Гиперборея

«Мужчины, вы думаете женщины

любят красавцев или героев?

Нет, они любят тех, кто о них заботится.» Анна Андреевна Ахматова

      Чонгук и Тэхён остались в седьмой комнате. Всё замерло. Гримёрка тесная, но сейчас она казалась еще меньше. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака только детали: розы Джульетты на краю столика, старое кресло, в котором сидел Тэхён, и Чонгука в темном пальто, с которого всё еще стекали капли дождя.       Рядом с близкими Чонгук не был Горным Богом. Он снимал маску, как тяжелый бронежилет после боя: устало, с облегчением. С Намджуном он часами молчал в бункере, с Розанной позволял себе редкую улыбку, с Карлосом оставался человеком — жестким, но не жестоким.       Но с Тэхёном всё иначе.       Чонгук чувствовал, как внутри разливается тепло. Он смотрел на Тэхёна — на платиновые волосы, на вибрирующие губы — и испытывал не нежность, а острое любопытство. Хотелось понять, как этот мальчик пробил его защиту.       Чонгук опустился на корточки перед креслом. Вороное пальто разошлось по бокам. Теперь их лица были на одном уровне. Он протянул руку, давая Тэхёну шанс отстраниться, и коснулся его запястья. Кожа горячая, пульс бился часто. Чонгук не сжимал — просто держал, чувствуя, как трепещут тонкие косточки. — Ты дрожишь, — голос звучал спокойно.       Трепет не уходил. Чонгук погладил его запястье большим пальцем и заговорил, взвешивая каждое слово: — Я не привык объяснять свои желания, Тэхён. Но ты заслуживаешь правды. Я не ледяная статуя, просто осторожен. А ты появился внезапно. Я не искал тебя, не планировал. Но ты вошел в мою голову и остался там. Не из-за красоты, хотя это почти больно. Не из-за танца. А потому что ты настоящий. Смотришь на меня и видишь просто человека. Это зацепило. Я хочу понять тебя. Хочу знать, что будет, если позволю себе просто остаться рядом.       Тэхён смотрел беззащитно. В его глазах Чонгук был кем-то невероятным. Он видел мужчину, который мог сломать его одним взглядом, но сейчас держал руку бережно. Видел скулы, острые как лезвия, усталость в глазах и пальцы, способные подписывать приказы о смерти, но сейчас — дарящие покой.       Чонгук заметил этот жадный взгляд. Ему нравилось, как Тэхён изучает его, словно редкий экспонат. Он повернул руку Тэхёна ладонью вверх, рассматривая серебряный браслет с крыльями ангела. — Красиво, — произнес он. — Какие еще побрякушки ты любишь?       Ангел сглотнул, горло дернулось. Он поднял руки к ушам — пальцы дрожали, но движение оставалось изящным. — Проколы есть, — прошептал он. — Но ношу редко. Только когда танцую. Иногда звезды или маленькие кольца. А тебе что нравится? Из побрякушек?       Чонгук коснулся серебряной цепочки с обсидиановым барсом на своей шее. — Только это. И часы. Больше ничего.       Тэхён завороженно смотрел на темный камень. Он осторожно протянул руку и кончиками пальцев коснулся цепочки. Тэхён замер. Он придвинулся ближе, сокращая дистанцию, и теперь их лица были совсем рядом. Взгляд прикован к шее Чонгука.       Мысли его уже были далеко.       Чонгук не шевелился.       Он наблюдал за Тэхёном сверху вниз. Видел всё: как дрожат пальцы, как прикусывается губа, как расширяются зрачки, как сбивается дыхание. Тэхён чувствовал тепло его дыхания на коже, ровное, размеренное, с лёгкой горечью сигарет.       Тэхён всё ещё держал цепочку. Пальцы едва заметно трепетались у обсидианового барса. Он осторожно тянул её на себя, почти робко, будто боялся, что она порвётся.       Горный Бог позволил.       Он чуть наклонил голову вперёд, давая больше свободы. Цепочка натянулась, металл звякнул, барс качнулся. Тэхён потянул ещё, и Чонгук, не отрывая взгляда, неторопливо поднял его левую руку к губам.       Поцелуй лёг на тыльную сторону ладони, сухой, тёплый и невесомый. Губы задержались на секунду дольше обычного. Тэхён вздрогнул, цепочка выскользнула из пальцев, серебро ударилось о грудь Чонгука с тихим «тик». В тишине гримёрки звук прозвучал резко.       Чонгук отстранился не спеша. Его взгляд потемнел, не злой, а глубокий, как арктическая ночь. Он смотрел ещё секунду на расширенные зрачки Тэхёна, дрожащие губы и румянец, который поднялся до шеи.       А потом сорвался.       После лет ответственности, приказов, ночей в бункерах, молчания, когда хотелось кричать, он сорвался.       Теперь он целовал не губы.       Он целовал руки.       Сначала запястье, там, где кожа тонкая и такая прозрачная. Потом выше, по предплечью, где проступали голубые вены. Дальше к шее, к ключицам, к ямке между ними. Тэхён трепетал всем телом, голова запрокинулась, горло оголилось.       Чонгук целовал бережно. Чувствовал вкус кожи, солоноватый, тёплый, с едва заметной сладостью. Потом выше, к уху, к мочке, обводя прокол. Тэхён издал тихий звук, пальцы вцепились в его пальто.       Мужчина запустил пальцы в платиновые волосы, наклонился ближе, коснулся виска и линии роста волос. Тэхён пах ванилью, чистой кожей и чем-то своим неуловимым.       В голове у Чонгука поплыл тяжёлый сладкий туман.       Он резко отстранился.       Сделал шаг назад. Дыхание сбилось впервые за вечер. Посмотрел сверху вниз, тяжело прищурившись. Внутри ещё кружился этот туман, но он заставил себя выдохнуть. «Боже, ну что за кретин? — подумал он с раздражением на самого себя. — Нормально поговорить не можешь? Только целуешь. Как подросток, блять».       Но потом он посмотрел на Тэхёна.       И понял, что не жалеет.       Тэхён снова закрыл лицо руками. Потом опустил их. Взгляд был обвиняющим, но мягким, дрожащим.       Все мысли из головы вылетели, прошептал он. Совсем.       Чонгук молчал секунду.       Потом уголок губ вспорхнул. Он наклонился ближе, не для поцелуя, просто чтобы быть рядом. Взял Тэхёна за запястье. — Прости, — сказал он. — Я увлёкся.       Ангел засмеялся, нервно, но счастливо. Опустил взгляд, щёки вспыхнули сильнее.       Чонгук замер.       Он всё ещё стоял близко, но будто отдалился внутренне. Пальцы разжались. Он выпрямился, поправил тяжёлое пальто и сделал шаг назад, не от Тэхёна, а от момента. Как будто возвращался в привычную оболочку, где нет дрожащих рук и клубничного послевкусия.       Тэхён почувствовал эту перемену мгновенно.       Он тоже поднялся с кресла осторожно. Ноги всё ещё дрожали, и он опёрся ладонью о край туалетного столика, чтобы не потерять равновесие. Пальцы коснулись холодного дерева, покрытого тонким слоем пыли и лака, и это прикосновение немного вернуло его в реальность.       Мужчина отвернулся.       Он повернулся к окну и теперь стоял спиной к Тэхёну, глядя сквозь щель между тяжёлыми шторами на серый февральский день. Дождь всё ещё стучал по крыше театра, монотонно, настойчиво, как метроном, отсчитывающий секунды до неизбежного. Свет из окна падал на его силуэт, тёмный, высокий и неподвижный. — Сейчас мне нежелательно появляться на людях, — сказал он, голос ровный, спокойный, но в нём сквозила та стальная отстранённость, которую Тэхён уже начинал узнавать. — Если определённые кретины увидят… — он не договорил. Просто замолчал, глядя на дождь.       Тэхён сглотнул, горло дёрнулось. — Зачем… зачем вы рискуете? — спросил он. — Если это опасно…       Чонгук неторопливо повернул голову, не полностью, только на четверть оборота, так что Тэхён увидел только профиль: острую линию скулы, тёмный глаз, длинные ресницы. Медленно скрестил руки за спиной, пальцы сцепились в замок, костяшки побелели от лёгкого напряжения. Поза была знакомой — армейская, сдержанная, но сейчас в ней не было угрозы. Только спокойствие. И что-то ещё уязвимое. — Потому что мне очень хотелось… — начал он, голос низкий, хриплый от недосыпа и сигарет, — …обозначить своё желание. Тебе. Чтобы ты знал. Чтобы не было больше этой неопределённости. Я не люблю оставлять людей в подвешенном состоянии. Особенно… — он сделал паузу, взгляд скользнул по лицу Тэхёна, — …особенно тех, кто важен.       Тэхён кивнул, быстро. Глаза снова заблестели, влага собралась на ресницах, но он не дал ей скатиться. — Что теперь будет? — спросил он, голос сорвался на последнем слове.       Чонгук перевёл взгляд на него, полностью, без отстранённости. Тёмные глаза встретились со светло-голубыми, и в них мелькнуло что-то живое, настоящее. Он шагнул ближе. Руки его поднялись и легли на талию Тэхёна, пальцы сжали ткань блузки, осторожно, но уверенно, чувствуя тонкую линию рёбер под ними. — Я хочу подарить тебе… — начал он, голос низкий, — …те чувства. То времяпрепровождение. То, что ты точно заслуживаешь. Я очень много работаю. Но для тебя… — он сделал паузу, большой палец провёл по ткани блузки, чувствуя тепло тела под ней, — …время есть всегда.       Тэхён смотрел на него снизу вверх, губы дрожали в улыбке, которую он уже не пытался скрыть. Он кивнул, едва заметно, но искренне. — Я… я понимаю, — прошептал он. — Я подожду. Сколько нужно.       Чонгук отрицательно покачал головой незаметно, но твёрдо. Тёмные волосы слегка качнулись, упав на лоб прядью, которую он тут же убрал тыльной стороной ладони. — Ждать не нужно, — сказал он, голос ровный, но в нём скользнула теплота, как проблеск солнца сквозь февральские тучи. — Я не хочу, чтобы ты ждал.       Тэхён замер.       Он перестал заикаться резко, как будто кто-то внутри него выключил этот нервный механизм. Глаза расширились а губы приоткрылись, и слова вырвались быстро и отчаянно: — Вы мне нравитесь. Очень.       Он выпалил это одним дыханием, голос высокий, дрожащий, но ясный, без тени сомнения. Он смотрел на мужчину открыто. Носик подрагивал, влага собралась на ресницах, но слёзы не упали. Он ждал, затаив дыхание, сжимая пальцы в кулачки у живота.       Чонгук смотрел на него долго, внимательно.       И позволил себе улыбнуться.       Улыбка вышла слабой, но тёплой, уголки губ дрогнули вверх, в глазах мелькнуло что-то живое изабытое. Не холодная усмешка — настоящая, едва заметная, но искренняя. Он наклонил голову чуть вбок и произнёс: — Ты тоже не выходишь у меня из головы.       Слова упали в тишину. В них не было громких признаний. Не было клятв. Только правда, спокойная, взвешенная, но от этого ещё более тяжёлая.       Чонгук задумался на мгновение. Взгляд его скользнул к букету роз на столике, к старому зеркалу, к окну, за которым всё ещё стучал дождь. Потом вернулся к Тэхёну, и в глазах мелькнуло понимание. Он понимал, что рискует. Понимал, что эта хрупкая связь может сломаться от одного неверного слова. И он бы не хотел такого расклада. — Давай для начала одну неделю, — сказал он твёрдо. — Времяпровождение. Чтобы узнать друг друга. Без ожиданий. Просто быть рядом. Посмотреть, сможешь ли ты быть со мной. Потому что я… — он сделал паузу, большой палец провёл по ткани блузки на талии, — …не хочу, чтобы ты потом жалел.       Тэхён кивнул, быстро. Он смотрел на Чонгука открыто, доверчиво, с дрожью в губах. — Хорошо… — прошептал он. — Одна неделя… я согласен.       Он замолчал на миг, потом взгляд его снова забегал. — А вдруг… — начал он, — …вдруг вам станет скучно? Со мной? Я… я же… — он сглотнул, — …просто танцор. Просто мальчишка из общежития. А вы…       Чонгук не дал ему договорить.       Он наклонился ближе, осторожно. Правая рука поднялась к лицу Тэхёна, пальцы коснулись щеки, большой палец провёл по скуле, чувствуя жар кожи. Левая рука всё ещё лежала на талии, уверенная, не отпускающая. — Мне не станет скучно, — сказал он, голос спокойный. — Ты другой. И мне интересно. — Одна неделя, — повторил он. — И посмотрим. И давай на ты.       Тэхён кивнул, быстро. Улыбка, робкая, счастливая, такая она ослепительная, расцвела на его губах. Он смотрел на него с сияющими глазами, с той самой дрожью, которую уже невозможно было скрыть. Всё ещё так неловко! — Какие у тебя планы на сегодня? — спросил мужчина.       Тэхён моргнул, ресницы дрогнули, как крылья бабочки. — У меня занятия, — прошептал он. Голос всё ещё трепетал, но уже не так сильно. — Через час в ГИУСИ. Потом репетиция. Вечером.       Он говорил почти шёпотом, глядя на Горного Бога снизу вверх, глаза огромные, блестящие, всё ещё влажные от недавних слёз счастья. Пальцы нервно теребили край блузки, ткань слегка смялась под ними.       Чонгук прищурился, едва заметно. Взгляд стал ещё внимательнее: тёмный, глубокий, как арктическая ночь перед рассветом. — Прогуляй, — сказал он просто.       Тэхён замер. — П-прогулять? — переспросил балерун шёпотом, голос сорвался на последнем слоге. — Ты серьёзно?       Чонгук не улыбнулся. — Серьёзно, — ответил он спокойно. — Один день. Без лекций.       Ангел смотрел на него ещё секунду, носик забавно подрагивал. Потом кивнул, быстро, почти судорожно. — Хорошо, — прошептал он. — Я… согласен.       Он вдруг расслабился, практически физически… Студент больше не заикался, голос стал тише, но твёрже. Улыбка, робкая, счастливая, снова расцвела на губах, ямочки на щеках стали глубже.       Горный Бог заметил заметил, как напряжение уходит из его тела. И это ему понравилось. Как будто он сделал что-то правильно. — Тогда одевайся, — сказал мужчина, голос низкий. — Я подожду в коридоре.       Он отпустил талию Тэхёна. Шагнул назад и повернулся к двери. Пальто колыхнулось за спиной. — Сегодня первый день, — добавил он, не оборачиваясь.       Он открыл дверь без скрипа, и вышел в коридор.       Дверь закрылась за ним мягко, с едва слышным щелчком. Тэхён остался один. Балерун стоял посреди гримёрки, всё ещё подрагивая, но уже не от страха, а от переизбытка счастья. Грудь поднималась и опускалась быстро, губы сами расплывались в улыбке, глаза блестели. Студент смотрел на то место, где только что находился Чонгук, и вдруг рассмеялся — коротко, нервно, но так искренне, что смех эхом отразился от стен. Ноги слегка подкашивались, когда ангел подходил к вешалке. Тэхён осторожно надел куртку, подхватил рюкзак и улыбнулся своему отражению. Из гримёрки Тэхён вышел неспешно, словно боялся нарушить хрупкую тишину, которая всё ещё висела в воздухе. Задержавшись на пороге, прижал пальцы к старой бронзовой ручке, холодной и чуть шершавой от времени и сотен чужих прикосновений. Он запер дверь. Ключ звякнул в ладони. Тэхён повернулся. Горный Бог замер в коридоре. Взгляд оставался спокойным, но внимательным: тёмные глаза следили за каждым движением. Как только студент сделал шаг вперёд, мужчина плавно, без лишней спешки протянул руку и забрал ношу. Тёплые сухие пальцы с лёгкими мозолями на подушечках коснулись лямки. Чонгук перекинул её через плечо легко, словно вещь не весила больше перышка, и поправил так, чтобы ткань не давила на воротник. Тэхён замер. Ангел смотрел на эту простую, будничную мелочь — на то, как бережно Чонгук устраивает чужой потрепанный рюкзак, как плотная шерсть пальто слегка колышется от движений. Внутри разлилось тепло. «Он джентльмен, — подумал Тэхён, чувствуя, как щёки снова вспыхивают от этой невесомой, неожиданной мысли. — В таких деталях. Мог бы просто идти рядом. А он взял». Ему нравилось это. Очень нравилось. В жесте не было громкого рыцарства из книг — лишь скромная, естественная забота, от которой на душе становилось уютно и безопасно. Мужчина заметил этот взгляд, и уголок его губ едва заметно дрогнул. — Идём, — сказал Горный Бог низким да спокойным голосом с лёгкой хрипотцой. Они пошли по коридору плечом к плечу, не касаясь друг друга. Служебный проход Императорского театра был узким и длинным, освещённым тусклыми бра в бронзовых плафонах. Свет падал жёлтыми пятнами на потемневшие деревянные стены, где облупившаяся краска обнажала серый бетон. Старинный паркет поскрипывал: под лакированными челси Чонгука неслышно, под ярко-голубыми кроссовками Тэхёна — чуть выразительнее, с лёгким шорохом. Воздух казался густым, пахло древней древесиной, лаком для пола, пылью от кулис и слабым, сладковатым ароматом увядших цветов из предыдущих постановок. Где-то вдалеке, за поворотом, доносились приглушённые звуки репетиции: переборы фортепиано, глухие удары пуантов и чей-то голос, отдающий команды. Они вышли через служебный выход. Тяжёлая металлическая дверь открылась с сочным щелчком, и в лицо мгновенно ударил холодный февральский воздух, влажный, солёный, с отчетливым запахом мокрого асфальта и океана. Дождь всё ещё моросил, мелкий и неощутимый, но упрямый, оставляя на коже и волосах крошечные капли. Небо висело низким и серым, цвета тусклого свинца, но где-то за тучами уже пробивался слабый свет — бледный, февральский и едва уловимый.       У самого выхода стояла машина — чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами, бесшумный и мощный, едва слышно урчащий двигателем на холостых. За рулём сидел новый телохранитель, крупный мужчина в тёмном костюме, коротко стриженный и с непроницаемым лицом. Он не обернулся, продолжая неподвижно смотреть вперёд. Чонгук не стал тревожить Карлоса. Мужчина знал, что тот сейчас находится в резиденции один, с покрасневшими от горя глазами и разбитым взглядом. Видеть их вместе было бы для него слишком мучительно. Поэтому сегодня вел другой — надёжный, молчаливый, из тех, кто никогда не задаёт вопросов. Горный Бог плавно, без лишнего звука открыл заднюю дверь и кивнул спутнику: — Садись. Тэхён шагнул вперёд. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так отчаянно. Балерун опустился на прохладное кожаное сиденье, чувствуя, как оно слегка прогибается под его весом. Чонгук расположился рядом. Дверь закрылась с глухим тяжёлым щелчком, отрезая шум улицы. В салоне осталось лишь тихое рокотание мотора, запах дорогой отделки, кофе из термоса и лёгкий, сухой аромат ветивера. Машина тронулась. Студент смотрел в окно на мокрый асфальт, серые стены театра и стекающие по стеклу капли. Затем робко, украдкой повернулся к спутнику: — Куда… мы? — спросил ангел, и его голос на краях всё ещё слегка подрагивал. Чонгук смотрел вперёд, профиль оставался спокойным, но уголок губ тронула едва заметная усмешка. — В ботанический сад ГИУСИ, — ответил мужчина просто. Тэхён беззвучно приоткрыл рот, округлив глаза от удивления. — Там… — начал балерун шёпотом, и его голос сорвался. — Туда нельзя… то есть обычным студентам проход закрыт. Только по пропускам, и то редко… Горный Бог повернул к нему голову. Ирония в его взгляде сменилась тёплой усмешкой: — Обычным студентам нельзя, — подтвердил он — Но пропуск у меня есть. Тэхён всматривался в его лицо ещё секунду, а затем, не выдержав, искренне и коротко хихикнул. Звук мягким эхом отразился в салоне. Студент судорожно кивнул: — Хорошо… Тогда едем. Автомобиль плавно набирал скорость. Городские огни размазывались по мокрым улицам золотисто-серыми полосами, а стеклоочистители ритмично разводили воду по стеклу. Внутри было тепло, кондиционер поддерживал ровные двадцать два градуса, но из приоткрытого окна просачивался сырой февральский воздух с запахом океана. Ангел сидел на заднем сиденье, прижавшись плечом к двери. Ему стало невыносимо неловко от повисшей тишины, и он принялся теребить край своего голубого шарфа, до боли закусывая нижнюю губу, чтобы убедиться, что всё это происходит наяву. Настоящий Горный Бог сидел рядом. В одной машине. Не выдержав безмолвия, Тэхён попытался заговорить. Балерун коротко смущённо прокашлялся и продолжил чуть громче, но всё равно шёпотом: — Какая… какая на самом деле у тебя должность… в Гиперборее? Чонгук повернул голову спокойно, словно ждал именно этого. Тёмный глубокий взгляд без тени раздражения замер на лице юноши, изучая его несколько секунд, после чего мужчина снова перевёл взор на дорогу. — Я… — он сделал паузу, подбирая слова. — Фактически управляю страной изнутри. Намджун отвечает за внешнюю политику — переговоры, дипломатию. А я… — мужчина слегка усмехнулся, но в глазах осталась лишь усталость, — я тот, кто держит всё остальное. Официально моя должность появилась в двадцать один год: «Советник по вопросам национальной безопасности и стратегического планирования». Звучит красиво, да? Но на деле это означает контроль над ресурсами, внутреннюю разведку и подавление угроз. Я принимаю решения, которые не проходят через парламент и не обсуждаются в СМИ. Они просто выполняются. Мужчина повернулся к Тэхёну уже полностью. — Я не президент и не диктатор. Но без меня страна бы развалилась, наверное. Намджун — лицо. Я — хребет. Балерун слушал его, восхищаясь. Заметив это, Чонгук слегка наклонил голову набок, и его взгляд стал мягче, будто он не хотел, чтобы спутник утонул в этом потоке информации. — Не бойся, — добавил он. — Я рассказываю это не для того, чтобы напугать. Ты спросил — я обещал быть честным. Мужчина протянул руку, давая ангелу возможность отстраниться, но Тэхён остался сидеть неподвижно. Тёплая сухая ладонь с лёгкими мозолями полностью накрыла маленькие пальцы студента. — Ты всё ещё хочешь эту неделю? — в ровном голосе мужчины проскользнула настоящая, живая трещина. Тэхён отчаянно сжал его пальцы в ответ и прошептал: — Да… Хочу. Очень. Горный Бог коротко кивнул. Машина продолжала свой ход, и в салоне становилось теплее от того, что два человека решили не отпускать друг друга, несмотря на холодный и серый мир вокруг. Чонгук сидел чуть откинувшись, но его тело сохраняло собранную, подтянутую позу. Тяжёлое тёмное пальто всё ещё хранило следы февральской влаги. Тэхён то и дело бросал быстрые взгляды на его чёткую линию челюсти и на цепочку с обсидиановым барсом, слегка покачивающуюся на груди. — На кого ты поступил? — спросил мужчина, и в его низком тоне послышалась лёгкая хрипотца. Студент моргнул, словно вопрос застал его врасплох, а затем робко улыбнулся уголками губ: — На… балетную режиссуру. В ГИУСИ, на факультет хореографии. Хочу ставить спектакли. Не просто танцевать, а создавать целые миры, чтобы люди плакали, смеялись или просто забывали обо всём. Щёки балеруна вспыхнули ярче, и он опустил взгляд на свои руки, впиваясь ногтями в ладони. Чонгук смотрел на него долго, сосредоточенно и нежно. В его груди снова раздался отчётливый стук, будто ледяной панцирь дал очередную трещину. Мужчина знал досье наизусть. Но хотел услышать из его уст.       Машина подъехала к служебному входу ГИУСИ — не к главному фасаду с колоннами и флагами, а к неприметной металлической двери в торце старого крыла. Проход скрывался за высоким бетонным забором и густыми кустами можжевельника, которые даже зимой сохраняли изумрудный цвет. Дождь здесь казался тише, капли мягко падали на асфальт, превращая его в чёрное зеркало, где отражались тусклые уличные фонари. Двигатель «Мерседеса» затих постепенно, будто автомобиль сам выдохнул, завершив работу. В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь редким стуком по крыше и едва слышным дыханием двоих людей на заднем сиденье. Чонгук первым открыл дверь со своей стороны. Холодный воздух ворвался внутрь мгновенно — влажный, с запахом сырого бетона, хвои и далёкого океана. Мужчина вышел плавно и обошёл капот спереди. Фары погасли, но свет от ближайшего фонаря выхватывал его высокий силуэт. Капли дождя блестели на плечах тяжёлого пальто, как крошечные бриллианты. Горный Бог приблизился к Тэхёну и неспешно, бережно распахнул дверцу, придерживая её, чтобы та не ударилась о стену. Потом протянул руку. Большая сухая ладонь со старыми рубцами на костяшках замерла в воздухе, открытая, спокойная, без малейшего давления. Мужчина не торопил, он просто ждал. Тэхён смотрел на эту руку несколько секунд. Балерун снова заметил эту деталь — простую и такую лишнюю заботу. Чонгук мог бы просто скомандовать выходить или ждать в стороне, но он вышел сам, открыл дверь и предложил ладонь. Будто студент был хрупкой ценностью, которую нельзя уронить. Опустив взор, студент робко, почти виновато улыбнулся и осторожно вложил свои длинные пальцы танцора, чуть влажные от волнения, в чужую ладонь. Кожа Чонгука была тёплой и шероховатой, и от этого простого прикосновения по спине Тэхёна пробежали сладкие мурашки. Мужчина мягко сжал его пальцы, помогая подняться. Стоило балеруну ступить на асфальт, как кроссовки чавкнули по луже, и холод пробрался сквозь тонкую подошву. Он встал рядом, плечом к плечу, но не касаясь. Чонгук не отпускал его руку, продолжая держать её так естественно, словно этот жест был самым обычным делом. Они пошли внутрь. Дверь за ними закрылась с тяжёлым металлическим щелчком, а новый телохранитель остался ждать в салоне, где мотор продолжал урчать на холостых. Коридор служебного входа встретил их прохладой, запахом влажной штукатурки и слабого дезинфицирующего средства. Освещение было приглушённым: лампы дневного света через каждые пять метров мигали, отбрасывая длинные дрожащие тени на серый потрескавшийся линолеум. Стены из голого бетона, покрытые светло-серой краской, местами облупились около труб отопления. Они шли молча. Шаги Тэхёна были лёгкими, практически бесшумными, в то время как лакированные челси Чонгука издавали ровный, отчётливый стук. Вскоре они добрались до узкой металлической лестницы с облупившейся жёлтой краской на перилах. Горный Бог пошёл первым, не оборачиваясь, но заметно замедлил ход, позволяя спутнику держаться рядом. Ангел последовал за ним, невольно взявшись за поручень. Холодный металл обжёг кожу, заставив пальцы сжаться. Они поднимались на четвёртый этаж неспешно, ступенька за ступенькой. Дыхание Тэхёна стало чуть чаще не от физической усталости, а от подступающего предвкушения. Мужчина шёл ровно, прямая спина и колышущаяся пола пальто приковывали к себе взгляд. На площадке третьего этажа Чонгук остановился всего на миг. Он повернул голову и посмотрел на балеруна через плечо. В тёмных глазах мелькнуло что-то тёплое и такое неуловимое: — Ещё немного, — произнёс он. Студент быстро кивнул, и на его губах снова расцвела робкая счастливая улыбка. Они продолжили подъём. Четвёртый этаж встретил их полным безмолвием длинного коридора с закрытыми аудиториями, запахом старых учебников и слабого кофе из учительской. Свет здесь был ещё бледнее — лишь аварийные лампы над выходами горели красноватым сиянием, вытягивая тени по полу. Мужчина повернулся к Тэхёну, и уголок его губ тронула лёгкая усмешка: — Пришли, — сказал Горный Бог. Idea 22 — Gibran Alcocer       Чонгук остановился перед матовой стальной дверью — тяжёлой, без ручки, оборудованной лишь узкой панелью цифрового замка и маленьким сканером сетчатки глаза. Преграда была выкрашена в тот же серо-зелёный цвет, что и стены коридора — армейский оттенок, который в Гиперборее использовали для засекреченных объектов. Свет аварийной лампы над головой падал на металл холодным голубоватым пятном, заставляя поверхность искриться, точно лёд под луной. Мужчина поднял правую руку привычным, доведенным до автоматизма движением. Пальцы коснулись панели, и хотя холод металла обжёг кожу, Горный Бог даже не вздрогнул. Он быстро, без пауз ввёл шесть цифр: 1-9-9-5-0-4. Символы вспыхнули красным, затем сменились зелёным; раздался короткий, почти неслышный писк, и внутри механизма что-то мягко щёлкнуло. Панель дважды мигнула, и створка отъехала в сторону, скрываясь в стене с низким вибрирующим гулом. В лицо мгновенно ударил тёплый, влажный и густой воздух, пропитанный запахами земли, мха, цитрусовых листьев и сладким шлейфом цветущих орхидей. Температура внутри составляла плюс двадцать четыре градуса — комфортная, даже душная нега после морозного коридора. Чонгук плавно отступил, уступая дорогу, и кивнул спутнику: — Проходи первым, — попросил он спокойным голосом с привычной хрипотцой. Тэхён замер на пороге лишь на миг. Огромные глаза расширились, а ресницы задрожали. Ангел глубоко, жадно вдохнул, и богатый аромат ботанического сада закружил голову: сырая почва, свежая зелень, лёгкая горечь эвкалипта и приторное благоухание редких гиперборейских орхидей. Эти почти исчезающие виды выращивались здесь в специальных климатических капсулах, где спектр освещения имитировал полярный день. Балерун сделал первый осторожный шаг, словно ступал по тонкому речному льду. Чонгук вошёл следом, и дверь за ними автоматически закрылась с тем же низким гулом. Теперь они остались абсолютно одни. Ботанический сад ГИУСИ занимал всего около четырёхсот квадратных метров под стеклянной крышей, но его планировка дарила ощущение бескрайнего пространства. Матовое стекло над головой с лёгким голубоватым отливом мягко рассеивало свет, превращая его в подобие миниатюрного полярного сияния. Дорожки устилал тёмно-серый мелкий гравий, послушно похрустывающий под подошвами. По бокам поднимались высокие деревянные кадки цвета тёмного дуба, из которых стремились вверх удивительные растения Гипербореи. Здесь были и карликовые ели с почти чёрной хвоей, выдерживающие в дикой природе пятидесятиградусные морозы, и полярные ивы с серебристыми листьями, переливающимися как жидкий металл. Чуть дальше виднелись арктические орхидеи, чьи крошечные бледные соцветия пахли одновременно мёдом и чистым снегом. Но прекраснее всех был гиперборейский лотос: его лепестки, полупрозрачные, будто выточенные изо льда, светились слабым голубым сиянием благодаря живущим в них биолюминесцентным грибам. В самом центре сада журчал маленький фонтан. Вода искусно стекала по грубо обтёсанному базальту и собиралась в круглом бассейне с чёрной галькой на дне. Воздух был настолько сырым, что капли конденсата то и дело срывались с широких листьев и металлических опор, создавая мерный, непрерывный фон, похожий на биение сердца в абсолютной тишине. Тэхён замер в нескольких шагах от входа. Его взгляд сиял восторгом. Медленно, почти робко студент повернулся к Горному Богу и улыбнулся — широко, счастливо, пряча волнение за очаровательными ямочками на щёках: — Это… невероятно, — прошептал студент, и его голос затрепетал от нахлынувших чувств. — Я учусь здесь уже два года, но ни разу не видел этого места изнутри. Только читал в учебниках и разглядывал редкие фотографии. Чонгук стоял чуть позади, спрятав руки в карманы пальто. Его взгляд оставался спокойным, но невероятно внимательным. Он смотрел на Тэхёна: на то, как балерун несмело трогает пальцами колкие иголки карликовой ели, как наклоняется к бутонам, как зажмуривается, впитывая ароматы. Внутри мужчины снова шевельнулось то самое тепло. Мужчина бесшумно шагнул ближе: — Тогда… посмотри всё, — просто сказал он. — Всё, что захочешь. Ангел снова повернулся к нему, блестящими глазами встречая тёмный омут чужого взгляда, и на его губах затрепетала ответная улыбка: — Спасибо… Правда, спасибо тебе. Чонгук лишь коротко, понимающе кивнул.       Они пошли дальше, неспешно и бесшумно продвигаясь по гравийным дорожкам, которые похрустывали под ногами, словно оранжерея шептала им что-то на своём тайном языке. Тёмно-серые камешки влажно поблескивали: капли конденсата, срывавшиеся с листьев и высоких металлических опор, оставляли на них крошечные тёмные точки, моментально впитывавшиеся в породу. Каждый шаг Тэхёна оставался лёгким, танцующим — кроссовки едва касались поверхности. Чонгук шёл рядом, держась на полшага позади, будто негласно охранял пространство за чужой спиной. Его лакированные челси издавали ровный, уверенный стук, контрастировавший с мягким шорохом движений студента. Воздух внутри был густым, окутывая удушливой влажностью парникового биома, но сохранял холодный, металлический привкус от работы скрытой системы климат-контроля. Здесь пахло свежей, чуть кислой после полива землёй, бархатистым мхом на корнях карликовых деревьев и горьковато-свежими цитрусовыми листьями. Из глубины доносилось приторное благоухание орхидей, чьи лепестки казались настолько истончёнными, что сквозь них мягко просвечивал ультрафиолетовый спектр ламп. Где-то в углу мерно и негромко журчал невидимый фонтан. Матовое стекло крыши с голубоватым отливом равномерно рассеивало искусственный свет, воссоздавая иллюзию миниатюрного полярного сияния. Тени от пышной зелени и переплетенных стеблей падали на дорожки длинными полосами, в которых затейливо танцевали подсвеченные золотом пылинки. Балерун двигался неторопливо, совершенно заворожённый открывшимся видом. Он то и дело останавливался: касался пальцами колючих чёрных иголок карликовой ели, привезённой из далёких высокогорий, бережно наклонялся к серебристой полярной иве или замирал перед бесцветным соцветием арктической орхидеи, пахнущей одновременно диким мёдом и чистым снегом. Каждый раз, когда юноша задерживался, Горный Бог тоже замирал позади. Держа руки в карманах пальто, мужчина просто наблюдал. Внимательно, не торопя. Смотрел, как ангел прикасается к ветвям, как забавно морщит нос, когда на лицо падает прохладная капля конденсата, и как его глаза лучатся неподдельным восторгом. Внутри Чонгука снова ворочалось то самое тепло: болезненное, словно кто-то упорно разжимал вековой железный кулак в его груди. Он не понимал этого до конца и не стремился осознать, но всем существом чувствовал: находиться здесь, в этой тишине, рядом с мальчиком, который ласково улыбался забившейся в кусты тропической бабочке, было правильно. Как будто этот студент с платиновыми волосами и трепетными губами оставался единственным в мире, кто мог заставить его вспомнить, что он всё ещё живой. Не символ власти. Просто человек. Тэхён вдруг остановился у кадки с редчайшим гиперборейским лотосом. Полупрозрачные, ледяные лепестки цветка светились слабым лазурным сиянием. Юноша наклонился так близко, что едва не коснулся чашечки: — Он… светится, — восхищённо прошептал балерун, и его голос дрогнул. — Как будто внутри него спрятана маленькая звезда. Мужчина бесшумно подошёл ближе, остановившись вплотную, но не нарушая границ. Он тоже перевёл взор на бутон, на тонкие голубоватые прожилки, слегка колыхавшиеся от дыхания студента: — Это не звезда, — отозвался Горный Бог, и его низкий голос прозвучал удивительно спокойно. — Это симбиоз. Грибы живут внутри тканей растения, давая ему свет, а взамен получают необходимое питание. Тэхён повернул голову, глядя на мужчину снизу вверх.

***

      Чонгук шёл позади и молчал. Мужчина просто наблюдал за Тэхёном. Ангел двигался по саду неспешно, с каким-то особенным благоговением, словно ступал по тончайшему мартовскому льду, готовому треснуть от малейшего неосторожного движения. Подол светлых джинсов чуть задрался, обнажая изящные щиколотки, а полупрозрачная белая блузка слегка прилипла к спине из-за удушливого тепла оранжереи. Тэхён то и дело замирал: наклонялся к кадке с карликовой елью, чья хвоя казалась бархатно-чёрной в мягком сиянии ламп, и осторожно касался длинными пальцами колких иголок, словно проверяя, не сон ли всё это. Юноша подносил ладонь к лицу, жадно вдыхая густой хвойный аромат, и его ресницы подрагивали, а губы расскрывались в беззвучном восторге. Затем балерун переходил к полярной иве, чья серебряная листва отливала жидким металлом. Он ласково трогал прохладные, влажные от росы пластины, и робкая, бесконечно счастливая улыбка расцветала на его лице, делая очаровательные ямочки на щёчках ещё глубже. Чонгук видел каждую мелочь. Замечал, как трепещут веки студента, когда редкий полярный мотылёк с тёмными прожилками на крыльях опускается ему на плечо; как Тэхён боится даже дышать, чтобы не испугать хрупкое существо, и как затем негромко, мелодично смеётся, когда насекомое взмывает вверх. Горный Бог впитывал это сияние чужих глаз, этот яркий румянец, вспыхивающий на бледных щеках всякий раз, когда юноша склонялся к очередной арктической орхидее, пахнущей мёдом и чистым снегом. И в то же время старший прислушивался к себе. К тому, как непривычно, но отчётливо толкается в рёбра собственное сердце, когда Тэхён искренне радуется крылатому гостю. Как сладостно сжимается что-то в груди, когда парень шепчет восторженное «красиво». Мужчина давно свыкся с вечным холодом внутри. После перевала Ксар, после изнуряющей войны и долгих лет, когда он оставался лишь грозным символом власти, в его душе царили лишь сталь и вечная мерзлота. Но прямо сейчас эта многолетняя ледяная корка таяла, постепенно, по капле освобождая место для глубинного, пока ещё пугающего тепла. Это не было страстью или любовью — скорее, острый, болезненный интерес. Ему отчаянно хотелось смотреть и осязать. Разгадать, почему этот хрупкий мальчик с платиновыми волосами заставляет его чувствовать себя живым человеком, а не каменным изваянием. Они подошли к узкому проходу между высокими деревянными кадками, где ветви полярной ивы и карликовой ели практически смыкались над головой, образуя тесный зелёный туннель. Чонгук шагнул в этот лаз первым, легко раздвинув ветви широкими плечами, а затем развернулся и протянул руку. Его большая, сухая ладонь со старыми рубцами на коже замерла в воздухе, открытая и спокойная. Тэхён смотрел на неё несколько секунд, чувствуя, как бешено заколотилось сердце от этой безмолвной, но такой явной заботы. Мужчина ведь мог просто пойти дальше или сухо велеть следовать за ним, но он предложил помощь. Щёки студента мгновенно опалило густым румянцем. Опустив взгляд, он со всей осторожностью вложил свои длинные пальцы танцора в чужую ладонь. Кожа Чонгука оказалась горячей и шершавой, и от этого простого контраста по спине Тэхёна пробежала волна сладких мурашек. Мужчина мягко, но надёжно сжал его пальцы, увлекая за собой. Он шёл впереди, чуть пригибаясь, чтобы колючие ветки не задели спутника, а юноша покорно следовал за ним шаг в шаг. Из-за тесноты прохода хвоя то и дело цеплялась за тонкую блузку, заставляя Тэхёна невольно прижиматься ближе к широкой спине Чонгука, улавливая шлейф его парфюма: аромат ветивера, горького дождя и едва заметной табачной ноты. Когда они наконец выбрались на просторную дорожку, Чонгук не спешил разжимать пальцы. Он продолжал удерживать маленькую, чуть влажную от волнения руку Тэхёна в своей, глядя на него сверху вниз. Ангел поднял на него сияющий, лучистый взор, и на его губах снова затрепетала робкая улыбка. Мужчина вглядывался в это лицо ещё мгновение, слушая, как в груди глухо и неотвратимо ломается последний лёд, а нежность этого момента заполняет каждую душевную трещину.       Тэхён дрожал. Эта едва уловимая вибрация пробегала от кончиков пальцев Чонгука, державших его ладонь, стремительно поднималась выше по предплечью и отдавалась в груди, где сердце стучало быстро и неровно, заполняя виски глухим, сладостным гулом. Кожа под пальцами мужчины казалась горячей и обжигающей. Тэхён отчётливо осязал каждую мозоль на чужих подушечках, каждый старый рубец на костяшках и то аккуратное, бережное усилие, с которым его вели за собой. Чонгук замечал всё. Он в принципе всегда и всё замечал. Тёмный, пронзительный взгляд скользнул по лицу юноши, фиксируя пунцовый румянец, добравшийся уже до мочек ушей, и то, как трепетно распахнулись чужие губы. Мужчина уловил эту дрожь всем телом, пропустив её сквозь собственную кожу. В груди снова опасно и болезненно затрещал многолетний лёд. Горный Бог не хотел давить. Не хотел пугать. Поэтому он отпустил. Большая ладонь разжалась осторожно, словно Чонгук выпускал на волю хрупкую птицу. Рука Тэхёна на мгновение повисла в воздухе, опустевшая, сиротливо горячая, отчаянно хранящая чужое тепло. Студент невольно сжал пальцы в кулак, пряча беззащитную ладонь и до полумесяцев впиваясь ногтями в кожу. Он поспешно опустил голову, боясь выдать себя. Чонгук ничего не сказал. Он просто пошёл дальше, давая парню необходимое пространство и время, чтобы элементарно вернуть способность дышать. Они шли молча ещё около десяти минут. За это время Тэхён успел немного успокоиться, хотя то и дело бросал робкие взгляды на идущего рядом мужчину: на его строгий профиль, на покачивающуюся на шее цепочку с обсидиановым барсом, на тяжёлые руки, скрытые в карманах пальто. Это безмолвие не было тягостным или холодным — оно казалось естественным продолжением их странного разговора. Вскоре они остановились у самой изолированной части сада. Здесь, под отдельным сферическим куполом из матового голубоватого стекла, рос один-единственный цветок. Низкая базальтовая кадка, отполированная до зеркального блеска, была оплетена трубками микроклимата — датчики температуры беззвучно мигали зелёным, удерживая внутри купола вечные четыре градуса. Внутренняя ультрафиолетовая подсветка заставляла бутон испускать призрачное, ледяное сияние. Цветок казался абсолютно кристальным. Восемь его лепестков были настолько истончёнными и полупрозрачными, словно их выточили из речного льда. В самом центре мерцал крошечный пестик, окружённый серебристой, светящейся в полумраке пыльцой, а хрупкий стебель покрывали нетающие кристаллики инея. Это был легендарный гиперборейский криоцвет — эндемик, цветущий раз в семь лет в самых глухих уголках северных тундр. Тэхён смотрел на него заворожённо, едва ли смея сделать вдох. Оранжерея вокруг словно перестала существовать. Чонгук повернул голову к замершему парню. Протянув руку, мужчина осторожно коснулся его талии. Горячие пальцы легли на влажную от парникового тепла ткань блузки — уверенно, но без капли грубости. Скорее, это было негласное приглашение. Тэхён сладко, испуганно вздрогнул от этого прикосновения, но вместо того, чтобы отстраниться, сам едва заметно подался вбок, прижимаясь плечом к чужому плечу. Платиновые пряди коснулись сукна чонгукова пальто. Запах ветивера, дорогого табака и далёкого дождя окутал сознание юноши, смешиваясь с ароматами оранжереи. — Это криоцвет, — негромко разбил тишину низкий, бархатный голос Чонгука. — Он выживает там, где другие виды мгновенно погибают. На самом лютом морозе. Лепестки чистые, как лёд… Мужчина замолчал, вглядываясь в сияние под куполом, а затем перевёл потемневший взор на профиль балеруна. Голос Горного Бога упал до едва различимого, интимного шёпота: — Он похож на тебя. Тэхён замер, ощущая, как воздух застрял в лёгких. Сердце испуганной птицей забилось в рёбра. Юноша судорожно вскинул ладони, закрывая лицо руками, прячась за тонкими пальцами танцора от этого невыносимо пристального взгляда и собственных чувств. — Не надо… — жалобно, испуганно прошептал он сквозь пальцы, чувствуя, как предательски трепещут губы. — Не говорите так, я… я не… Но робкая, ослепительно-счастливая улыбка всё равно упрямо пробивалась вопреки всем попыткам скрыться. Очаровательные ямочки очертили покрасневшие щёки. Чонгук продолжал смотреть — жадно, сосредоточенно, фиксируя каждое мимолётное движение чужой души. Внутри него, глубоко под бронежилетом и старой армейской выправкой, глухо и мощно ухнуло сердце. Мужчина сделал шаг, сокращая и без того призрачное расстояние между ними. Тэхён кожей чувствовал его размеренное, тёплое дыхание с горьковатым привкусом сигаретного дыма. Голубоватые искры криоцвета причудливо отражались в глазах студента, превращая платиновые волосы в подобие нимба. Плавным, идеальным движением Чонгук поднял правую руку. Прохладные подушечки пальцев невесомо коснулись чужого подбородка. Мужчина мягко, но настойчиво принудил Тэхёна поднять голову и посмотреть прямо на него. Кожа парня под его пальцами буквально горела. Чонгук хотел рассмотреть его без остатка. В тяжёлом взгляде Горного Бога не было угрозы — лишь бесконечная, пожирающая попытка разгадать то, что он так долго считал мёртвым внутри себя. Ангел окончательно затих, послушно замерев в чужих руках. Грудь под полупрозрачной блузкой вздымалась рвано и часто, нижняя губа оказалась искусанной, а верхняя затрепетала в беззвучном, сдающемся вздохе.       И в этот момент телефон Чонгука завибрировал. Тихо и настойчиво: короткие, рваные импульсы в кармане пальто. Звук был едва слышен, но в пронзительной тишине ботанического сада он прозвучал подобно выстрелу, вдребезги разбившему хрупкое волшебство момента. Мужчина нахмурился. Брови сдвинулись резко, между ними пролегла глубокая вертикальная складка, а губы сжались в сухую, тонкую линию. Тёмные глаза потемнели ещё сильнее, превращаясь в непроницаемый монолит. Он не сразу выпустил подбородок Тэхёна — мозолистые пальцы задержались на бледной коже на долю секунды, словно упрямо не желая уходить, но затем Чонгук неотвратимо опустил руку. Студент почувствовал эту перемену мгновенно, точно из оранжереи разом выкачали всё тепло. Послушно отступив на полшага, балерун мягко, почти бесшумно отвернулся к сияющему криоцвету. Он крепко прижал ладони к собственной груди, отчаянно пытаясь сохранить и удержать внутри то трепетное чувство, что только что зарождалось между ними. Чонгук достал телефон — тяжёлый чёрный аппарат без каких-либо опознавательных знаков. Экран вспыхнул холодным неоновым светом, отразившись на дисплее коротким именем: Карлос. Мужчина принял вызов быстрым скольжением большого пальца: — Да, — сказал он. Голос Карлоса на том конце провода был сдавленным, быстрым, переходящим на глухой шёпот. В нём отчётливо угадывалась паника, которую помощник тщетно пытался скрыть от Горного Бога: — Господин Чон… утечка. На терминале «Север-4». Небольшая, но… датчики фиксируют выброс метана. Экологический контроль сработал мгновенно, но пресса уже в курсе. Сокджин вызывает вас в департамент. Срочно. Говорит, что это может сорвать все договорённости с Японией и Китаем по CCS-технологиям. Горный Бог резко выдохнул. Воздух с тихим свистом покинул лёгкие. Мужчина на миг прикрыл веки, мысленно оценивая масштаб катастрофы. Утечка. И где — на стратегическом терминале, где использовалась передовая методика замкнутого цикла и подземного хранения диоксида углерода. Проект, которым Гиперборея гордилась перед всем миром и который позволял ей оставаться «чистым» экспортёром углеводородов в эпоху жесточайшего климатического давления Запада. — Я еду, — сказал он коротко. — Сколько времени у нас? — Полтора часа до того, как это попадёт в международные СМИ. Сокджин уже в кабинете. Ждёт. Мужчина понимающе кивнул, пусть собеседник и не мог этого видеть: — Буду через двадцать минут. He отключил телефон одним движением, и погасший экран тут же скрылся в кармане драпового пальто. Vivaldi Variation — Antonio Vivaldi, Florian Christl       Тэхён повернулся к нему. Он всё ещё стоял у купола с криоцветом, крепко прижимая руки к груди, а его глаза казались огромными и влажными в холодном сиянии ламп. Студент слышал обрывки телефонного разговора — не всё, но вполне достаточно, чтобы осознать: случилось что-то по-настоящему серьёзное. Чонгук посмотрел на него тяжело и долго. В глубине его потемневших глаз на долю секунды мелькнуло что-то похожее на сожаление — не громкое или театральное, а тихое, почти неуловимое для посторонних. — Прости, — сказал он. — Утечка на терминале. Метан. Нужно ехать. Сейчас. Тэхён кивнул, быстро и понимающе. Губы его дрогнули в улыбке — робкой, но удивительно искренней: — Я… понимаю, — прошептал он. Мужчина вглядывался в это лицо ещё секунду, запечатлевая в памяти трепетные ресницы, яркий румянец и то, как чужой рот приоткрывается в тихом, сдающемся вздохе. Затем Горный Бог коротко, веско кивнул: — Я позвоню, — сказал он. — Как только разберусь. Юноша улыбнулся ещё шире, и этот свет сделал его бесконечно счастливым: — Я буду ждать. Они покинули ботанический сад, оставляя позади удушливую оранжерейную негу и мерное журчание фонтана. Коридор ГИУСИ встретил их привычным холодом и глухим запахом старого бетона. Тэхён шёл чуть впереди, всё ещё бережно храня на коже фантомное ощущение чонгуковой ладони, которая будто навечно отпечаталась на его пальцах. Студент то и дело бросал быстрые взгляды через плечо, словно подспудно проверяя, идёт ли мужчина следом. На лестничной площадке третьего этажа балерун резко остановился и развернулся к спутнику: — Я… как раз успеваю на занятия, — сказал он. — Останусь здесь, в ГИУСИ. Не хочу опаздывать. Чонгук лишь молча склонил голову, соглашаясь с его решением. Он не стал спорить или уговаривать, просто смотрел на платиновые пряди, выбившиеся из небрежного хвоста, на упрямый румянец и на сияющие глаза, в которых колеблелось отражение настенного бра. Тэхён замер на секунду. А в следующее мгновение вдруг шагнул вперёд — решительно, порывисто, приподнимаясь на цыпочках. Его ладони доверчиво легли на широкие плечи Чонгука для опоры, и прежде чем мужчина успел хоть как-то среагировать, юноша коснулся губами уголка его рта. Поцелуй вышел смазанным, коротким и лёгким, но настолько отчаянно-искренним, что ощутился невесомым. Студент тут же отпрянул, чувствуя, как щёки опалило пожаром, а глаза победно заблестели от собственной немыслимой смелости: — До свидания, — прошептал он, улыбаясь дрожащими губами. И сразу же бросился прочь лёгкой, танцующей походкой. Рюкзак забавно подпрыгивал на его спине, а голубые кроссовки стремительно мелькали по ступеням, пока платиновый силуэт окончательно не скрылся за поворотом лестницы. Чонгук остался стоять в полном одиночестве. Он выдохнул через нос тяжело, затяжно, чувствуя, как на губах всё ещё горит нежное, тёплое касание. Мужчина смотрел на пустой пролёт, где только что растворился этот странный мальчик, и в груди снова глухо толкнулся пульс. Предательский, ласковый и совершенно непривычный. Ангелочек. Слово вспыхнуло в мыслях само по себе — слишком нежное, интимное, абсолютно не подходящее суровому военному лидера, который привык к сухим рапортам. Но оно легло на душу идеально. Мужчина моргнул, стряхивая наваждение, развернулся и решительным шагом направился к выходу из здания, где его уже ждал служебный автомобиль. Свежий воздух за пределами института мгновенно ударил в лицо — влажный, солоноватый, с резким привкусом мокрого асфальта и близкого океана. Дождь прекратился, оставив после себя лишь сизую морось и зеркальные лужи. Тяжёлая бронированная дверь распахнулась, и Чонгук плавно опустился на заднее сиденье. Телохранитель за рулем не стал задавать лишних вопросов, лишь коротко скользнул взглядом по зеркалу заднего вида, и представительский седан мягко сорвался с места, увозя Горного Бога в эпицентр политического шторма. Откинувшись на кожаную спинку, Горный Бог невидящим взором смотрел на размытые огни вечернего города и стекающие по стеклу дождевые капли. Но перед его глазами настойчиво стоял совершенно иной образ: сияющий взгляд, трепещущие ресницы и невесомый, отчаянный поцелуй в уголок губ. Ангелочек…

***

      Тэхён добежал до небольшого внутреннего сквера ГИУСИ почти во весь дух. Ноги сами несли его вперёд, подошвы кроссовок звонко шлёпали по мокрой брусчатке, а дыхание вырывалось изо рта короткими облачками пара. Этот уличный островок природы при институте был маленьким и по-своему уютным: в самом центре журчал круглый трёхъярусный фонтан, окружённый низкой чугунной оградой и подсвеченный снизу мягкими лампами. Вокруг него стояли резные скамейки из тёмного дерева, сплошь покрытые дождевой влагой, которая блестела в неоновом свете, точно россыпь крошечных бриллиантов. Старые липы и карликовые берёзы уже сбросили всю листву, подставляя сырому небу голые ветви. Осенний воздух густо пах мокрой землёй, обветренным камнем и лёгкой горечью увядания, смешанной с далёким, едва уловимым запахом океана, который всегда проникал в Эребус. Юноша внезапно замер у одной из лавок. Грудь вздымалась часто и рвано, сердце колотилось где-то в самом горле, отдаваясь в висках глухим, сладким стуком. Пальцы сами собой потянулись к лицу. Горячая кожа была влажной — капли пота и холодной измороси смешались, стекая по вискам тонкими дорожками. Балерун коснулся лба дрожащими, остывающими кончиками пальцев и вдруг едва слышно, совсем беззвучно засмеялся. Этот смех вышел высоким, нервным, но настолько искренним, что Тэхён сам испугался его громкости в пустующем сквере. Он несильно хлопнул себя ладонью по лбу, оставив лёгкий пунцовый след, и тут же бессильно опустился на скамью. Мокрое дерево мгновенно пропитало джинсы на бёдрах, но парень даже не заметил дискомфорта. Он просто сидел, наклонившись вперёд и спрятав лицо в ладонях, а сквозь раскрытые пальцы лихорадочно блестели его огромные глаза. Студент улыбался так широко, что от напряжения уже начинали болеть щёки, а очаровательные ямочки очертились максимально глубоко. Ресницы слиплись от влаги — не от слёз, а от дикого переизбытка чувств, бушующих внутри. Юноша был странно, оглушительно счастлив. Настолько, что это счастье казалось ему неправильным и запретным. «Я его поцеловал, — думал он, и эта мысль была одновременно ужасной и прекрасной. — И убежал. Как дурак, боже». Тэхён снова прижал горячую ладонь к лицу, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. «А вдруг ему не понравилось? Вдруг он сейчас думает: «Что за сумасшедший мальчишка?» Вдруг он решил, что я слишком… навязчивый? Слишком… глупый?» Тревожные мысли закрутились в голове бешеной каруселью, увлекая за собой, точно сухие листья на штормовом ветру. Парень крепко сжал кулачки, и ногти послушно впились в ладони, оставляя на коже свежие белесые полумесяцы. В груди привычно спёрло дыхание — не от страха, а от того самого панического накручивания, в котором он всегда был мастером: «А если он передумал? А если это был просто минутный порыв? А если он сейчас жалеет? А если я всё испортил?» Юноша порывисто, шумно выдохнул через нос. Затем опустил руки на колени, судорожно сминая пальцами плотную ткань джинсов. Его взор приковал фонтан, где струи воды непрерывно переливались, рождая крошечные радуги в разлетающихся брызгах. Балерун долго смотрел на это движение, не мигая. «Но… он не отстранился, — вспомнил Тэхён, и эта робкая мысль прозвучала в сознании удивительно нежно. — Он не оттолкнул. И сказал, что я не выхожу у него из головы. С первого дня». Счастливая улыбка возвращалась неспешно, трепетно, но в ней больше не оставалось прежней паники. Студент снова благоговейно коснулся губ подушечками пальцев — прямо там, где всего несколько минут назад находились губы Чонгука. Кожа всё ещё отчётливо помнила чужое тепло, лёгкую мужскую шероховатость, едва заметный привкус дорогого табака и что-то ещё… глубокое, надёжное и настоящее.

***

      Чонгук вышел из машины у служебного входа департамента внешних сношений. Чёрный «Мерседес» остановился плавно, без малейшего рывка, и его двигатель затих мгновенно — точно само присутствие этого человека заставляло механизмы беспрекословно подчиняться. Дождь к этому времени почти прекратился, оставив после себя лишь сизую изморось и глянцевый асфальт, в котором колыхались холодные огни редких фонарей. Само здание представляло собой суровый бетонный монолит в стиле брутализма: с узкими окнами-бойницами и плоской крышей, утыканной радиовышками и спутниковыми тарелками, покрытыми крупными каплями воды. Мужчина шагнул на мокрый тротуар, лакированные челси глухо чавкнули по луже, а тяжёлая шерсть драпового пальто резко качнулась за спиной. Телохранитель остался в салоне, и мотор седана снова негромко заурчал на холостых оборотах. Чонгук не обернулся. Он стремительно прошёл через пост охраны: короткий встречный кивок, сканер сетчатки привычно мигнул зелёным, и турникет со щелчком пропустил его внутрь. Внутренний коридор встретил прохладой и глухим запахом сырого бетона, намертво смешанным с ароматом дешёвого кофе из автомата и застарелого сигаретного дыма, который всегда витал здесь вопреки всем запретам. Лампы дневного света, установленные через каждые пять метров, натужно гудели, а некоторые из них мигали, отбрасывая на стены длинные, рваные тени. Под ногами простирался серый гранит, местами потрескавшийся и испещрённый чёрными следами от армейских подошв. Лифт поднял его на девятнадцатый этаж. В его зеркальных панелях отчётливо отражался силуэт лидера: высокий, тёмный, со слегка намокшими прядями волос, упавшими на лоб. Когда створки разошлись, перед ним открылся коридор, ведущий к главному залу переговоров. Тяжёлую дубовую дверь с бронзовой табличкой «Конференц-зал 19-А» Чонгук толкнул плечом. Она поддалась без единого скрипа. Помещение было просторным, но подчёркнуто строгим: длинный стол из тёмного ореха, двадцать четыре кресла с высокой анатомическими спинками, а стены обшиты графитовыми панелями. На огромных настенных экранах светились интерактивные карты арктических месторождений и графики добычи. Потолочные панели заливали пространство ровным, белым светом, полностью уничтожающим тени, чтобы лица всех присутствующих были видны одинаково чётко. За столом сидели шестеро. Намджун расположился во главе. Его тёмно-синий костюм сидел идеально, галстук цвета полуночи был слегка ослаблен, а благородная седина на висках серебрилась под лампами. Глава правительства неторопливо разминал шею, и сухой хруст его позвонков отчётливо прозвучал в гробовой тишине. Справа от него сидел Сокджин. Его яркие рыжие волосы казались огненными в этом стерильном освещении, а малиновый платок в нагрудном кармане пиджака оставался единственным контрастным пятном во всём зале. Министр беспокойно и размеренно постукивал дорогой ручкой по столешнице. Напротив них замер руководитель терминала «Север-4» — бледный мужчина лет пятидесяти в ведомственной униформе компании, с покрасневшими от недосыпа глазами. Рядом с ним сгруппировались четыре начальника: главный инженер по CCS, начальник смены, специалист по датчикам и пресс-секретарь. Все они хранили напряжённое молчание, нарушаемое лишь их тяжёлым дыханием да монотонным стуком сокджиновой ручки. Когда Чонгук вошёл, дверь за его спиной приглушённо захлопнулась, но этот звук прокатился по залу хлёстким эхом. Все головы повернулись к нему мгновенно. Мужчина прошёл к столу уверенно. Одним движением снял пальто и, не глядя, бросил его на спинку свободного кресла. Он сел прямо напротив Намджуна — спина идеально прямая, руки спокойно легли на полированное дерево, а пальцы переплелись в замок: — Докладывайте, — сказал он коротко. Голос был абсолютно лишённым эмоций. Руководитель терминала судорожно сглотнул, его кадык испуганно дёрнулся вверх-вниз. Воздух в зале казался свинцовым, пропитанным ароматом свежесваренного кофе из термоса Намджуна, сигаретным дымом, который Сокджин всё-таки успел торопливо выкурить в углу до начала совещания, и лёгкой, едкой горечью озона от работающих проекторов. На центральном экране за спиной Чонгука застыла спутниковая карта «Севера-4», где в левом нижнем квадранте ядовито мигала пунцовая точка, словно незакрытая рана. Инженер заговорил негромко, сдавленно, его голос то и дело срывался на глухой хрип. Он стоял у самого края стола, тяжело упираясь ладонями в деревянную поверхность и оставляя на безупречной полировке влажные следы от взмокших пальцев: — …клапан на линии отвода неисправность не была выявлена при плановом техобслуживании. Оператор… пропустил сигнал тревоги. Думал — ложное срабатывание. Не доложил сменному инженеру. Система улавливания сработала автоматически, но первые семь минут выброс шёл открыто. Общий объём — менее 1,2 тонны метана. Мы уже перекрыли линию, активировали резервный контур захоронения углекислого газа по протоколу CCS-7. Но спутник зафиксировал пик концентрации сегодня в 08:51. Снимки уже в сети… Чонгук слушал доклад неподвижно, практически не мигая. Его взгляд оставался тяжёлым, пронизывающим насквозь, но в нём не было слепой ярости. Он просто впитывал и анализировал каждое произнесённое слово — как всегда, без лишних эмоций, без преждевременного осуждения.       Но в какой-то момент Чонгук заметил то, что скрылось от остальных. Двое работников — главный инженер по CCS и начальник смены — сидели напротив через стол. Они говорили мало, лишь согласно кивали в нужных местах, но их взгляды… Они то и дело переглядывались. Не часто, совсем не демонстративно, но этого хватило, чтобы мужчина зацепился за аномалию. Сначала — короткий, почти случайный контакт: инженер мазнул глазами по лицу начальника смены, и тот ответил, едва заметно опустив веки. Через две минуты всё повторилось: начальник смены скосил глаза влево, инженер тут же отвёл взор к экрану, но уголок его рта дёрнулся в едва уловимой судороге, словно он сдерживал усмешку или нервный тик. Третий раз, когда руководитель терминала упомянул «ложное срабатывание», инженер снова воззрился на коллегу, и теперь в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Или вину. Или общее знание, которое они оба несли в себе. Чонгук не шевельнулся. Ни бровью, ни пальцем. Он продолжал слушать рапорт с абсолютно каменным лицом, но внутри него что-то звякнуло — точно деталь сложного механизма, которая только что встала в нужный паз. Доклад закончился. Руководитель терминала замолчал, его голос сорвался на последнем слове, а голова безвольно опустилась на грудь. Намджун жёстко, отрывисто выдохнул через нос. Сокджин наконец перестал постукивать ручкой, и этот монотонный звук оборвался так резко, словно его отсекли лезвием. Чонгук заговорил не сразу. Какое-то время он просто сидел неподвижно, буравя взглядом багровую точку на центральном дисплее, которая всё ещё мигала, как пульс умирающего механизма. Затем он неторопливо перевёл тяжёлый взор на подозрительных специалистов. Те снова коротко, воровато переглянулись. Но лидер уже зафиксировал это. Мужчина разжал пальцы, и его костяшки хрустнули в наступившей тишине. Голос, когда он нарушил молчание, оказался пугающе ровным, низким и абсолютно лишённым интонаций: — Вы двое, — сказал он, глядя прямо на главного инженера и начальника смены. — Останетесь. Остальные присутствующие мгновенно замерли. Намджун едва заметно вскинул бровь, оценивая ситуацию. Глаза Сокджина опасно сузились, и министр подался вперёд. Руководитель терминала, казалось, побледнел ещё сильнее, едва удерживаясь на ногах. Чонгук не стал ничего объяснять. Он просто коротко, веско кивнул остальной группе: — Свободны. Люди начали подниматься нерешительно, со скрипом отодвигая тяжёлые стулья от орехового паркета. Массивная дверь конференц-зала открылась и закрылась несколько раз, и каждый щелчок замка отдавался в мёртвой тишине помещения хлёстким ударом. Инженер открыл рот первым. Его губы мелко дрожали, а голос сорвался на хрип, будто слова приходилось с мясом выдирать из сжатого судорогой горла: — Мы… мы не хотели… это был всего один раз… они сказали, что это просто проверка… что ничего серьёзного… Слова сыпались из него паническим, торопливым потоком — несчастный отчаянно пытался выговориться быстрее, чем Чонгук успеет его прервать. Начальник смены рядом с ним окончательно окаменел, его плечи напряглись, а пальцы вцепились мёртвой хваткой в край стола с такой силой, что костяшки полностью побелели. Чонгук не ответил на это излияние. Он неспешно поднялся со своего места. Это движение было плавным, почти ленивым, но в нём угадывалась та самая стальная, пугающая экономия сил, с которой он когда-то выводил свой штурмовой взвод сквозь слепую метель на перевале Ксар. Кресло за его спиной бесшумно отъехало назад. Мужчина начал размеренно обходить длинный стол, шаг за шагом, словно хищник, который никуда не торопится, точно зная: жертве из этой клетки не выбраться. Лакированные челси негромко и чётко стучали по дереву паркета, ровный, выверенный ритм, который в затихшем зале бил по ушам громче любого крика. Пальто так и осталось на спинке кресла, и теперь было видно, как плотная ткань форменной рубашки туго обтягивает его широкие плечи, а мышцы спины едва заметно перекатываются при каждом шаге. Он двигался без суеты. Проходя за спиной инженера, Чонгук заставил того буквально вжаться в сиденье — взгляд предателя лихорадочно метался, а дыхание сделалось рваным и свистящим. Проходя мимо начальника смены, лидер зафиксировал, как тот упрямо смотрит в одну точку, намертво сжав губы, пока его ноздри яростно раздуваются. Сам Чонгук на них даже не смотрел — его взор был устремлён куда-то вперёд, в пустоту, словно он читал невидимые для остальных маркеры. Затем он остановился. Прямо за спиной инженера. Мужчина наклонился над ним, плавно, неотвратимо, и тяжело опёрся ладонями о край стола по обе стороны от его головы. Ореховое дерево глухо скрипнуло под его весом. Теперь их лица разделяли считанные сантиметры. Дыхание Чонгука коснулось уха инженера, прохладное, ровное, с едва уловимым ароматом свежей мяты и дорогого табака: — Вы знаете, что я сделаю, если правда не будет полной, — сказал он. Голос звучал ледяным монолитом, без малейшего намёка на эмоции. Каждое слово падало, как капля кипящей ртути на обнажённую кожу. — Я найду её. Сам. Без ваших объяснений. Это вопрос времени. А потом… — он сделал короткую, убийственную паузу, и его выдох снова опалил мочку чужого уха, — …я уничтожу не только вас. Я уничтожу всё, что вам дорого. Ваши семьи. Ваши дома. Ваши воспоминания. Я сделаю так, что от вас не останется даже имени в базах данных. И никто никогда не спросит, куда вы делись. Забыли кто я? Инженер заревел всем телом, мелко и загнанно, словно в жестокой лихорадке. Лицо его окончательно потеряло краски, рот судорожно открывался и закрывался, но голосовые связки полностью отказали. Начальник смены рядом с ним вдруг резко, бешено вскинул голову. В его глазах вспыхнул опасный коктейль из ярости и глухого отчаяния. Он с силой дёрнул себя за волосы, пальцы намертво впились в пряди, будто он намеревался вырвать их с корнем. Зубы предателя скрипнули так, что этот звук отчётливо разнёсся по углам зала: — Сукин сын, — прошипел он сквозь зубы, буравя инженера бешеным взглядом. — Ты… ты всё рассказал? Ты сдал нас этим ублюдкам из Англии? Инженер болезненно вздрогнул, точно от физического удара. Но Чонгук не позволил ему даже пикнуть. Лидер совершил молниеносный выпад к начальнику смены — движение было неуловимым и хирургически точным, как у человека, который всю свою жизнь учился ломать чужие жизни одним касанием. Левая рука Чонгука железными тисками вцепилась в волосы начальника, пальцы сжались на затылке и рванули голову назад, а правая ладонь на излёте с сокрушительной силой впечатала его лицом прямо в полированную столешницу. Удар вышел глухим, страшным. Дерево стола жалобно треснуло, лоб мужчины оставил на лаке рваный багровый след. Кровь из мгновенно рассечённой брови потекла густо и лениво, пачкая разложенные документы тёмными, тяжёлыми каплями. Начальник смены инстинктивно дернулся, пытаясь ослабить давление, но Чонгук держал намертво. Волосы в его кулаке натянулись до предела, кожа на черепе натянулась, а зрачки пленника расширились от дикой боли и шока. — Поясни, — сказал Чонгук. Голос оставался идеально ровным, ледяным, без единой лишней эмоции. — Что происходит. Горный Бог не повышал тона, не срывался на крик. Он говорил так спокойно, будто интересовался прогнозом погоды на завтра, но его хватка была непоколебимой. Начальник смены яростно зашипел, пока боль прошивала его череп раскалённым штырём: — Англия… — выдавил он сквозь стон. — Они… связались полгода назад. Через посредника. Сказали… что если мы предоставим им данные о системе CCS… они гарантируют нам убежище. Деньги. Новую жизнь. После… после того, как они развалят нас. Они хотели доказательств, что наша «чистая нефть» — фальшивка. Мы… мы дали им только один отчёт. Только один. Чтобы проверить… Чонгук даже не дрогнул. Он стоял над распластанным мужчиной, продолжая прижимать его окровавленную голову к столу, и смотрел на него сверху вниз. Кровь капала на ореховый шпон размеренно и гулко, словно секундная стрелка метронома. — Один отчёт, — повторил он. — И вы решили, что этого достаточно, чтобы предать страну? Начальник смены снова конвульсивно дернулся в безуспешной попытке освободиться: — Мы… мы не хотели… мы думали… Чонгук наклонился ещё ниже, и его губы практически коснулись уха шпиона: — Вы думали, что я не узнаю, — произнёс он. Он резко разжал пальцы, брезгливо отбрасывая чужую голову, словно кусок грязной ветоши. Лицо начальника смены ещё раз коротко ударилось о столешницу, заставив его хрипло застонать от новой вспышки боли. Чонгук выпрямился во весь рост — спина идеально прямая, руки спокойно опущены вдоль тела.       Потом он перевёл взгляд на инженера. — Ты следующий, — сказал он просто. Мужчина неторопливо и лениво сунул руку во внутренний карман. Пальцы скользнули по гладкой подкладке и уверенно нащупали холодный металл. Он вытащил складной нож. Инженер окончательно замер. Чонгук наклонился так, что его дыхание коснулось лица предателя. Плоская сторона лезвия легла на шею без сильного давления, но этого хватило, чтобы морозный металл обжёг кожу. Инженер дёрнулся всем телом на уровне инстинктов, но Горный Бог не позволил ему отстраниться. Жестким движением левой руки он мёртвой хваткой вцепился в ворот чужой рубашки и намертво прижал мужчину к спинке стула, полностью лишая возможности пошевелиться. — Говори, — сказал он. Голос был без малейшей эмоции. — Всё. Глаза инженера расширились до предела, а зрачки превратились в огромные чёрные дыры. Обильный пот выступил на лбу и крупной каплей скатился по виску прямо на стол. Несчастный пытался дышать сжато и прерывисто, а его грудная клетка вздымалась рвано и шумно. — Сегодня… в шесть утра… — выдавил он, пока его голос окончательно срывался на хрип. — Позвонили… сказали… сделать это. Сказали… что это проверка… что если всё пройдёт гладко… нас вытащат… дадут новую жизнь… сказали… что Англия ждёт… что они уже знают про CCS… что мы просто должны… подтвердить утечку… чтобы мир увидел…! Слова падали торопливо, путаясь и налезая друг на друга. Шпион панически боялся, что если он остановится хотя бы на секунду, то острое лезвие войдёт глубже в кожу. Чонгук смотрел на него абсолютно пустым, непроницаемым взглядом. Его лицо оставалось неподвижным, в нём не читалось: ни гнева, ни малейшего удивления, ни жалости. На инженера давила ледяная, абсолютная пустота, будто перед Горным Богом находился не живой человек, а неисправный механизм, который требовалось разобрать на детали. Лезвие всё ещё покоилось на шее, холодное и неподвижное, но физическое давление становилось всё более ощутимым. Инженер чувствовал его каждой клеткой, словно сама Смерть приставила к его горлу остриё. Он запаниковал окончательно. Глаза шпиона закатились так, что стали видны белки, а зрачки сузились до крошечных точек. Дыхание превратилось в сжатые, хриплые всхлипы. Обмякшее тело забилось в неконтролируемых судорогах, отчего стул под ним жалобно скрипнул. Он попытался отстраниться, его шея дёрнулась, но хватка Чонгука была непоколебимой. — Пожалуйста… — прошептал он, и его голос сорвался на визг. — Пожалуйста… я всё сказал… всё… Чонгук не ответил. Он неторопливо выпрямился, и стальное лезвие наконец оторвалось от шеи, оставив после себя тонкую красную полосу, которая тут же начала набухать каплями крови. Нож сложился одним коротким движением, и финальный щелчок прозвучал сухо и отчётливо. Лидер убрал оружие обратно в карман без лишней спешки. Потом он поднял голову. — Охрана, — сказал он громко. Тяжёлая дверь распахнулась мгновенно. В зал влетели двое темнокожих мужчин в чёрных тактических костюмах без лишних деталей, на рукавах которых красовались нашивки с официальным гербом Гипербореи. Их движения были стремительными и отточенными. Один оперативник сразу вырос слева от инженера, а второй зафиксировал начальника смены справа. Ни единого слова. Ни одного лишнего жеста. Чонгук посмотрел на них спокойно: — Этих, — сказал он, кивнув на инженера и начальника смены. — По тихому. К Юнги. На полный допрос. Без протоколов. Без записи. Пока я не скажу иначе. Охранники синхронно кивнули. Один подхватил инженера за ворот и мощным рывком поднял со стула. Тот дёрнулся слабо и безвольно, но сопротивляться силе бойца не стал. Второй боец проделал то же самое с начальником смены, который попытался вырваться, но конвоир держал его железной хваткой. Кровь из рассечённой брови продолжала капать на пол, оставляя тёмные пятна на дорогом ореховом паркете. Они вывели арестованных быстро и без лишнего шума. Дверь закрылась за ними с тяжёлым, глухим щелчком. Чонгук остался стоять посреди зала, всё ещё опираясь ладонями о край стола, отчего костяшки его пальцев слегка побелели. Его лицо оставалось неподвижным, словно высеченное из цельного базальта. Кровь начальника смены ритмично продолжала капать на полированный орех, пачкая важные документы, которые теперь уже никто не собирался читать. Тишина в помещении стала тяжёлой, вязкой, намертво пропитанной ароматом остывающего кофе, застарелого сигаретного дыма и металлическим привкусом свежей крови.       Когда тяжелая дверь захлопнулась за конвоем, в зале переговоров повисла звенящая, удушливая тишина. Намджун, всё это время молча наблюдавший за расправой, перевёл дух. Его галстук чуть перекосился, а благородная седина на висках холодно поблескивала под потолочными лампами. Лицо главы республики оставалось каменным, но в глазах горело ледяное, усталое бешенство, которое всегда появлялось, когда он понимал, что чужие спецслужбы снова пытаются играть с его страной, как с шахматной доской. Мужчина придвинулся ближе к столу, упорно не замечая свежие капли крови на полированном шпоне ореха. На его плечи в этот миг словно легло еще несколько невидимых тонн государственного груза. Сокджин, до этого подпиравший стену у входа, наконец оттолкнулся от нее. Его яркие рыжие волосы растрепались, а малиновый платок в кармане пиджака выглядел нелепо и вызывающе в этой мрачной, залитой холодным светом комнате. Министр не стал садиться. Он замер чуть поодаль, сердито замкнув ладони на груди и сверля Чонгука проницательным взглядом. Настроение у обоих лидеров было скверным, и это ощущалось физически, воздух в помещении стал настолько плотным, будто они принесли с собой грозовую тучу. Чонгук выпрямился во весь рост, действуя без лишней суеты. Его ладони оторвались от деревянной поверхности, оставив на безупречном лаке отчетливые влажные следы. Он посмотрел на Намджуна прямо и без тени эмоций: — Англия, — начал он и в его голосе уже вовсю сквозила закаленная сталь. — Они не просто проверяли. Они играют по-блядски. Не размениваясь на честность. Ублюдки. Намджун резко выдохнул через нос. На его скулах рельефно заиграли жесткие желваки. Он устало потер пальцами переносицу, словно пытался физически стереть с лица накопившуюся за долгие годы тяжесть: — Они хотят войны, — сказал он. Голос правителя оставался спокойным, но в нем отчетливо звенела та же опасная сталь, что и у Чонгука. — Не открытой. Тихой. Репутационной. Чтобы мы сами себя подорвали. Сокджин сделал решительный шаг вперед, не размыкая скрещенных рук: — И что мы делаем? — спросил он коротко. Его реплика прозвучала резко, с легкой хрипотцой от подступающей злости. — Ждём, пока они опубликуют снимки? Или бьём первыми? Чонгук посмотрел на министра внешних сношений со своим фирменным хладнокровием: — Мы не бьём первыми, — ответил он. — Мы бьём точечно. И навсегда. Он развернулся к главному дисплею, где пунцовый маркер аварии все еще мигал, как пульс тяжелораненого существа: — Я еду на «Север-4». Лично. Проведу аудит. Найду, кто ещё в курсе. А вы… — мужчина перевел взыскательный взор на Намджуна, — держите прессу. Пусть думают, что мы в панике. Пусть расслабятся. Намджун отрывисто и согласно кивнул. Его взгляд сделался тяжелым и абсолютно решительным: — Сделаем, — пообещал он. — Но если это всплывёт… — Не всплывёт, — жестко перебил Чонгук, и в его тихом тоне не осталось места для сомнений. — Потому что я этого не позволю. Глава силового ведомства развернулся к выходу. Свое форменное пальто, оставшееся на спинке кресла, он брать не стал. Мужчина просто покинул конференц-зал, шагая ровно, уверенно и размеренно. Едва за Чонгуком закрылась дверь, Сокджин бессильно рухнул в то самое освободившееся кресло. Тяжелая черная шерсть брошенного пальто все еще хранила живое тепло чужого тела и едва уловимый аромат сырого дождя, смешанный с благородным ветивером и едким сигаретным дымом. Дорогое пальто соскользнуло с подлокотника и упало на пол. Сокджин даже не подумал нагнуться за ним. Он просто откинулся назад, запрокинув голову к потолку, и шумно выдохнул: — Ну что за пиздец происходит? — его голос сделался низким, надтреснутым, срывающимся на последнем слове. Министр не кричал, понимая, что в этом нет никакого смысла. Он просто говорил в пустоту, пока безжалостные потолочные лампы ровным светом подсвечивали каждую глубокую морщинку усталости на его холеном лице. — Англия. Только недавно воевала с нами. Вторая Арктическая. Они потеряли ебаный авианосец, репутацию, несколько миллиардов. И вот опять. Опять лезут. Как будто им мало. Мужчина резко провел ладонью по лицу, от лба к подбородку, отчего на бледной коже мгновенно проступили пунцовые полосы. Яркие рыжие волосы окончательно растрепались, и одна непослушная прядь упала прямо на глаза, но он даже не потрудился ее убрать. Намджун к этому моменту уже поднялся со своего места и подошел к панорамному окну. Он замер спиной к залу, созерцая раскинувшийся внизу мокрый город. Непогода на улице разыгралась с новой силой, тяжелые капли хлестали по стеклу, оставляя на нем длинные прозрачные дорожки. Президент методично достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет, черную, без фильтра, которую всегда носил с собой на случай подобных кризисов. Медленно вытащил одну и поднес к губам. Серебряная зажигалка с гравировкой снежного барса сухо щелкнула. Вспыхнувший огонек на миг выхватил из темноты его волевое лицо: утомленные глаза, серебро на висках и тонкие губы, сжатые в прямую линию. Он затянулся, впуская горький дым в легкие. Сизые струи поднялись к потолку, растворяясь в запахе озона: — Мрази, — обронил он. Слово упало в тишину зала, как тяжелый валун в глухой омут, коротко и страшно. Но в этом коротком звуке было заключено всё: вековая усталость, глухая ярость и непреклонная решимость. Намджун уже думал о завтрашней речи. О том, что именно он скажет нации и международным наблюдателям, если спутниковые снимки все-таки просочатся в сеть. О том, как будет стоять перед объективами сотен телекамер, перед своим народом и перед всем враждебным миром. Как уверенно станет вещать о «незначительной технической неисправности», о «немедленном перекрытии контура» и о «непревзойдённых экологических стандартах безопасности Гипербореи». Как будет вежливо улыбаться прессе, ровно настолько, чтобы не продемонстрировать слабость, но и не выглядеть излишне самоуверенно, дабы не спровоцировать новый виток конфликта. Он станет смотреть прямо в объектив, демонстрируя ту самую фамильную сталь в глазах, которую знали лишь единицы. Он думал о том, как искусно будет лгать. Потому что правда о том, что Англия снова нагло лезет на их арктический шельф, что они подкупили высший инженерный состав и жаждут растоптать репутацию проекта «чистой нефти», сейчас была смертельно опасна. Она могла послужить прямым поводом к новой полномасштабной войне. Репутационной, экономической, цифровой. А ослабленная Гиперборея не могла позволить себе такой роскоши. Не сейчас. Не после стольких жертв. Мужчина затянулся снова, позволяя табаку обжечь горло, и присмотрелся к собственному туманному отражению в оконном стекле. Усталый сорокасемилетний президент великой державы, которая выстояла в трех кровопролитных войнах, но до сих пор балансирует на грани катастрофы. Сокджин резко поднялся с кресла: — Они думают, что мы сломаемся, — отчеканил министр, и его ладони сжались так сильно, что ногти болезненно впились в кожу. — Думают, что мы будем оправдываться, извиняться, кланяться. Но мы не будем. Мы… Мы их раздавим. Тихо. Чтобы никто не увидел. Намджун плавно повернулся к нему лицом: — Мы не будем их давить, — возразил он негромко. — Мы будем умнее. Мы будем ждать. Пусть опубликуют снимки. Пусть кричат. А потом… Мы покажем им, что их «доказательства» — фальшивка. Что утечка была полностью ликвидирована за считанные минуты. Что наша система CCS работает лучше, чем они могли бы мечтать в своих лабораториях. И что если они полезут ещё раз… мы не станем молчать. Президент посмотрел на своего верного соратника долгим, преисполненным сурового понимания взглядом: — А Чонгук… Чонгук найдет абсолютно всех, кто к этому причастен. И тогда… тогда Англия наконец узнает, что значит играть по нашим правилам. Сокджин молча кивнул, признавая его правоту. Он подошел к окну и встал плечом к плечу с Намджуном. Оба лидера замерли перед стеклом, вглядываясь в размытые контуры ночного города, на чьи улицы безостановочно обрушивался холодный, яростный дождь.

***

      Поздний вечер опустился на резиденцию Чонгука как тяжёлая, влажная пелена. Февральская ночь в Эребусе всегда несла с собой густой туман, пропитанный солью океана и пронизывающим холодом базальтовых скал. Дождь наконец утих, но воздух всё ещё оставался сырым и липким, с лёгким привкусом йода и мокрой земли, который проникал даже сквозь толстые стены охраняемого особняка. Чонгук вышел из машины. Телохранитель бесшумно распахнул перед ним дверцу, и лидер ступил на мокрый асфальт, где темные лужи отражали тусклый, рассеянный в тумане свет фонарей. Шаги его, ровные и уверенные, глухим эхом отдавались в пустом дворе, пока лакированные челси чавкали по воде. Он не оглядывался. Просто прошёл внутрь, массивная парадная дверь открылась автоматически с едва слышным гудением гидравлики и закрылась за его спиной с окончательным, надёжным щелчком. Мужчина миновал длинный, тёмный коридор, освещённый лишь редкими бра, которые отбрасывали блёклые жёлтые пятна на чёрный мрамор пола. Воздух внутри здания был значительно теплее, плюс девятнадцать градусов от скрытых радиаторов, но в нём всё ещё угадывалась та океанская сырость, которая напоминала о суровом мире за стенами. Чонгук шёл молча, слегка скрестив руки на груди. Он не замечал ни звука собственных шагов, ни ровного гула вентиляционной системы. Все его мысли были уже в спальне. Тяжёлую дубовую дверь с ледяной на ощупь бронзовой ручкой он открыл лёгким толчком плеча. Комната встретила хозяина привычной тишиной и полумраком. Бледный свет луны просачивался сквозь щели плотных штор, отбрасывая узкие серебристые полосы на чёрный шёлк постельного белья и низкий дубовый столик у окна. Воздух здесь казался густым, он хранил ароматы старого дерева, лёгкого дыма от вчерашней сигареты и той едва уловимой соли, которая всегда витала в резиденции близ океана. Температура в плюс двадцать один градус была комфортной, но Чонгук чувствовал странный холод глубоко внутри себя, и этот озноб не имел никакого отношения к комнатным термометрам. Он поочередно снял с себя всю одежду. Сначала рубашку. Пальцы методично расстегнули пуговицы одну за другой, и плотная ткань скользнула по широким плечам, обнажив бледную кожу с отчетливо проступающими жилами на груди и сильных руках. Он небрежно бросил её на спинку стула, даже не обернувшись. Потом брюки. Молния щёлкнула негромко, ткань упала к ногам, и он переступил через неё как через нечто абсолютно неважное. Серебряные часы с чёрным циферблатом мужчина положил на прикроватный столик, их точный механизм едва слышно тикал, отсчитывая секунды ночи. Наконец он снял через голову цепочку с обсидиановым барсом. Металл напоследок ледяным прикосновением обжёг шею, а тяжёлый камень мазнул по груди перед тем, как лечь рядом с часами. В этот момент он вспомнил про пальто. Оно ведь так и осталось в департаменте внешних сношений, брошенное на спинку кресла в конференц-зале. Чонгук мысленно плюнул на эту деталь без лишних эмоций. Просто отмахнулся от навязчивой мысли, как от ненужного ведомственного отчёта. Пальто подождёт. Карлос заберёт его утром или кто-то другой. Не важно. Горный Бог направился в душ. Матовая стеклянная дверь ванной комнаты открылась без единого скрипа, покрытая лёгким налётом конденсата из-за высокой влажности помещения. Сама ванная комната была просторной, но подчёркнуто строгой. Воздух здесь был по-особенному влажным, со свежим запахом мыла и перечной мяты от геля на полке. Чонгук шагнул в душевую кабинку с чёрной плиткой под ногами, которая сейчас казалась студёной, словно арктический лёд. Он включил воду, резко повернув смеситель до упора в красную зону. Поток хлынул мгновенно. Сначала ледяная струя жёстко ударила по коже подобно хлёсткой пощёчине, заставив мускулы судорожно сжаться, отчего дыхание на секунду перехватило. Но следом пошёл кипяток. Густой пар в одно мгновение заполнил кабинку, стекло окончательно запотело, а воздух сделался горячим, обжигающим лёгкие при каждом глубоком вдохе. Горячая вода стекала по его телу, омывая плечи, грудь и спину, оставляя пунцовые следы на коже, которая привыкла к холоду, но сейчас отчаянно жаждала именно этого сурового очищения. На спине Чонгука красовалась огромная татуировка. Это была масштабная композиция из четырёх фигур, выполненная в стиле сурового реализма с элементами гиперборейского тотемизма, где каждое животное символизировало силы природы и человеческой воли. Рисунок занимал всё пространство от лопаток до самой поясницы. В центре замер барс в яростном прыжке, мощный, с оскаленной пастью и выпущенными вперёд когтями. Этот символ силы и абсолютной защиты был вытатуирован чёрными и серыми чернилами с детальной прорисовкой каждой мышцы и пряди шерсти, отчего казалось, будто хищник вот-вот оживёт. Слева от барса расположилась лиса, свернувшаяся в кольцо. Её хитрый взгляд и пушистый хвост, обвивающийся вокруг лап, служили символом дипломатического коварства и обмана, а в шерсти угадывался едва заметный в монохроме рыжий оттенок. Справа вилась змея, обвивающая невидимый столб. Её чешуя была прорисована настолько скрупулёзно, что чудилось, будто она шелестит под струями воды. Этот символ мудрости и смертоносного яда обладал глазами, которые мистически блестели даже в тусклом освещении. Внизу композиции на дыбы встала лошадь с развевающейся гривой и мощными копытами, олицетворяющая свободу и выносливость, её мускулатура была напряжена как в бешеном галопе. Рядом с ней агрессивно раскрыл пасть медведь, замахиваясь для удара. Все фигуры были искусно переплетены между собой: хвост лисы касался лап барса, змея обвивала ногу лошади, стоящей бок о бок с медведем. Это единое полотно символизировало священный баланс сил в гиперборейской мифологии, где сила, хитрость, мудрость и выносливость были одинаково необходимы для выживания в арктическом мире. Вода непрерывным потоком стекала по татуировке, оставляя багровые полосы на разогретом теле. Чонгук опёрся спиной о студёное, запотевшее стекло кабинки. Острый контраст температур отозвался сильной дрожью, и мышцы невольно напряглись. Он закрыл глаза, его ресницы слиплись от влажного пара, а вода продолжала течь по лицу и шее, смывая накопившуюся усталость тяжелого дня, вид чужой крови на столе, запахи кофе и застарелого дыма из зала переговоров. И только теперь он наконец позволил себе вспомнить о Тэхёне. Ведомственный аудит он завершил быстро, без лишних слов. Там всё было в полном порядке. Утечка полностью ликвидирована, датчики терминала переконфигурированы, а виновные шпионы уже сидели в подвале у Юнги, где их ждал жестокий допрос с использованием натрия тиопентала и других спецсредств, ломающих даже самых стойких агентов. Пресса фотографии так и не выложила, Сокджин оперативно закрыл редакторам рты: кому-то крупными деньгами, кому-то прямыми угрозами, а кому-то простым звонком в полночь. Намджун завтра выступит с официальной речью на телевидении, спокойной и уверенной, рассказывая миру о технологиях CCS и о том, что малые инциденты лишь подтверждают общую эффективность системы. Всё как всегда. Всё под его абсолютным контролем. Но вот мысли о Тэхёне под этот контроль никак не попадали. Чонгук отчетливо вспомнил, как мальчик дрожал от его случайного прикосновения, как прятал бледное лицо в ладонях и испуганно шептал просьбы не говорить так. Вспомнил его особенный запах, ванильный, свежий, с лёгкой природной сладостью. Вспомнил тот смелый поцелуй в уголок губ, краткий и детский. Вспомнил, как Тэхён после этого убежал прочь лёгкой, танцующей походкой, пока школьный рюкзак забавно подпрыгивал у него на спине. Внутри Горного Бога снова шевельнулось то негромкое, болезненное тепло, словно кто-то неторопливо разжимал суровый кулак в его груди. Он не понимал этого чувства и не хотел понимать, но ощущал предельно чётко: этот хрупкий мальчик с платиновыми волосами и трепещущими руками заставлял его чувствовать себя живым. Не грозным символом державы. Не беспощадным Горным Богом. Просто человеком. Горячая вода продолжала омывать его спину и напряжённые от нахлынувших воспоминаний мышцы. Мужчина тяжело выдохнул, и изо рта вырвался клуб пара, мгновенно смешавшийся с водяной изморосью. Он открыл глаза, уставившись на запотевшее стекло, где собственное отражение казалось размытым и чужим. «Ангелочек», — подумал он снова, и это нежное слово легло на душу мягко, как первый снег на ладонь. Чонгук перекрыл кран. Водный шум затих, сменившись размеренным падением редких капель. Он вышел из кабинки, ступая босыми ногами на холодный мрамор пола. Быстро и без лишней нежности вытерся жёстким белым полотенцем, полностью убирая влагу с тела. После этого он лёг в постель абсолютно голым, забираясь под чёрный шёлк, который поначалу показался холодным, как лёд. Он лежал на спине в абсолютной темноте спальни. Тёмные простыни приятно холодили кожу, но тело всё ещё горело после горячего душа. Пар в комнате давно рассеялся, однако разогретая кожа оставалась чувствительной, и каждый вдох отзывался лёгким покалыванием. Включать свет он не стал. Луна за тяжёлыми портьерами давала лишь тонкие серебристые полосы, которые падали на пол и край кровати, частично выхватывая из темноты атлетические контуры его тела: широкие плечи, выразительный рельеф груди и плоский живот, вздымающийся в ровном ритме дыхания. Он лежал неподвижно, вытянув руки вдоль тела. Его ладони были раскрыты вверх, а пальцы слегка подрагивали от того, что глубоко внутри зарождалось новое ощущение. Сначала оно проявилось едва заметно, как лёгкий зуд под кожей, но затем стало сильнее и глубже, превращаясь в плотную, тянущую волну, которая плавно спускалась от солнечного сплетения вниз, к паху. Перед глазами снова возник образ ангелочка. И этот образ всплыл сам по себе, без малейшего усилия воли, будто кто-то самовольно открыл потайную дверь в его сознании. Сначала Чонгук вспомнил его огромные, светло-голубые, серые глаза с длинными ресницами, которые трепетно дрожали, когда Тэхён смотрел на него снизу вверх. Потом аккуратный носик с едва заметной горбинкой, забавно подрагивающий, стоило мальчишке смутиться. Затем припухшие после поцелуя розовые губы, где нижняя была чуть прикушена, а верхняя приоткрыта в тихом вздохе. Россыпь чувств дополнили пунцовые щёки с очаровательными ямочками, становящимися глубже от редкой улыбки, и шелковистые платиновые волосы, влажные у корней и падающие на лоб прядями, которые Тэхён постоянно заправлял за ухо тонкими пальцами. В памяти всплыла его тонкая шея с проступающими жилками, где бешеный пульс бился со скоростью крыльев испуганной колибри, и хрупкие ключицы, видневшиеся под полупрозрачной тканью блузки, с той самой соблазнительной впадиной между ними, к которой сейчас сильнее всего хотелось прикоснуться губами.       Чонгук почувствовал, как кровь приливает вниз. Он лежал неподвижно, но тело реагировало само.       Чонгук опустил взгляд вниз в шоке, с раздражением на самого себя.       Член стоял, твёрдый, тяжёлый, головка блестела от предэякулята, который уже выступил из уретры тонкой прозрачной каплей. «Какой же я кретин», — подумал он с досадой. Голос в голове был низким, усталым, но в нём сквозила странная нежность к самому себе, к тому, что он позволил этому случиться. Он, который годами держал тело в узде, которое могло часами стоять на морозе без движения, который подписывал приказы о жизни и смерти без дрожи в руке, сейчас лежал с эрекцией от одного воспоминания о мальчике с платиновыми волосами и трепыхающимися губами.       Он не стал бороться, а просто позволил.       Начал двигать рукой от основания к головке, потом обратно.       Он вспоминал Тэхёна, как тот дрожал от прикосновения, как прятал лицо в ладонях, как шептал «не говори так». Вспоминал его запах, ванильный, свежий, с лёгкой сладостью. Вспоминал поцелуй, короткий, смелый, в уголок губ. Вспоминал, как Тэхён убежал, лёгкой, танцующей походкой.       Движения стали быстрее, кулак скользил по стволу, большой палец каждый раз надавливал на головку, растирая предэякулят. Мышцы живота напряглись, пресс проступил под кожей, бедра затрепетали. Он чувствовал приближение.       Не стал сдерживаться.       Последний рывок, сильный, быстрый, и оргазм накрыл его волной, которая прошла от копчика до затылка. Сперма выплеснулась, густая, горячая, несколько сильных толчков, струи попали на живот, на грудь, одна, до подбородка. Он выгнулся, спина оторвалась от матраса, мышцы напряглись, дыхание сорвалось на стон: низкий, хриплый и болезненный.       Потом тело расслабилось тяжело. Член опал, всё ещё пульсировал, но уже мягче, сперма стекала по животу, оставляя горячие дорожки. Дыхание стало ровнее. Он лежал, неподвижно, глядя в потолок, где тени от луны дрожали на балках.       Внутри него растянулось тепло. Не только от оргазма. От воспоминания.       От ангелочка.       Он выдохнул через нос, улыбнувшись. «Кретин», — подумал он снова. В который раз? Но теперь в этом слове не было злости. Только усталое и нежное принятие.       Чонгук лежал неподвижно ещё несколько секунд, позволяя телу возвращаться к обычному ритму. Дыхание выровнялось: глубокие, ровные вдохи через нос, выдохи через слегка приоткрытый рот. Сердце всё ещё стучало чуть быстрее обычного, но уже не так отчаянно, а спокойно, размеренно, как метроном после долгого ускорения. Сперма на животе и груди начала остывать — липкая, тёплая, постепенно превращаясь в тонкую корочку, которая стягивала кожу при каждом движении.       Он потянулся к тумбочке, движение было ленивым, каким-то механическим. Пальцы нащупали пачку салфеток, белую, бумажную, без запаха. Вытащил несколько штук, ткань была сухой, чуть шершавой на ощупь. Сел, мышцы пресса напряглись, проступили под кожей чёткими кубиками. Шёлк простыни соскользнул с бёдер, обнажив всё тело до конца.       Пока он вытирался, мысли снова вернулись к Тэхёну.       Чонгук замер, лениво перебирая пальцами край прохладного шёлкового одеяла. «Неплохо бы написать ему», — подумал он вдруг. Мысль пришла неожиданно, как лёгкий толчок в грудь. — «Спросить, понравилась ли ему сегодняшняя встреча. И напомнить, что завтра… новое свидание». Он усмехнулся и уголок его губ дёрнулся вверх. «Можно ли назвать эту неделю свиданиями?» Сам себе хмыкнул коротко, с лёгким раздражением. «Времяпровождение. Ну и название». Мужчина закатил глаза, и это движение вышло почти подростковым, совершенно непривычным для него самого. Потом он потянулся к прикроватной тумбочке, где пальцы быстро нащупали телефон. Чёрный, без чехла, его экран был треснут в правом нижнем углу: суровый след от недавнего падения. Он разблокировал устройство одним коротким движением, через отпечаток пальца, без паролей и лишних вопросов. Открыл контакты. Тэхёна там не было. Конечно, они ведь так и не обменялись номерами. Ни в театре, ни сегодня. Но Чонгук был Чонгуком. И нашёл его номер в базе. Потом открыл мессенджер. Пальцы на мгновение замерли над виртуальной клавиатурой. Он понятия не имел, что написать. «Понравилась ли тебе сегодняшняя встреча?» — выходило слишком формально. «Завтра жду в 14:00 у служебного выхода» — звучало слишком сухо. «Ангелочек, ты как?» — это было уже слишком… слишком. Мужчина выдохнул через нос, чувствуя лёгкое раздражение на самого себя. Потом он набрал просто: «Спокойной ночи. Завтра в 14:00. У служебного. Не опаздывай.» Отправил. Дисплей коротко мигнул, подтверждая, что сообщение ушло в сеть. Чонгук положил телефон обратно на тумбочку. Экран тут же погас, окончательно оставив просторную комнату в глубоком полумраке.