своё.       Мир запомнил. Гиперборея выиграла эту войну не числом кораблей и не мощью флота. Она выиграла холодом, льдом и людьми, которые были готовы умереть под этим льдом, лишь бы не отдать чужим то, что считали своим по праву рождения и крови.

***

«Не он ко мне, а я к нему — Во тьму, во тьму, во тьму.» Анна Ахматова.

Встреча

       tomorrow is another day — hiraeth

Третья Арктическая война

(известная как «Война за стабильность» или «Южный мятеж»)

      Зима две тысячи восьмого года в Гиперборее началась с обманчивой тяжёлой тишины. Снег укутывал улицы Эребуса густым белым покрывалом, приглушая все звуки, включая гул Северного океана. Казалось, страна затаила дыхание, но под этой пеленой уже тлели искры будущего пожара.       Южные кланы, которые в девяносто четвёртом году поддержали независимость, а в две тысячи первом — войну с Англией, начали открыто выступать против власти. Они обвиняли Эребус в чрезмерной централизации: доходы от ресурсов стекались в столицу, бизнес страдал от налогов, а культ Горного Бога стал инструментом контроля. Главным голосом недовольства стал клан Ло, контролирующий порты и газовые месторождения. Их лидер Ким Тэён на закрытом собрании произнёс: «Мы проливали кровь за независимость, а теперь нас кормят обещаниями и статуями. Пора взять своё».       К весне две тысячи восьмого года недовольство переросло в блокады и забастовки. К июню кланы Ло, Пак и другие объединили силы, собрав около восемнадцати тысяч бойцов — ветеранов прошлых войн. Они требовали федерализации и ослабления влияния Эребуса.       Президент Ким Джунхо, отец Намджуна, ответил жёстко. Четырнадцатого июня две тысячи восьмого года он ввёл чрезвычайное положение. Армия в сто двадцать тысяч человек была приведена в полную боевую готовность. Однако Ким Джунхо не хотел большой крови и поручил своему сыну, двадцатисемилетнему Намджуну, вести переговоры. Намджун трижды ездил на юг, предлагая амнистию и доли в доходах, но кланы требовали реальной власти.       Двадцать седьмого августа две тысячи восьмого года всё изменилось. Группа из четырёхсот бойцов клана Ло захватила газовый терминал «Юг-три», взяв в заложники сто двадцать человек. Они заминировали хранилища и поставили ультиматум: федерализация или взрыв. Это грозило стране не только экономическим коллапсом, но и масштабной экологической катастрофой.       Ким Джунхо собрал совет в бункере. Президент понимал, что прямой штурм приведёт к гибели заложников, и вместо армии вызвал Чонгука. Юноша, уже прошедший подготовку в «Северном Когте», стоял перед ним прямой, как струна. Ким Джунхо долго смотрел на него и произнёс: — Возьми лучших. Верни мне терминал. Живыми — заложников, мёртвыми — тех, кто посмел угрожать нашей земле.       Чонгук лишь коротко кивнул.       Двадцать девятого августа, глубокой ночью, группа из восьмидесяти семи подростков и молодых солдат вышла на операцию. Туман был таким густым, что видимость не превышала пяти метров. Они шли двадцать восемь часов без остановок, обходя патрули мятежников по опасным лавинным полям и ледяным трещинам. Многие обморозили лица и руки, но никто не отстал.       Когда они достигли терминала, Чонгук разделил отряд. Сорок человек устроили отвлекающий бой на восточном периметре, остальные проникли внутрь через технические тоннели. Бой длился сорок семь минут. Это было жестокое столкновение в узких коридорах среди трубопроводов. Мятежники потеряли сто двенадцать человек убитыми и ранеными, заложников вывели без потерь. Чонгук лично вынес последнего — пожилого инженера — через горящий коридор, когда рушились перекрытия.       Когда операция завершилась, тринадцатилетний Чонгук встал перед уцелевшими, весь в копоти и крови, и произнёс слова, которые потом повторяла вся страна: «Мы не сдаёмся, потому что горы не сдаются. Мы не ломаемся, потому что камень не ломается. Мы стоим, потому что нас держит земля, а не страх. И пока стоит хотя бы один из нас — стоит вся Гиперборея».       Эти слова мгновенно разлетелись по всем каналам. Народ, уставший от двух войн, услышал в них не речь мальчика-солдата, а надежду. Шёпот о Горном Боге превратился в уверенный крик.       Война продолжалась полтора года. Кланы отступали всё дальше на юг — в глухие горы. Центральная власть вела методичную зачистку: мобильные группы спецназа, точечные удары и экономическая блокада. К зиме две тысячи девятого — две тысячи десятого годов южане уже не столько сражались, сколько выживали. К марту две тысячи десятого года их основные силы были разгромлены. Клан Ло потерял семьдесят процентов состава, а их лидер Ким Тэён погиб в горах.       После войны началась чистка. Тысячи людей — бойцов, членов их семей и сочувствующих — были арестованы или бесследно исчезли. Кланы уничтожили либо жёстко интегрировали. К две тысячи одиннадцатому году Гиперборея превратилась в жёсткую президентскую республику. Власть держалась на нефтегазовых доходах, страхе и вере в Горного Бога.       В две тысячи одиннадцатом году парламент провозгласил культ Горного Бога государственной религией. Шестнадцатилетнего Чонгука объявили его живым воплощением — иконой, символом того, что стоит между народом и тьмой.       Осенью того же года Ким Джунхо ушёл в отставку, и президентом стал тридцатилетний Намджун. Война за стабильность закончилась. Страна обрела единство. Ценой стал страх, который не уходил, и вера, заменившая армию.

***

«А я иду, где ничего не надо, Где самый милый спутник — только тень, И веет ветер из глухого сада, А под ногой могильная ступень.» Анна Ахматова.

Я там иду, где ничего не надо…

(1964)

      После подписания Осло-протокола в феврале две тысячи четвёртого года война с Англией закончилась, но мир не наступил. Он просто стал другим — холодным, настороженным, полным невысказанных угроз. Гиперборея, выигравшая три крупные войны за десять лет, превратилась в страну, которую одновременно боятся и уважают. С две тысячи пятнадцатого года началась эпоха, которую дипломаты называют Холодным миром, а народ — просто тишиной. Открытых конфликтов нет, но напряжение висит в воздухе, как вечный туман над океаном — густое, липкое и никогда не рассеивающееся.       Гиперборея сделала ставку на три столпа.       Первый — монополия на экологически чистую добычу. Страна вложила огромные средства в технологии замкнутого цикла: подземное захоронение углерода с уровнем улавливания девяноста восьми процентов, полную рекультивацию территорий и использование возобновляемых источников энергии. К две тысячи двадцатому году Гиперборея стала единственным экспортёром арктических углеводородов, который мог заявить: «Наша нефть не убивает планету». Это дало ей моральное преимущество, и мир покупал, молчаливо соглашаясь с правилами игры.       Второй столп — контроль Северного морского пути. Маршрут, ставший на сорок процентов короче Суэцкого канала, превратился в главную артерию мировой торговли. Гиперборея построила сеть ледоколов класса «Лидер», установила систему навигационных маяков с искусственным интеллектом и ввела строгие лоцманские сборы. К две тысячи двадцать шестому году шестьдесят два процента грузов на этом пути шли под её контролем. Любые попытки оспорить эти правила заканчивались «техническими сложностями»: сдвигались льды или выходили из строя маяки. Никто не воевал — никто не хотел связываться.       Третий столп — культ Горного Бога. С две тысячи одиннадцатого года он стал государственной религией. Бетонные храмы стоят в каждом посёлке, а в центре каждого — статуя Чонгука, застывшего в позе защитника с глазами без зрачков. Дети каждое утро повторяют молитву: «Да спасёт нас Горный Бог, храни нас от бурь и предателей». Это не просто вера, а инструмент контроля: отказ от ритуалов делает человека неблагонадёжным, а неблагонадёжные в Борее исчезают.       Четвёртый, скрытый инструмент — поддержка диссидентов в соседних странах. Гиперборея не нападает, она подрывает. Через фонды и агентов влияния она финансирует оппозицию в Канаде, Норвегии, России и Финляндии. Разделяй и властвуй — без громких заявлений.       К две тысячи двадцать шестому году страна стоит как монолит. Жёсткая централизация уничтожила кланы, а культ заменил старую лояльность новой, религиозной. В народе страну называют Бореей, в официальных планах — Гипербореей, как кодовое имя для чего-то неизбежного.       Эребус живёт в вечном полумраке. Узкие улицы, каменные дома с башнями, стеклянные небоскрёбы и вечный дождь. Реки текут чёрные, мосты утопают в тумане. В кафе сидят шпионы, а в порту воют сирены. Это мир интриг, страха, замаскированного под веру, и тишины.

***

Elmshore — Justin Bell

Наше время.      

      Чонгук растянулся на широкой кровати. Чёрный шёлк белья смялся под его весом. В комнате полумрак. В узком круге света: его лицо, обнажённая грудь, рука с дымящейся сигаретой. За окном бушевал февраль: дождь молотил по стеклу, ветер выл, как раненый зверь, а грохот волн о скалы отдавался в стенах дома глухой вибрацией. В спальню просачивалась ночная сырость, принося запах мокрого базальта и соли.       Он курил неспешно, глубоко. Сигарета тлела между пальцами, пепел удлинялся, грозя упасть на простыню, но Чонгук не стряхивал его. Наблюдал, как серая колонна дрожит от каждого вдоха. Дым обжигал легкие горьким теплом, оставляя на языке металлический привкус никотина. Выдох — сизое облако растворялось в темноте потолочных балок.       Внутри всё ещё кипело. Не ярость — эту суку он давно научился глушить. А что-то более тягучее, как нефть из арктических недр. Он думал о Намджуне. О разговоре, который случился пару часов назад в кабинете, среди разбросанных папок и обломков ручки. Чонгук тогда сказал ему прямо, той самой стальной интонацией: — Не лети. Сошлись на внутренние дела. Скажи, что в южных тундрах ледяной шторм, ветряки встали, люди без света и тепла. Народ важнее. Пусть англичане ждут или сами приезжают, если так горят желанием.       Намджун тогда молчал, разминая шею, потом коротко кивнул. Письмо ушло — вежливый, дипломатичный отказ под предлогом «чрезвычайных обстоятельств».       Теперь, лёжа в постели, Чонгук ждал. Перед глазами стоял Намджун: опущенные плечи, желваки, усталый, твёрдый взгляд. Он поверил. Не в историю с энергоснабжением — хотя та была правдой, — а в предчувствие, которое когда-то спасло их обоих в Третьей Арктической войне.       Дверь скрипнула. Карлос вошёл бесшумно, с тонкой кожаной папкой в руках. Его шаги по мрамору — осторожные, короткие. Он замер у края кровати, положил папку на тумбу рядом с пепельницей. Свет лампы выхватил его лицо: бледное, с красными прожилками в зрачках. Карлос не смотрел на Чонгука в упор, лишь скользнул взглядом по его груди и руке с сигаретой. — Ответ из Лондона, — голос дрогнул. — Дополнительный документ. Прислали час назад.       Чонгук повернул голову. Зажал сигарету губами, взял папку. Страницы пахли типографской краской. Глаза быстро скользили по строкам: «глубокое сожаление», «раздосадованы отменой», «время ограничено». В конце — вежливое предупреждение: отказ Намджуна Кима могут счесть нежеланием идти на диалог. И фраза-укол: «Надеемся, внутренние проблемы Гипербореи не помешают стабильности региона».       Чонгук усмехнулся — криво, по-хищному. Выдохнул дым, отложил папку на грудь. Затушил бычок, не глядя, хотя пальцы обожгло. — Ну конечно, — пробормотал он. Голос низкий, с хрипотцой. — Раздосадованы. Как же.       Он на секунду прикрыл глаза, затем снова уставился в потолок. — Они пытались заманить его в ловушку. Три адреса — не ошибка, а приманка. Хотели, чтобы мы показали, насколько в курсе их дел. А дальше — либо «несчастный случай», либо утечка, либо давление. Они знают: Намджун не отец, первым не бьёт. Ждёт. А они решили этим воспользоваться.       Карлос стоял неподвижно, часто дыша, нервно теребя край пиджака.       Горный Бог посмотрел на него пристально. — Он не полетит. Я сказал — он послушал.       В спальне повисла тишина, нарушаемая лишь гулом дождя и воем ветра за окном. Сердце билось ровно. Он снова чиркнул зажигалкой. Огонёк выхватил острые скулы из темноты. Где-то внутри, под слоями усталости, проснулась острая, ледяная решимость.       Они не получат Намджуна. Не сегодня. Не так.       Чонгук лежал неподвижно, глядя в потолок. Последние кольца дыма растворялись в темноте, оставляя горький запах табака и океанской соли.       Карлос замер у кровати. Свет лампы выхватывал его напряжённую фигуру, нервные пальцы, сминающие край пиджака. Он смотрел не на Чонгука, а куда-то в сторону, тяжело и часто дыша. — Как всегда, — голос дрогнул. — Просчитал всё наперёд.       Карлос попытался улыбнуться, но вышло вымученно. В глазах мелькнула нежность, тут же потонувшая в привычной усталости. Он смотрел на Чонгука с той безнадёжной преданностью, которая стала его второй натурой.       Горный Бог повернул голову. Пристальный и такой тяжёлый взгляд. Уголок губ дёрнулся в холодной усмешке — броня, которую он носил годами. — Просчитал, — хрипло отозвался он. — Иначе нас всех давно бы не было.       Усмешка погасла. Чонгук отвернулся, положив ладонь на грудь, над сердцем. Карлос следил за каждым его движением: за длинными пальцами, за старыми рубцами на костяшках. Внутри него всё сжималось. Хотелось спросить о том поцелуе в кабинете. О том, почему после этой близости всё вернулось в ледяную колею. Видит ли Чонгук хоть что-то, кроме долга и страны?       Слова застряли в горле.       Карлос сглотнул, протянул руку и осторожно, почти боясь прикоснуться, забрал папку с груди Чонгука. Его ладонь была влажной и холодной. Он медлил, надеясь на взгляд, на жест — на что угодно, что задержит его здесь.       Чонгук молчал.       Карлос прижал папку к груди, как щит, и отступил. — Спокойной ночи, — выдохнул он.       Шаги по мрамору, едва слышный скрип двери, щелчок замка. Чонгук остался один.       Чонгук лежал неподвижно. Новую сигарету не зажигал. Только мерное дыхание и стук сердца, эхом отдающийся в ушах. Внутри — пугающая тишина.       Он думал о Тэхёне.       О том, как тот смотрел на него в гримёрке: открыто, беззащитно, с дрожащими губами. Как неловко дернул головой, отчего волосы подпрыгнули. Как прижимал к груди лилии, словно боялся, что они исчезнут. Эта его застенчивая, такая детская улыбка.       Впервые за много лет в этой защите что-то надломилось. Не болезненная, но ощутимая. Чонгук закрыл глаза. Дождь монотонно молотил по стеклу, ветер выл за стеной, а сердце под ладонью стучало чуть быстрее, чем обычно.

***

      Карлос вышел в длинный коридор. Тусклые бра бросали желтые пятна на черный мрамор. Он прислонился спиной к холодной стене, чувствуя озноб. Папка в руках — он сжимал её так сильно, что кожаная обложка пошла складками.       Он закрыл глаза. Вспомнил тот поцелуй в кабинете — отчаянный, пьяный. Как Чонгук сначала замер, а потом отстранился. Не грубо, не хлестко — просто окончательно. Его глаза, непроницаемые и пустые, смотрели без злости, без жалости. Вообще без ничего.       Слёзы не пришли — он давно разучился плакать. Только перехватило горло.       Карлос больше не надеялся. Он видел: Чонгук утонул в этом парнишке. В его глазах, в его хрупкости. Знал, что теперь каждое свободное мгновение Чонгук будет занят только им. Место, которое когда-то — пусть иллюзорно — принадлежало Карлосу, занято навсегда.       Но любовь не ушла. Она стала частью дыхания, пульсом, привычной болью.       Он оттолкнулся от стены и побрел по коридору. Папка прижималась к груди, как последнее, что связывало его с этой ночью. Дверь в конце коридора закрылась мягко, окончательно.       Чонгук остался в темноте, среди запаха дыма и дождя. Впервые за много лет он не мог уснуть.

***

      Понедельник, девять утра.       Чонгук закончил всё ещё в воскресенье. Двадцать один документ с гербом республики и синей подписью министра — всё в архиве. Подписано в 23:47. Сотрудничество с Японией, арктические пласты, сейсмика, транзитные квоты. Никаких эмоций — только сухие факты и размашистая подпись под зелёным абажуром лампы, пока океан внизу ворчал в темноте.       Теперь он шел по коридору Императорского театра.       Узкий проход, низкий потолок, тусклый свет бронзовых бра. Стены обшиты потемневшим дубом, лак на котором давно покрылся паутиной трещин. Вековой паркет жаловался на каждый шаг — сырость сделала его капризным. В воздухе стояла густая смесь грима, пыли и сладковатого духа увядших цветов. Где-то вдалеке, за поворотом, рокотало фортепиано, слышались глухие удары пуантов по сцене и резкие команды режиссера.       Чонгук двигался, но уверенно. Тёмное пальто макси тяжело колыхалось при ходьбе, лакированные челси отбивали ритм по паркету. В руках — букет. Розы Джульетты, двадцать четыре штуки. Персиково-золотистые лепестки, стянутые одной угольной лентой — никакой лишней мишуры. Аромат роз был густым, сахарным, с горчинкой; он тянулся за Чонгуком шлейфом, перебивая привычный запах его одеколона: амбры, ветивера и дыма. in another time — qipqip       Горный Бог остановился у седьмой двери. Старая, с облупившейся краской, она казалась чужеродной в этом коридоре. Он коснулся бронзовой ручки, задержал руку на прохладном дереве и постучал — три коротких, уверенных удара.       За дверью что-то упало. Послышались быстрые, неровные шаги.       Тэхён приоткрыл дверь. Он был в полупрозрачной шифоновой блузке и джинсах, волосы собраны в небрежный хвост — пряди, влажные у корней, липли к лицу. Увидев Чонгука, он замер. Лазурные глаза расширились, по щекам разлился яркий румянец, выдавая не то шок, не то испуг. Он невольно попятился, открывая проход, но взгляд отвести не мог.       Горный Бог поднял букет. — Доброе утро.       Тэхён сглотнул, а горло нервно дёрнулось. — Д-доброе… — прошептал он, голос дрогнул. — Я… не ожидал…       Чонгук едва заметно усмехнулся. В этой холодной улыбке промелькнуло что-то тёплое. — Это тебе, — он протянул букет.       Тэхён шагнул навстречу, принимая розы. Его пальцы дрожали, касаясь стеблей, влажных от утренней росы. Он уткнулся носом в нежно-абрикосовые лепестки, вдыхая густой, сахарный аромат, и на мгновение прикрыл глаза. Его улыбка — робкая, восторженная — была такой искренней, что Чонгук почувствовал, как внутри шевельнулось давно забытое тепло. — Розы Джульетты, — негромко пояснил Чонгук. — Нежные, но стойкие. В Гиперборею их завезли первым рейсом.       Он не добавил, что эти же цветы отец когда-то принёс его матери.       Тэхён поднял на него сияющий взгляд. — Почему… именно эти? — спросил он шёпотом.       Чонгук помолчал, глядя, как Тэхён сжимает букет, словно боясь, что тот исчезнет. — Потому что они красивые, — сказал он просто. — И потому что… ты напомнил мне о них.        Тот застыл. В тишине гримёрки было слышно, как бешено стучит его сердце.       Чонгук шагнул внутрь осторожно, как будто боялся спугнуть этот момент.       И в маленькой комнате под номером семь стало ещё тише.             Только дыхание двоих.                   Только стук дождя за окном.                         Только запах роз Джульетты — сладкий, тяжёлый, обволакивающий.       Свет единственной лампы падал на него сбоку: золотистый, тёплый, но холодный в отражении векового зеркала, где его силуэт казался вырезанным из чёрного обсидиана. Капли дождя, принесённые с улицы, всё ещё неспешно скатывались по лацканам, оставляя тёмные дорожки на шерсти. Букет роз Джульетт, двадцать четыре абрикосовых цветка, чуть примятых пальцами Тэхёна, источали сахарный, горьковатый аромат, который уже заполнил всю комнату, смешиваясь с запахом грима, лака для волос и лёгкого пота после репетиции.       Горный Бог смотрел на Тэхёна беспристрастно, но взгляд был весомым, цепким, как всегда. Тэхён стоял напротив. Белая прозрачная блузка слегка прилипла к плечам от волнения, голубые джинсы сидели свободно, подчёркивая стройные ноги. Платиновые пряди выбились из низкого хвоста и падали на лицо, влажные у корней.       Чонгук размеренно поднял руку и снял перчатку с правой ладони. Ткань скользнула по коже, обнажив длинные пальцы с побелевшими костяшками и давними рубцами. Он бросил перчатку на спинку стула; она упала мягко, бесшумно. Потом заговорил.       Голос его был низким, монотонным, без интонаций. Как будто он читал протокол, а не говорил с человеком, который дрожал перед ним от переизбытка света в груди. — Я взрослый человек, Тэхён, — начал он, глядя прямо в глаза мальчику напротив. — Мне тридцать один год. Я прошёл войну, видел, как умирают люди, которых я считал своими, видел, как страны рушатся и поднимаются из пепла. Ты знаешь, кто я. Знаешь мою должность. Знаешь, что официально я — воплощение Горного Бога.       На этих словах его губы дрогнули едва заметно, но Тэхён увидел: лёгкая гримаса отвращения, как будто само слово обожгло язык. Уголок рта дёрнулся вниз, брови сдвинулись на долю секунды, потом лицо снова стало неподвижным, как маска из тёмного базальта. — Я не питаю иллюзий насчёт того, что это значит, — продолжил он, не повышая голоса. — Для большинства людей в этой стране я — символ. То, во что молятся, чтобы не сойти с ума от холода, от серости, от собственной жизни. Я это знаю. И я это ненавижу. Но это не имеет значения. Важно другое.       Он сделал паузу не для драматического эффекта, а потому что именно в этот момент ему нужно было перевести дыхание. Грудь поднялась и опустилась. Один глубокий, невозмутимый вдох. Запах роз стал ещё сильнее, каким-то удушающим. — Я прекрасно знаю, чего хочу от жизни, — сказал он твёрдо. — Я хочу, чтобы эта страна стояла. Чтобы она не развалилась под весом собственной истории, под весом трёх войн, под весом того, что люди называют «Горным Богом». Я хочу, чтобы Намджун не умер от пули или яда, чтобы Розанна не сломалась под тем же грузом. Я хочу, чтобы всё это продолжалось — ровно, холодно, без лишних движений. И в этой жизни… появился ты.       Он произнёс это без эмоций. Просто констатация факта. Как будто говорил о погоде или о цене барреля нефти. — Один Ангел, который заполонил все мои мысли. Не потому что я безумно влюблён. Не потому что я верю в судьбу. А потому что ты… другой. Ты смотришь на меня не как на символ, не как на Горного Бога. Ты смотришь на меня как на человека — с дрожащими губами, с этой улыбкой, которую невозможно подделать. И мне стало интересно. Интересно, что будет, если я подойду ближе. Если я посмотрю на тебя не через стекло ложи, не через вуаль. Если я просто… останусь.       Он замолчал. Взгляд стал ещё внимательнее, не угрожающим, просто ждущим. Не слов. Реакции тела, дыхания, глаз. — Я извиняюсь, — добавил он после паузы, голос стал чуть тише. — За то, что несколько дней держал тебя в неопределённости. Работа. Документы. Переговоры. Люди, которые хотят смерти Намджуна. Люди, которые хотят смерти мне. Я не мог прийти раньше. Но теперь я здесь.       Глаза Ангела блестели, влага собралась на нижних веках, но слёзы не упали. Он пытался сдержать улыбку. — Я… понимаю, — прошептал он наконец. Голос дрожал, но в нём не было страха. — Я знаю… кто вы. Знаю, что вы… Горный Бог. И всё, что с этим связано. У вас работа. Дела. Страна. Я не обижался. Я просто ждал.       Он опустил взгляд, слеза всё-таки скатилась по щеке. Но он улыбнулся, искренне и так ослепительно. Улыбка была такой чистой, что Чонгук на мгновение почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Не больно. Просто ощутимо.       Чонгук прищурился.       Он неспешно наклонил голову набок, движение плавное, кошачье. Он смотрел на Тэхёна: на дрожащие губы, на слёзы, которые тот пытался скрыть, на эту улыбку, которую невозможно было подделать.       И ему понравилось.       Не сильно. Не до дрожи. Просто… понравилось.       Он выдохнул. — Хорошо, — сказал он. — Тогда… мы продолжим.       Он шагнул ближе. Тэхён мягко отступал назад, неспешно да неосознанно, пока его спина не коснулась остывшей деревянной стены гримёрки. Древесина была вековой, потемневшей от времени и влажности, с лёгкими трещинами в лаке, которые под пальцами ощущались как тонкие шрамы. Он прислонился к ней всем телом; лопатки прижались к поверхности, плечи чуть поднялись, будто он пытался стать меньше, незаметнее. Прозрачная блузка натянулась на груди, ткань слегка задралась, обнажив узкую полоску кожи над поясом джинсов.       Чонгук наступал осторожно и плавно. Он не торопился. Лакированные челси бесшумно стучали по паркету, пальто колыхалось за спиной. Расстояние сокращалось: метр, полметра, тридцать сантиметров.       Он остановился в шаге от Тэхёна.       Поднял правую руку. Пальцы коснулись платиновых волос; кончики скользнули по пряди, влажной у корней. Волосы были шелковистыми, прохладными, с лёгким электрическим покалыванием от сухого воздуха. Чонгук провёл пальцами вниз осторожно, как будто это был не человек, а что-то редкое и нереальное. — Ты очень красив, — сказал он, голос ровный, со стальной точностью, с которой он подписывал документы. — Я встречал северных борейцев с таким окрасом. Их волосы всегда казались мне холодными. Как лёд. Но ты другой. Никогда не видел ничего прекраснее.       Слова повисли в тишине.       Тэхён наконец смутился полностью.       Его лицо вспыхнуло; румянец разлился от щёк к ушам, к шее, к ключицам, видневшимся под блузкой. Глаза расширились, ресницы задрожали. Он порывисто поднял букет; обе руки прижали розы к лицу, лепестки коснулись носа, щёк, губ. Абрикосовые цветы закрыли его почти полностью — только глаза остались видны над краем букета, огромные, блестящие, полные паники и счастья одновременно. Плечи задрожали мелко, как будто всё тело пыталось спрятаться за этим подарком.       Чонгук прищурился.       И в этот момент сердце сделало предательское «тук-тук». Один удар, сильный, внезапный, как будто лёд внутри груди треснул. Не больно. Просто неожиданно. Как будто кто-то постучал в дверь, которую он давно забаррикадировал. Не дикая любовь. Не одержимость. Просто любопытство — чистое, холодное и научное.       Он протянул руку. Пальцы коснулись стеблей букета, студёных, влажных от росы, и осторожно убрал розы из рук Тэхёна. Лепестки скользнули по его щекам, оставив едва заметные мокрые следы. Чонгук повернулся и положил цветы на туалетный столик.       Тэхён остался стоять, прижатый к стене, руки опущены вдоль тела, пальцы нервно сжаты в кулачки. Он смотрел вниз: на пол, на свои кроссовки, на что угодно, только не в глаза Чонгуку. Носик подрагивал, маленький, аккуратный, с едва заметной горбинкой. Родинки на лице казались особенно заметными на фоне пылающих щёк: одна под левым глазом, две на правой скуле, крошечная у крыла носа. Взгляд его метался по комнате: от зеркала к двери, от лампы к окну. Куда угодно, только не на Чонгука. Как будто смотреть в эти вороные глаза было слишком рискованно, слишком близко к солнцу.       Чонгук заметил это всё.       Горный Бог наклонил голову набок, по-кошачьи.       Он выдохнул через нос.       Потом шагнул ещё ближе. — Не бойся смотреть, — сказал он, голос низкий, без нажима. — Я не кусаюсь.       Тэхён вздрогнул всем телом, как струна после финального аккорда. Но взгляд его всё равно метнулся вверх на долю секунды и встретился с глазами Чонгука.       И в этот момент тишина стала невыносимой.       Полной.       Живой.       Лампа на столе отбрасывала тёплый золотистый круг света, в котором лицо Тэхёна казалось прозрачным: кожа бледная, с ярким румянцем на скулах, глаза блестели от влаги, которую он отчаянно пытался сдержать. Руки всё ещё сжимали воздух там, где только что был букет.       Он поднял взгляд робко, как будто боялся обжечься. Потом снова опустил ресницы, но голос всё-таки вырвался, высокий, вибрирующий шёпот: — Что… что вы хотите… от меня?       Слова повисли в воздухе, тонкие, хрупкие, как первые снежинки перед бурей. Тэхён сглотнул, горло дёрнулось. Он не знал, куда деть руки; пальцы сцепились перед собой, потом разжались, потом снова сжались. Колени дрожали мелко, и ему пришлось сильнее прижаться спиной к стене, чтобы не сползти вниз.       Чонгук молчал секунду.       Потом неспешно поднял обе руки и взял ладони Тэхёна в свои. Кожа была горячей, чуть влажной от волнения, пальцы длинные, как у танцора. Чонгук накрыл их своими полностью, как будто защищая от стужи, которая всегда жила в его собственных руках. Тепло было неожиданным: сухим, размеренным, с лёгким мозолистым сопротивлением на подушечках. — Мой лучший друг, — произнёс он, голос спокойный, но с той стальной точностью, которая не допускала возражений, — несколько дней назад в шесть вечера сидел напротив меня в кабинете и ухмылялся. Как всегда, когда хочет сказать что-то, от чего мне захочется его придушить.       Он не улыбнулся. Только уголок губ дрогнул едва заметно.       Несколько дней назад, в шесть вечера.       Кабинет был тёплым, радиаторы едва слышно гудели под окнами. За шторами февральский дождь хлестал по стёклам, ветер выл, океан внизу ворчал. Намджун сидел в кресле напротив расслабленно, нога на ногу, галстук цвета полуночи чуть ослаблен. На столе пустая бутылка Lagavulin 16, два стакана, один наполовину полный, другой пустой. Чонгук стоял у окна спиной к Намджуну, руки в карманах пальто, смотрел на чёрный океан.       Намджун тогда усмехнулся широко, нагло, зубы блеснули в свете лампы. — Знаешь, Чон, — сказал он, крутя стакан в пальцах, — такие люди, как твой Ангел… их не оставляют позади. Их берут в своё будущее. С собой. Иначе потом всю жизнь будешь жалеть, что упустил.       Чонгук тогда порывисто развернулся; движение вышло стремительным и агрессивным. Он схватил со стола ручку, ту самую, угольную Montblanc, и кинул её в Намджуна. Ручка пролетела в воздухе и стукнула того по плечу. Намджун рассмеялся. — Ещё одну! — крикнул он, подставляя ладонь. — Давай, кидай, пока не попал!       Горный Бог схватил вторую ручку; бросил. Она пролетела мимо уха Намджуна и стукнулась о стену. Тот снова рассмеялся басовито, сердечно, с той братской наглостью, которую позволял себе только здесь, только с Чонгуком. — Видишь? — сказал президент, уже серьёзнее. — Ты уже злишься. Значит, он уже внутри тебя! Значит, ты уже не можешь просто уйти.       Чонгук тогда замер. Рука с третьей ручкой повисла в воздухе. Он смотрел на Намджуна тяжело и долго. Потом опустил руку. Ручка упала на стол с тихим стуком. — Заткнись, — сказал он.       Но Намджун только улыбнулся ласково. — Я прав, Чон. И ты это знаешь.       Чонгук плавно поднёс ладонь Тэхёна к губам. Поцеловал тыльную сторону — легко. Тэхён вздрогнул, колени подкосились, и он вжался в стену. В тишине комнаты громко, наперебой, стучали их сердца.       Горный Бог отстранился на сантиметр. В его взгляде промелькнуло что-то новое: не нежность, а холодное и научное любопытство. — Я не хочу упустить шанс, — сказал он. Голос дрогнул.       Тэхён коснулся его плеча робко, будто боясь обжечься. — Я тоже… не хочу, — прошептал он. — Господин Чон…       Чонгук прищурился. Наклонил голову, как кот, изучающий добычу. Взгляд цепкий, внимательный — рассматривал каждую родинку, каждую черточку на лице Тэхёна. Затем поднял руку, погладил его по скуле, вниз к подбородку. Пальцы Чонгука переплелись с его пальцами, чувствуя, как часто и отчаянно бьется пульс.       Тэхён закрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони. Чонгук подался вперед. Расстояние сократилось, воздух наполнился ароматом табака и мяты. Тэхён не дышал, ожидая, пока это ожидание не стало физической болью.       Чонгук прикоснулся к его губам.       Мужчина подхватил его за талию, уверенно прижал к себе. Тэхён инстинктивно вцепился в его пальто, повиснув в воздухе, и ноги оторвались от паркета. Его пальто распахнулось, укрывая их, как кокон.       Поцелуй стал глубже. Вкус клубничной жвачки на языке Ангела смешивался с горьким дымом сигарет Чонгука. Тот издал сдавленный вздох, и Горный Бог ответил на него настойчивее, обводя кончик языка парня. Тот растаял, перестав бороться с гравитацией, полностью доверившись рукам, которые его держали.       Время растянулось. За окном монотонно стучал дождь, но в гримерке существовали только они.       Чонгук отстранился неохотно, словно разрывая невидимую связь. Губы разошлись последними, оставив влажный след. Он смотрел на Тэхёна пристально, не отводя взгляда. Тот выглядел совершенно растерянным, словно воск, только что вынутый из огня.       Горный Бог бережно опустил его на пол. Ноги Тэхёна подогнулись, и он осел в антикварное кресло у столика. Сиденье скрипнуло под тяжестью. Ангел вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки; его все еще мелко потряхивало, как натянутую струну.       Чонгук наклонился, опираясь рукой о спинку кресла. Другой рукой убрал со лба мальчишки прилипшую влажную прядь бережно и невесомо. Тэхён вздрогнул, закрыв глаза.       Вдруг он засмеялся, закрыв лицо ладонями. Смех был легким и воздушным, со всхлипом — не от грусти, а от избытка чувств, которые невозможно было удержать в себе. Чонгук наблюдал за ним безмолвно. — Как ты? — спросил он. В голосе впервые прорезалась несвойственная ему мягкость.       Тэхён убрал руки от лица. Глаза блестели от слез, губы дрожали в улыбке. — Лучше не бывало, — прошептал он.       Чонгук позволил себе улыбнуться скупо. Но в глазах промелькнуло настоящее, живое тепло. Внутри, где долгое время был только холод, что-то начало оттаивать, болезненно и неспешно. Это была уже не одержимость. Что-то новое.