Гиперборея

«Рухнул в себя, как в пропасть.» Анна Ахматова

      Чонгук сидел за рулём матового чёрного «Ауди Q8», который взял из гаража резиденции вместо привычного «Мерседеса». В салоне пахло новой кожей, цитрусовым полиролем и едва уловимым дымом от вчерашней сигареты, выкуренной на балконе перед сном. Трёхлитровый двигатель на холостых оборотах едва слышно урчал, напоминая далёкий гром за горизонтом. На приборной панели мягко светились голубые цифры: 14:00. Февраль плавно переходил в март. В арктической зоне вечная мерзлота всё ещё держалась крепко, но здесь, ближе к побережью, белая пелена обволакивала всё вокруг, приглушая звуки и размывая очертания.       Музыку он не включал. В салоне стояла тишина, нарушаемая лишь далёким шумом океана: сквозь приоткрытое окно пробивался низкий, ритмичный гул волн, бьющихся о скалы внизу.       Служебный выход ГИУСИ открылся.       Тэхён появился на пороге — невесомый силуэт. Объёмная белая кофта была ему слегка велика, и рукава закрывали ладони до середины пальцев, а из-под ворота виднелся край тонкой футболки. Свободные тёмные джинсы подчёркивали длинные ноги. На плече покачивался маленький клатч из мягкой чёрной кожи, украшенный серебряным котёнком с зелёными стразами вместо глаз. Платиновые волосы, чуть влажные от сырости, были собраны в низкий хвост, и лишь несколько прядей выбились, падая на лицо и цепляясь за ресницы. Парень выглядел настолько воздушно, словно мог улететь от малейшего порыва ветра.       Чонгук покинул салон.       Дверь открылась с негромким щелчком.       Мужчина просто стоял у машины, опираясь ладонью на открытую дверцу, и смотрел.       Любовался.       Тэхён заметил его мгновенно. Светло-голубые, практически серые глаза округлились, длинные ресницы дрогнули. Младший улыбнулся. Движения его стали осторожными; он приближался медленно, будто боясь спугнуть момент. Кроссовки тихо чавкнули по луже, а ремешок сумки слегка скользнул по плечу.       Чонгук сделал один плавный шаг навстречу. Его правая рука легла на талию Тэхёна. Ангел невольно потянулся навстречу, прижимаясь ближе. Их дыхание сбилось на двоих, а веки младшего на миг опустились.       Горный Бог наклонился ниже неторопливо, не закрывая глаз.       Его губы уверенно, но нежно коснулись уголка чужого рта. Чонгук смотрел в упор, не отрываясь. Он замечал каждую деталь, и это зрелище отозвалось в груди новым, сильным «тук-тук», будто вековой лёд внутри наконец дал трещину.       Он отстранился всего на несколько сантиметров, но так и не выпустил чужую талию. Тэхён словно преодолевая тяжесть, приоткрыл веки. Взгляд оставался затуманенным, но сияющим, полным искреннего света. — Я… увидел сообщение, как только проснулся, — прошептал он. Голос подвёл, но в нём читался такой восторг, что, казалось, воздух вокруг вот-вот зазвенит.       Чонгук коротко кивнул.       Нехотя разомкнув объятия, он отступил и распахнул перед парнем пассажирскую дверь. — Садись.       Тэхён осторожно скользнул внутрь. Кожаное сиденье бережно приняло его вес. Небольшой клатч лег на колени, и серебряный котёнок блеснул в полумраке. Чонгук уверенно обошел «Ауди» и сел за руль.       Машина плавно выехала со служебной стоянки ГИУСИ, оставив позади серые бетонные корпуса, мокрые от мороси дорожки и редкие силуэты студентов под зонтами. Здесь, на окраине кампуса, молочно-белый туман казался особенно плотным. Он глушил городские звуки, размывал очертания фонарей и превращал дорогу в узкую ленту, по которой приходилось двигаться почти вслепую. Дворники лениво, с тихим шорохом смахивали собирающиеся капли. В салоне поддерживались комфортные двадцать два градуса; запах новой кожи смешивался с едва уловимым ароматом ветивера от Чонгука и сладкой ванилью парфюма, который Тэхён нанес утром перед выходом.       Младший сидел вполоборота, то и дело бросая быстрые взгляды на водителя: рассматривал строгий профиль, уверенную руку на руле и цепочку с обсидиановым барсом, покачивающуюся при каждом повороте. Изнутри его распирал лёгкий, почти детский азарт — щёки горели, а сердце щебетало так сладко, что перехватывало дыхание. — Куда мы едем? — спросил он наконец, не выдержав. Голос чуть надломился от волнения, а глаза сияли.       Горный Бог не ответил сразу. Какое-то время он молча вглядывался в размытые огни впереди и туман, клубящийся в лучах фар. Лишь когда уголок его губ едва заметно дрогнул, Тэхён понял, что замечен. — В одно место, — спокойно произнес Чонгук своим привычным, слегка хрипловатым голосом. — Маленькое кафе на крыше старого здания в центре. Вход только по приглашениям, так что в будни там почти пусто.       Тэхён беззвучно приоткрыл рот, и азарт в его взгляде вспыхнул с новой силой. — Звучит… как тайна, — выдохнул ангел с лукавой улыбкой. Он подался вперед, отчего клатч соскользнул на пол, и серебряная фигурка тихо звякнула о коврик.       Чонгук скользнул по нему быстрым взглядом. Мужчина отметил про себя, что парень наконец расслабился: дрожь в пальцах исчезла, плечи опустились, а дыхание стало ровным. Тэхён больше не заикался — просто сидел рядом, живой, любопытный, излучающий ту самую осязаемую лёгкость, от которой в груди Бога снова шевельнулось забытое тепло. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Чонгук, возвращая внимание к дороге. В вопросе не было нажима, но проскользнула забота, которую он обычно так тщательно скрывал.       Тэхён моргнул и уютно откинулся на спинку сиденья. — Спокойно, — честно признался он, мягко улыбаясь. — Даже… интересно. Утренние пары прошли как обычно. Розанна опять спорила с преподавателем по культурной антропологии, а я просто рисовал в тетради… — парень вдруг осекся, и его глаза округлились. — Ой.       Чонгук никак не выдал своего удивления, лишь его большой палец чуть сильнее сжал руль, отчего костяшки побелели. — Да, — ровно отозвался он. — Я знаю.       Тэхён резко повернулся к нему, так что ремень безопасности натянулся и слегка врезался в плечо. — Знали?.. — шёпотом повторил он и тихо, нервно рассмеялся, но без тени обиды. — Конечно, знали. Вы же… всё про меня знаете. Про нас с Розанной. Давно, наверное?       Водитель выдержал паузу, наблюдая, как туман расступается перед капотом, а мимо с тихим шорохом шин проносятся редкие автомобили. — Знал, — подтвердил Чонгук. Голос звучал без оправданий. — Но это ничего не меняет.       Тэхён долго смотрел на его профиль, не мигая, а затем улыбнулся с глубокой, искренней благодарностью. — Спасибо, — прошептал младший. — Что не делаете вид, будто ничего не произошло.       Чонгук коротко кивнул, и уголок его губ снова едва заметно дернулся вверх.       Машина въехала в центр Эребуса. Чонгук свернул на узкую улицу, старую, с потемневшими кирпичными домами конца девятнадцотого века, где на первых этажах до сих пор сохранились чугунные фонари, переоборудованные под электричество. Он припарковался у неприметного подъезда, чёрная дверь без вывески, только маленькая бронзовая табличка с номером. — Приехали, — сказал он.       Тэхён повернулся к нему, глаза блестели, губы приоткрылись в лёгкой улыбке. — Это… то самое кафе?       Чонгук кивнул. — Да. Идём. A Flower Amidst Thorns — Joshua Kyan Aalampour       Он вышел первым, открыл дверь Тэхёну и протянул руку. Тэхён принял её; пальцы младшего подрагивали, но уже не от страха, а от сладкого предвкушения.       Серое небо висело низко, почти касаясь крыш старых зданий в центре Эребуса — тяжёлое, свинцовое, с рваными краями облаков, уходящих на север, к океану. Внизу, на узкой улице, спешили люди, кутаясь в тёмные плащи. Мокрый асфальт блестел, отражая тусклые огни фонарей и неоновые вывески, превращая их в длинные золотисто-красные полосы. Вокруг стоял густой, осязаемый запах: свежесваренный кофе из открытых дверей, корица из булочной напротив и лёгкая соль океана, которая всегда пробивалась в город.       Они поднялись по узкой чугунной лестнице на крышу. Старые кованые ступени местами покрылись ржавчиной, а перила холодили ладони сквозь тонкую ткань кофты ангела. Наверху открылось маленькое кафе: всего восемь столиков под чёрными навесами, стеклянные стены с видом на порт и несколько ламп с тёплым светом. В будний день здесь было пусто — лишь пожилая пара в углу да бармен за стойкой, безучастно протиравший бокалы.       Чонгук выбрал самый дальний столик у окна, откуда в тумане едва угадывались силуэты контейнеровозов и маяка. Мужчина привычно отодвинул стул для спутника. От этой простой заботы у Тэхёна снова разлилось тепло в груди, заставляя смущённо опустить взгляд. Парень осторожно сел, устроив клатч на коленях. Чонгук расположился напротив. Он снял пальто, оставшись в свободного кроя тёмно-зелёной рубашке с воротником-стойкой; её рукава были закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья.       Бармен подошёл без слов. Чонгук поднял два пальца, а затем указал на меню: два горячих шоколада, шоколадный тарт с малиной и миндальный круассан. Официант молча кивнул и скрылся.       Тэхён уставился в окно, на крошечные фигурки под зонтами внизу. Пальцы по привычке скользнули по серебряному котёнку на сумке, оглаживая прохладный металл.       Горный Бог наблюдал за ним невозмутимо, но подмечал каждую мелочь: как Тэхён поправляет прядь волос, как его губы трогает робкая улыбка, а плечи наконец расслабляются. В ответ на эту чужую промежуточную победу над страхом уголок губ Чонгука едва заметно дрогнул.       Вскоре перед ними появились две высокие керамические кружки. Пар поднимался над взбитыми сливками ленивыми спиралями, смешивая аромат шоколада и корицы с запахом дождя. Тэхён взял холодную серебряную ложку, зачерпнул немного сладкой пенки и зажмурился от удовольствия. Чонгук смотрел на него с той затаённой внимательностью, с какой смотрят на то, что не поддаётся логике. — Вкусно? — спросил он.       Младший поспешно кивнул: — Очень. Спасибо… что привели сюда.       Тэхён обхватил кружку обеими ладонями, отогревая озябшие пальцы. Сливки оставили на его верхней губе тонкую белую полоску. Парень то и дело бросал робкие взгляды на сильные руки Чонгука, на обсидианового барса у него на шее, и от этого внимания по спине бежали приятные мурашки.       Политик не торопил сценарий. Он ждал. — Расскажи о себе, — наконец глухо попросил он. В его низком голосе сквозила привычная хрипотца. — Об обычной жизни. Что происходит, когда ты не на сцене?       Тэхён моргнул, на мгновение растерявшись, и аккуратно вернул кружку на стол. — Обычная?.. Утром учёба.       Взгляд Чонгука заметно смягчился. Он не перебивал. — Потом обед в столовой, — продолжал Тэхён, и его речь становилась всё легче, быстрее. — Розанна подсаживается в столовой. Она жалуется на споры с отцом, а я просто киваю. Сложно что-то советовать, когда твоя лучшая подруга — дочь президента.       Парень резко осёкся, округлив глаза, и прижал ладонь к губам, будто пытаясь поймать вылетевшие слова. — Ой… Я опять лишнего…       Мужчина успокаивающе качнул головой: — Продолжай. Я слушаю.       Ангел облегченно выдохнул: — Потом репетиция. Сейчас мы ставим «Ангел: мой прощальный поцелуй». Никто не знает, что главную партию танцую я, кроме балетмейстера, директора театра… и вас, — последние слова он добавил совсем шёпотом. — А после возвращаюсь в общежитие. Читаю, рисую, ложусь поздно. Вот и всё.       Тэхён замолчал, но теперь это была уютная тишина. Выговорившись, он открыто посмотрел на собеседника: — А вы… у вас есть обычная жизнь?       Чонгук молчал несколько секунд, разглядывая туман за стеклом. А затем впервые за день позволил себе открытую, мягкую улыбку. — У меня — нет, — признался он. — Но с твоим появлением она, кажется, начинает зарождаться. Я постоянно в работе. Отдых — это редкий сон, который и то не всегда приходит вовремя.       Он произнёс это ровно, как факт, но Тэхён уловил в его лице глубокую, глубоко спрятанную человеческую усталость. Броня Горного Бога дала едва заметную трещину. Улыбка сползла с лица ангела, уступая место искренней, щемящей грусти. — Я… так восхищаюсь вами, — выдохнул младший, преданно глядя Чонгуку в глаза. — Вы столько делаете для страны. Для всех нас. И совсем не отдыхаете. Это невероятно.       В этих словах не было лести — только чистое и детское признание. — Это мой долг, — ответил Чонгук, и в его голосе проступила привычная сталь. — Я политик. Если я остановлюсь, остановится всё. Намджун — отец Розанны и президент — мой лучший друг, мы прошли через многое. Но мы не семья в привычном понимании.       Тэхён затаил дыхание, внезапно осознав масштаб личности, сидящей напротив. Мужчина, управляющий судьбами миллионов, сейчас делился с ним этим грузом. — Я… две тысячи пятого года рождения, — неловко произнёс парень, путаясь в мыслях. — У нас разница… десять лет.       Он сильно закусил губу. Ему до безумия нравилась эта разница — пугающая и притягательная одновременно. Фантазия, яркая и непрошеная, опалила мысли: сильные руки Чонгука на его талии, хриплый шепот у самого уха. Тэхён инстинктивно сжал бёдра под столом, сдерживая внезапную волну жара, поднявшуюся внизу живота, и поспешно опустил глаза.       Чонгук без колебаний кивнул, не заметив его замешательства: — Десять лет — это не так уж много. — Можно… спросить? — Тэхён поднял блестящие глаза. В его шёпоте сквозило жадное любопытство. — Про «Северный Коготь». И перевал Ксар. Как вы в тринадцать лет смогли повести за собой взвод? В учебниках пишут, вы были самым молодым командиром и вывели людей живыми. Но почему именно вы?       Взгляд Чонгука потяжелел, уходя куда-то в прошлое. Его пальцы очертили край фарфоровой кружки. — Потому что больше было некому, — глухо ответил он. — С семи лет я рос в военной школе в горах. Только приказы, тренировки и вечный холод. Когда на Третьей Арктической южные кланы подняли мятеж, отец Намджуна не мог рисковать опытными офицерами на Ксаре. Там требовалась не стратегия, а слепая выносливость. Нужны были те, кто ещё не научился бояться смерти. «Северный Коготь» набрали из детей тринадцати-шестнадцати лет. Нас учили подчиняться. Когда на перевале отрезало связь, а взрослые командиры погибли в первые минуты, я оказался старшим в группе — мне было тринадцать лет и семь месяцев. И я просто повёл оставшихся за собой.       Тэхён слушал, забыв как дышать. Его пальцы мёртвой хваткой вцепились в остывающую кружку. — Вы же были совсем ребёнком… — сострадание в голосе ангела граничило с болью. — Как вы не сломались? — Ломаться было некогда, — отрезал Чонгук, глядя на него в упор. — Если бы я сдался, погибли бы все. Поэтому я просто шёл вперёд.       Тэхён шёпотом выдохнул: — Вы невероятный… Я не представляю, как жить с таким прошлым.       Чонгук протянул руку через стол, давая Тэхёну возможность отстраниться. Но парень лишь вздрогнул от сладкого импульса и остался на месте. Сильные пальцы мужчины мягко коснулись его запястья. — Я живу как все. Просто по-своему, — произнёс Горный Бог. — Но и твоя жизнь, Тэхён, не менее важна.       Младший слабо, но отчаянно сжал его ладонь в ответ. На ресницах вскипели слезы, которые он упрямо отказался выплакать. — Спасибо… что рассказали.       Чонгук перехватил его ладонь. Не отводя пристального взгляда от вспыхнувшего лица Тэхёна, он неторопливо поднёс его руку к своим губам.       Тэхён прерывисто вздохнул, и этот звук в тишине кафе прозвучал как беззащитный стон.       Лишь после этого Чонгук будто нехотя, отпустил его руку, позволяя пальцам скользнуть по запястью и оставить за собой шлейф обжигающего тепла.       Они доели молча.       Тэхён откусывал крошечные кусочки шоколадного тарта. Малина оставляла яркие следы на его губах, и он неторопливо слизывал их, не замечая, как Чонгук сосредоточенно следит за каждым движением. Сам мужчина расправлялся с круассаном методично, почти без удовольствия, чтобы занять руки — его мысли всё ещё крутились вокруг недавнего поцелуя, оставленного на чужой ладони.       Когда с десертами было покончено, Горный Бог поднялся: — Пойдём. Покажу тебе кое-что.       Тэхён послушно встал следом. Клатч покачнулся на плече, а вязаная кофта слегка задралась, обнажая узкую полоску кожи над поясом джинсов. Взгляд Чонгука мазнул по ней, задержался на мгновение и вернулся к лицу парня.       Они пересекли зал под безразличный кивок бармена и начали подниматься по старой деревянной лестнице на чердак. Ступени поскрипывали под ногами, пахло сухим деревом, черепицей и каминным дымом. Чонгук толкнул плечом обитую жестью дверь, и та поддалась с приглушённым стоном.       Чердак оказался на удивление чистым. С этой высоты через кованую ограду открывался панорамный вид на весь Эребус.       Тэхён заворожённо шагнул к краю. Влажный, солоноватый ветер с океана тут же ударил в лицо. Младший опёрся ладонями о холодный металл и отозвался: — Красиво…       Чонгук стоял позади. Глядя на то, как ветер треплет платиновые пряди, а объёмная кофта облепляет хрупкую фигуру, он почувствовал, как внутри резко и болезненно натянулась какая-то струна. Мужчина не выдержал.       Сделав быстрый шаг, он обнял Тэхёна сзади. Ладони легли на поясницу сквозь мягкую вязку, и ангел сладко вздрогнул, доверчиво прижимаясь спиной к чужой груди и закидывая голову. Чонгук наклонился, обжигая дыханием шею, а затем плавно развернул парня к себе и поцеловал.       Этот поцелуй был жадным, отчаянным. Язык сразу проник внутрь, сминая губы, перенимая вкус шоколада и корицы. Тэхён обмяк, его руки инстинктивно обхватили чужую шею, пальцы запутались в чёрных волосах на затылке. Когда у младшего подкосились ноги, Чонгук с лёгкостью подхватил его на руки и прижал спиной к ближайшей опорной балке.       Шершавое дерево обожгло спину контрастом, но Тэхён лишь крепче обвил талию мужчины ногами. Чонгук целовал настырно, глубоко, не давая ни секунды передышки. Его ладони скользнули под кофту, сминая голую кожу на талии, улавливая лихорадочный пульс. Ангел беззащитно застонал прямо ему в губы. В этот момент Горный Бог наконец-то отдыхал — от ответственности, политики и всего мира. Здесь был только его ангелочек: тёплый, дрожащий, живой.       Мужчина на миг отстранился и зарылся лицом в чужую шею, впитывая запах ванили и чистой кожи. — Ангелочек… — прошептал он едва слышно.       Это нежное уменьшительное слово, совсем не вяжущееся с суровым характером суверена, вырвалось само собой. Тэхён распахнул потемневшие глаза. Осознание той глубинной нежности, которую проявил этот ледяной человек, вызвало у него быстрые, горячие слёзы. Поддавшись порыву, парень сам потянулся за новым поцелуем — на этот раз трепетным, робким, едва заметно прикусывая нижнюю губу Чонгука.       Они целовались долго и упоенно под серым небом Эребуса, пока весь остальной мир оставался где-то глубоко внизу.       Когда Чонгук неторопливо отстранился, его хватка на талии ослабла, но ладони всё ещё оставались под тканью кофты, делясь теплом. Тэхён прерывисто дышал, его припухшие губы подрагивали в счастливой улыбке. Парень поднял сияющие глаза, в которых отражались далёкие городские огни.       Чонгук притянул его к себе чуть бережнее и неожиданно увлёк в неторопливое, плавное движение, наподобие старого вальса, который они оба знали на уровне инстинктов. Тэхён послушно доверился, словно лист, летящий по ветру. Ладони мужчины скользили по обнажённой пояснице, ловя каждое движение тонкого тела. — С каждым разом всё сильнее тянет к тебе, — с привычной хрипотцой выдохнул Чонгук у самого его уха. Слова давались ему непривычно тяжело, обнажая внутреннюю уязвимость. — Я прошу тебя снова, Тэхён… давай на «ты».       Парень замер, на мгновение перестав дышать, а затем густо покраснел от шеи до кончиков ушей. Смущённо опустив взгляд, он шёпотом ответил: — Мне… тоже этого хочется. Хорошо.       Голос сорвался, но Чонгук уже наклонился ниже, запечатлевая медленный, благоговейный поцелуй на чувствительной коже за ухом, плавно спускаясь к основанию шеи.       Тэхёна буквально ломало от этих ласк: мышцы расслаблялись, пальцы судорожно комкали ткань тёмно-зелёной рубашки на спине мужчины, а горячие вдохи сменялись тихими, беззащитными стонами.       Горный Бог чувствовал каждую чужую дрожь. Запуская пальцы выше по голой спине, он принимал эту абсолютную, хрупкую преданность, заставляющую его самого чувствовать себя по-настоящему живым.       Чонгук осторожно перехватил тонкую ладонь Тэхёна, согретую фарфором кружки. Не сводя пристального взгляда с лица ангела, он поднёс его руку к своему лицу и прижался сухими губами к тыльной стороне ладони.       Он замер так на несколько секунд, слушая, как под нежной кожей испуганной птицей бьётся частый, неровный пульс, прежде чем нехотя разорвать это прикосновение и оставить на запястье шлейф обжигающего тепла.

***

      Машина стояла на обочине узкой дороги у самого начала восточного леса, где обрывался асфальт. Дальше тянулись лишь чёрные, покрытые инеем ели и густой мартовский туман, который наползал с океана, цепляясь за ветки, как липкая паутина. Фары были выключены, и лишь слабое голубоватое свечение приборной панели студёно подсвечивало лица внутри салона. Но в самой «Ауди» было тепло: кондиционер негромко гудел на комфортных двадцати двух градусах, а запах новой кожи сидений смешивался с ароматом ветивера и сладким шлейфом горячего шоколада, всё ещё витавшим на одежде Тэхёна.       Младший сидел на пассажирском сиденье, уютно поджав под себя одну ногу. Вязаная кофта снова слегка задралась, обнажая тонкую полоску кожи над поясом джинсов. Он говорил быстро, с лёгким придыханием, будто боялся, что если возьмёт паузу, то всё это волшебство моментально исчезнет. — Мне было десять лет, — тихо начал Ангел. Его голос звучал высоко, но уверенно, и сквозь привычную сдержанность прорывалась чистая детская восторженность. — Мы ужинали с родителями, а по телевизору на фоне шли новости. И вдруг… показали тебя. Ты стоял на трибуне — высокий, в чёрном, волосы совсем мокрые от сильного дождя, но лицо оставалось таким… спокойным. Будто тебя ничто в мире не способно тронуть. Папа тогда кивнул на экран и сказал: «Вот человек, который держит нашу страну». А мама тихонько заплакала, вытерла глаза салфеткой и выдохнула: «Слава богу, что у нас есть он». Я тогда мало что понимал в политике. Просто смотрел и думал… как же красиво ты стоишь. Будто весь мир крутится вокруг тебя, а тебе всё равно.       Тэхён умолк и робко улыбнулся, опустив взгляд на свои ладони, перебирающие мягкую ткань на коленях.       Чонгук сидел, откинувшись на спинку кресла. Его левая рука свободно лежала на руле, а правая покоилась на подлокотнике. Он не перебивал. Мужчина слушал, замерв, но его взгляд был намертво прикован к Тэхёну: к тому, как трепещут его длинные ресницы, когда он погружается в воспоминания, как приоткрываются губы и забавно морщится аккуратный нос. В груди Горного Бога шевельнулось что-то забытое, тёплое и одновременно болезненное, заставляя старую внутреннюю броню плавиться. Он беззвучно, горьковато усмехнулся одним уголкам губ. — Красиво стоял, значит, — глухо повторил он, и в его низком голосе проскользнула хрипотца. — А я в ту минуту думал только о том, как бы не поскользнуться на этой чёртовой мокрой трибуне перед камерами.       Тэхён вполголоса, заливисто рассмеялся. Звук вышел совсем детским, и парень тут же смущённо прикрыл рот ладонью. — Ты всегда всё так упрощаешь, да? — тихонько выдал он, глядя на Бога снизу вверх. — Будто всё это — обычные мелочи. А для нас… ты был настоящим чудом.       Политик молчал несколько секунд. Его тяжёлый взгляд скользнул по лицу Тэхёна, задержался на припухших губах и на том, как парень взволнованно прикусил изнутри щёку. Затем Чонгук всё же отвернулся к окну, всматриваясь в непроглядный мрак за стеклом. — Чудо — это когда страна выживает, — ровно произнёс он. — Я не знал, что есть другой способ.       Тэхён долго смотрел на его строгий профиль, не мигая, а затем улыбнулся с глубокой, искренней благодарностью: — Всё равно… спасибо тебе. Что ты был у нас.       Они снова погрузились в молчание, нарушаемое лишь мерным гулом вентилятора и далёким, едва различимым рокотом океанского прибоя. Тэхён вскоре заговорил опять — теперь уже о забавных житейских пустяках. Он взахлёб рассказывал о том, как Розанна заставляла его дегустировать её кошмарные кулинарные эксперименты, как он от жуткой паники уронил телефон в фонтан прямо посреди репетиции и рыдал полчаса, и как до дрожи в коленях боялся своего самого первого выхода на сцену в роли Ангела.       Чонгук слушал. Он лишь изредка кивал, ловя каждую мимолётную эмоцию на лице мальчика: замечал, как загораются восторгом его светло-голубые глаза, стоит зайти речи о балете, и как виновато опускаются плечи при упоминании прошлых страхов.       Мужчина буквально впитывал его в себя. Каждое слово, каждый прерывистый вздох, каждый доверчивый взгляд. Для суверена это был единственный редкий момент, когда он мог позволить себе роскошь просто быть. Не Горным Богом, не щитом государства, а обычным мужчиной, который согревается рядом со своим ангелом и чувствует, как внутри наконец-то оживает замёрзшее сердце.

***

      Прошло двадцать минут. Часы на приборной панели теперь показывали 14:20, и их цифры мягко светились в полумраке салона. Туман за стеклом стал ещё гуще, превращая далёкие огни города в размытые золотистые пятна, а дорога превратилась в узкую серую ленту. Трёхлитровый двигатель «Ауди» урчал ровно и низко, и лишь редкие капли мелкой мороси постукивали по крыше, напоминая о том, что февраль всё ещё удерживает Эребус в своих правах.       Чонгук вёл машину, уверенно удерживая руль одной рукой. Он так и не включил музыку — в салоне царила тишина, нарушаемая лишь дыханием Тэхёна, которое становилось чуть чаще обычного. Парень сидел вполоборота, поджав колени, на которых покоился кожаный клатч. Он то и дело бросал быстрые взгляды на строгий профиль водителя и покачивающуюся цепочку с обсидиановым барсом. Настроение ангела после свидания на чердаке стало лёгким, почти игривым; внутри всё трепетало от осознания, что его только что назвали «ангелочком», и это внезапное счастье отчаянно требовало выхода.       Когда машина мягко затормозила у служебного входа Императорского театра — неприметной двери под тусклым козырьком в тени старого кирпичного здания, — Тэхён вдруг порывисто наклонился ближе. Ничего не говоря, он мягко коснулся пальцами щеки Чонгука, а затем с лукавой, озорной улыбкой потянулся к его губам. Его светло-голубые глаза блестели от затаённого предвкушения.       Но в последний момент парень замер в миллиметре от его лица.       Он остановился настолько близко, что Горный Бог отчётливо ощутил тепло чужого дыхания и уловил сладковатый аромат шоколада, смешанный с корицей. Это была дразнящая, такая детская игра, но от её явного подтекста по венам мужчины мгновенно ударил адреналин.       Чонгук не выдержал.       Резким, точным движением он перехватил инициативу и сам поцеловался с Тэхёном. На этот раз властно, с сильным нажимом. Его губы требовательно накрыли чужие, глубоко сминая их и заставляя ангела судорожно выдохнуть. Тяжёлая ладонь политика легла на затылок парня, пальцы властно зарылись в платиновые пряди, притягивая ближе, не позволяя отстраниться. Тэхён сладко обмяк в его руках, послушно забрасывая руки на чужую шею и вцепляясь в тёмные волосы суверена.       Поцелуй длился от силы секунд пятнадцать, но вышел настолько концентрированным, что когда Чонгук наконец разорвал контакт, оба дышали рвано и тяжело. Губы младшего влажно блестели, румянец залил щёки, а полуприкрытые глаза сияли. — Нужно ехать работать, — негромко произнёс мужчина, но в его низком голосе проскочила глухая, хриплая нотка. — Нужно. Нужно. Нужно…       Прямо сейчас ему отчаянно хотелось наплевать на дела. Хотелось остаться здесь, скользить ладонями под мягкой вязкой кофты, оглаживая каждый позвонок тонкой спины, целовать чувствительную шею и слушать этот беззащитный, тихий шепот.       Но долг не ждал.       Чонгук нехотя отстранился полностью. Его большой палец напоследок нежно очертил скулу Тэхёна, улавливая лихорадочный жар чужой кожи. — Хорошо потренируйся, — напутствовал он.       Младший счастливо, открыто улыбнулся, отчего на его щеках снова проступили глубокие ямочки, и судорожно кивнул: — И ты… не сильно уставай там. Пожалуйста.       Парень толкнул пассажирскую дверь, и в тёплый салон тут же ворвался студёный воздух, пахнущий солью и сыростью. Тэхён выскочил наружу легко, и танцующим шагом, обернулся у самого порога, чтобы подарить ещё одну сияющую улыбку, и скрылся за служебной дверью театра. Клатч забавно подпрыгивал на его плече, а платиновые волосы красиво развевались на мартовском ветру.       Чонгук долго смотрел на опустевшую аллею, не отводя глаз от того места, где только что исчез его ангел.       Затем он шумно выдохнул сквозь зубы и плавно нажал на педаль газа. «Ауди» мощно рванула с места, унося своего хозяина обратно в резиденцию — туда, где его ждали бесконечные сухие отчёты, политические угрозы и тяжёлые государственные решения.       Но внутри ледяного Горного Бога теперь жил его личный, хрупкий ангелочек. И этого было более чем достаточно, чтобы грядущий вечер перестал казаться непроглядно тёмным.

***

      Тэхён вышел из Императорского театра в 20:07. Репетиция затянулась на лишние полчаса, потому что балетмейстер вдруг решил полностью переставить финальную позу «прощального поцелуя» Ангела. Всё это время ушло на то, чтобы Тэхён научился падать назад идеально — так, чтобы тяжелая театральная вуаль опускалась вслед за ним, словно пушистый снег на ветку.       Он чувствовал себя совершенно разбитым: мышцы ног ныли, спина горела после многочасовой растяжки, но глубоко внутри всё ещё теплилось то невероятное тепло, которое Чонгук оставил на его губах, шее и талии.       Тэхён шёл к автобусной остановке, плотнее кутаясь в объёмную белую кофту. Вязаная ткань уже успела впитать в себя специфический дух театра: шлейф чужого грима, пудровую пыль кулис и едва уловимые ноты чужих парфюмов. На улице потеплело до плюс шести — промозглый март наконец-то начал дышать весной. Мокрый асфальт глянцево блестел, и каждый шаг парня отзывался приглушённым шлепком по неглубоким лужам.       Телефон в кармане кофты настойчиво вибрировал. Тэхён выудил трубку, экран которой мгновенно подсветил его лицо холодным неоновым светом.       Сообщение было от Чимина: «Эй, ты живой там после прогона? Давай погуляем по району, чисто без херни, поболтаем. Я у себя во дворе. Жду через 15 минут, если окончательно не сдох от усталости».       Тэхён улыбнулся так широко, что от долгого напряжения даже припухшие после поцелуев губы отозвались лёгкой ломотой. Пальцы быстро отстучали по сенсору ответ: «Живой! Уже еду. Буду в 20:25».       Он забрался в старый автобус, насквозь пропитанный запахом сырой одежды и дешёвого дезодоранта. Поручни встретили его облупившейся краской. Тэхён прислонился лбом к запотевшему стеклу, провёл по нему пальцем, оставляя чистую прозрачную дорожку, и стал рассеянно наблюдать за проплывающим мимо ночным городом: серыми панельными многоэтажками, редкими блеклыми вывесками и редкими прохожими с пакетами из супермаркетов.       Сердце внутри всё ещё колотилось в каком-то своём, ускоренном темпе — и вовсе не от физической усталости. Его до сих пор отчаянно штормило от воспоминаний: жаркий чердак, хриплое «ангелочек» у самого уха, собственнические ладони на пояснице и этот сложный, глубокий запах Чонгука, сотканный из ветивера, дождя и дорогого табака. Тэхён глупо, абсолютно счастливо улыбнулся собственному отражению в окне.       На нужной остановке автобус притормозил в 20:23. Тэхён шагнул на улицу, где ему в лицо тут же ударил студёный, но уже потерявший зимнюю злость воздух.       Он неторопливо пошёл через дворы. Это был самый типичный спальный район на окраине центра: аккуратные пятиэтажки восьмидесятых годов с облупившейся жёлтой краской на цоколях, старая детская площадка со скрипящими на ветру качелями и редкие фонари с тёплым янтарным светом. Из открытого окна на первом этаже аппетитно пахло жареной карточкой с луком, а откуда-то из глубины гаражей тянуло лёгким дымком от чужого мангала. Этот привычный, осязаемый мир заставил Тэхёна окончательно выдохнуть и почувствовать себя дома.       Чимин стоял у подъезда, в бордовой утепленной кожанке, которая блестела под фонарём, в чёрных джинсах без рваных дыр (редкость для него), без шапки, тёмные волосы растрепались от ветра. Он курил тонкую сигарету, дым поднимался вверх ленивыми кольцами, смешиваясь с туманом. Увидев Тэхёна, он улыбнулся широко, хитро, с той самой чеширской ухмылкой, от которой у Тэхёна всегда начинало щемить в груди от смеха. — Ого, — протянул Чимин, затушив сигарету о подошву ботинка. — Ты светишься, как новогодняя гирлянда. Что случилось, братишка?       Тэхён подошёл ближе, быстро. Они обнялись, крепко, по-дружески, Чимин хлопнул его по спине, потом отстранился и сразу прищурился, рассматривая шею Тэхёна. Там, чуть ниже уха, виднелось слабое розовое пятно, едва заметный засос, который Чонгук оставил на чердаке, когда целовал за ухом. — О-о-о, — протянул Чимин, глаза загорелись. — Это что у нас тут? След от вампира? Или от кого-то покруче? — Это… ничего, — пробормотал он, но голос предательски дрогнул.       Чимин рассмеялся и обнял его за плечи, поворачивая в сторону двора. — Ничего, говоришь? А глаза у тебя как у кота, который сметану украл. Давай, выкладывай. Почему ты такой… сияющий? Влюбился, что ли?       Тэхён сначала отнекивался, мотал головой, пытался сменить тему на погоду, на репетицию, на то, как балетмейстер опять заставил его падать сто раз подряд. Но Чимин был неумолим, он смотрел на него с той дружеской хитростью, от которой Тэхёну всегда становилось комфортно. Они стали друзьями недавно, после того, как Чимин однажды помог ему собрать вещи после репетиции, когда Тэхён чуть не плакал от усталости. С тех пор они болтали почти каждый день, легко, без напряжения, как будто знали друг друга годы.       Тэхён сдался. Он остановился у качелей, прислонился к холодному металлу, скрестил руки на груди. — Ладно… — прошептал он, глядя в землю. — Я… влюбился. Кажется. Нет, точно влюбился. И… у нас что-то зарождается. Он… он такой… — Тэхён запнулся. — Он взрослый. Серьёзный. И… очень занятой. Но когда мы вместе… я чувствую себя… нужным. Как будто я… эм, важен.       Чимин смотрел на него, сначала с удивлением, потом с такой тёплой радостью, что глаза заблестели. Он вдруг подпрыгнул на месте, как ребёнок, и обнял Тэхёна так крепко, что тот охнул. — О боже! — выдохнул Чимин, отстраняясь, но не отпуская плечи.       Тэхён засмеялся счастливо, уткнувшись лбом в плечо Чимина. — Не кричи… — выдохнул он. — Это… страшно. И… так хорошо одновременно. — Так-так-так, — протянул Чимин, прищурившись, и шагнул ближе, заглядывая Тэхёна в лицо, как будто искал там подтверждение. — Значит, всё-таки влюбился. И не просто «нравится», а прям… по-настоящему. Давай, рассказывай. Кто он? Как выглядит? Чем дышит? Я же вижу — ты сейчас лопнешь, если не выговоришься.       Тэхён засмеялся, негромко, нервно, но искренне. Он опустил взгляд, щёки снова вспыхнули, и пальцы сильнее сжали ремешок сумки-клатча. — Он… очень ответственный, — начал Тэхён шёпотом, как будто боялся, что слова улетят с ветром. — Самый настоящий мужчина. Высокий… вот так, — он приподнял руку над головой, показывая рост Чонгука, и сам невольно улыбнулся, вспоминая, как приходилось задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Сильный. Не в смысле «качок», а… вот так, — он сжал кулак, показывая напряжённые мышцы предплечья, — будто может поднять что угодно. И очень-очень умный. Когда он говорит… кажется, что каждое слово уже взвешено. Как будто он видит всё на три шага вперёд.       Чимин присвистнул восхищённо и обнял Тэхёна за плечи, разворачивая к ближайшей скамейке. Она была старой, деревянной, с облупившейся краской цвета выцветшей вишни, мокрой от мороси. Чимин смахнул ладонью воду, и они сели. Холод пробрался сквозь джинсы, но Тэхёну было всё равно. Он сидел, чуть покачиваясь, и говорил, теперь уже не останавливаясь.       Чимин открыл свой рюкзак, чёрный, потрёпанный, с кучей брелоков, и достал бумажный пакет. Внутри лежали два пончика, ещё тёплых. Он протянул один Тэхёну. — Держи, — сказал он с улыбкой. — Купил по дороге. Специально походу, бля, для такого разговора.       Тэхён взял пончик, пальцы коснулись тёплой бумаги, пудра прилипла к подушечкам. Он откусил маленький кусочек, сладость взорвалась на языке, и продолжил говорить быстрее, слова лились, как будто сердце так долго держало их в себе, что теперь не могло остановиться. — Он… он всегда такой спокойный. Просто смотрит. И от этого взгляда… мурашки. Но не страшно. А… безопасно. Как будто он может защитить от всего мира. И при этом… он такой нежный. Когда мы одни. Он… целует так, будто боится сломать. Но при этом… сильно. Как будто не может остановиться. И я… я тоже не могу. Хочу всё время быть рядом. Хочу слушать его голос. Хочу, чтобы он гладил меня по голове. Хочу… — Тэхён запнулся. — Хочу, чтобы он называл меня… так, как назвал сегодня. Ангелочек.       Он замолчал, резко, как будто испугался собственных слов. Пончик замер у губ. Чимин смотрел на него, не перебивая, не смеясь, просто слушал. Глаза его были тёплыми. Он откусил от своего пончика, прожевал неторопливо, потом негромко сказал: — Ты влюбился по-настоящему. Это видно. И знаешь… я рад за тебя. Правда рад.       Тэхён посмотрел на него, глаза блестели. — Он… он не простой, — прошептал Тэхён. — У него… сложная жизнь. Очень. Но когда он со мной… кажется, что всё остальное исчезает. Как будто я… его отдых. Его… воздух.       Чимин кивнул серьёзно. — Тогда держи его крепче, — сказал он. — Если он выбрал тебя… значит, ты ему нужен. А ты… ты заслуживаешь такого мужчину. Который будет смотреть на тебя так, будто ты — чудо.       Тэхён улыбнулся, дрожащими губами, но так счастливо, что слёзы всё-таки скатились по щекам, не от грусти, а от переизбытка. — Спасибо, Чимин, — сказал он. — Что слушаешь.       Чимин обнял его за плечи крепко. — Всегда, — ответил он. — У тебя есть я. И… похоже, у тебя есть он.       Тэхён доел пончик, стряхнул пудру с пальцев и вдруг повернулся к Чимину, глаза блестели любопытством. — А у тебя… что на личном? — спросил он с той же искренней лёгкостью, с которой только что рассказывал о Чонгуке. — Ты же… баскетболист. По канону, ммм, за вами толпы девочек бегают. Или… уже есть кто-то?       Чимин сначала замер, потом резко запрокинул голову назад и расхохотался. Смех вышел громким, заразительным, заставив где-то вдалеке залаять собаку. Он хлопнул себя по колену, потом по плечу Тэхёна. — О боже, Тэхён, ты серьёзно? — выдохнул он, всё ещё посмеиваясь. — Да, бегают. Постоянно. Записки в шкафчике, фотки в директе, «случайные» встречи после тренировок. Но… — он вдруг посерьёзнел, улыбка стала тише, почти задумчивой. — Никто не нравится. Совсем. Ни одна. Я даже не знаю… кто мне больше симпатизирует. Девушки? Парни? Или… вообще никто?       Тэхён задумчиво кивнул неторопливо, не отводя глаз. Он смотрел на Чимина, на его волосы, растрёпанные ветром, на бордовую кожанку, на то, как тот вдруг стал серьёзным, каким-то уязвимым. — Это нормально, — сказал Тэхён. — Не всем сразу понятно. Главное не торопиться. Когда придёт — поймёшь.       Чимин хмыкнул коротко, с лёгкой грустью. — Надеюсь. Пока что… вроде нравятся сладкие, милые девочки. Такие, знаешь, с длинными волосами, которые смеются звонко и пахнут ванилью. Но… — он запнулся, почесах затылок, щёки чуть порозовели. — Я замечаю мускулатуру. У одногруппников. У кентов со сборной. Когда они раздеваются после тренировки… плечи, спина, пресс… я залипаю. Не то чтобы хочу… ну… — он смутился, засмеялся нервно. — Просто… красиво. Сильно. Как будто… хочется потрогать. Проверить, настоящее ли.       Тэхён сначала замер, а потом тепло хохотнул и кивнул, понимающе, без тени осуждения. — Я тебя понимаю, — сказал он шёпотом, наклоняясь ближе, чтобы никто не услышал. — Я тоже… залипаю. На него. На его тело. Оно… мощное. Под пальто не видно, но когда он снимает… — Тэхён закусил губу, глаза заблестели от воспоминаний. — И я… я хочу касаться. Просто… чувствовать, что он настоящий.       Чимин смотрел на него, сначала удивлённо, потом с тёплой улыбкой. — Вот это да… — протянул он. — Ты прям… влип по полной. Но… это круто. Ты сияешь, когда о нём говоришь.       Тэхён кивнул с лёгкой дрожью в губах.       Чимин вдруг замолчал резко, как будто сам себя поймал на мысли, которую не хотел озвучивать. Он откинулся на спинку скамейки, глядя куда-то в туман над крышами пятиэтажек, и негромко хмыкнул нервно и виновато. Тэхён повернулся к нему, брови приподнялись в лёгком удивлении, пальцы всё ещё теребили ремешок сумки-клатча. — Что? — спросил Тэхён с улыбкой в голосе. — Ты чего замолк?       Чимин почесал затылок коротко, неловко и опустил глаза на свои ботинки, на которых уже осела мелкая морось. — Да так… — начал он, голос стал тише. — Однажды… проходил мимо департамента. Ну, того, где все эти важные люди сидят. И увидел одного мужчину. Высокий, худой, в чёрном пальто. Лицо… острое, как лезвие. Шрам на щеке. Он стоял у входа, курил. И смотрел так… будто видит всё насквозь. Я тогда… залип. Минут пять стоял, как идиот. Просто смотрел. А он заметил. Повернулся. Посмотрел прямо на меня. И… улыбнулся. Холодно. Но… красиво. Я чуть не умер на месте.       Тэхён моргнул, неторопливо, ресницы дрогнули. Он не знал, о ком речь. Чонгук никогда не упоминал никого с таким описанием, он вообще почти не говорил о работе, о людьми вокруг себя. Всё, что Тэхён знал о внутреннем мире Чонгука, это обрывки: Намджун, Розанна, иногда Сокджин. Но никаких имён вроде Ю-, никаких шрамов, никаких ледяных улыбок у входа в департамент. Тэхён просто слушал, негромко, с лёгким любопытством. Ему было интересно. — И… что потом? — спросил он шёпотом, наклоняясь ближе.       Чимин засмеялся, сжато, нервно, и вдруг понизил голос ещё сильнее, почти до шёпота, как будто боялся, что кто-то услышит даже здесь, во дворе. — Потом… я просто убежал. Как дурак. Но… — он запнулся, — …ещё один раз было. Я видел президента. Кима. По телевизору, конечно. Но… залип. Сильно. Он стоял на трибуне, говорил что-то про Арктику, про ресурсы… а я смотрел на его шею. На то, как галстук лежит. На руки. И думал… блин, какой он… мощный. Спокойный. Как будто весь мир на нём держится, а ему похую.       Тэхён замер. Глаза расширились, огромные, такие круглые. Рот приоткрылся в беззвучном «о». А потом не выдержал. Засмеялся высоким, звонким смехом. Он закрыл лицо руками, ладони прижались к щекам, пальцы разошлись, оставляя щели, сквозь которые блестели глаза, полные слёз от смеха. — Ты… ты серьёзно? — выдавил он сквозь смех, голос дрожал. — Президент Ким? Ты… залип на Намджуна?       Чимин сначала смутился, щёки стали красными, как его кожанка, но потом тоже засмеялся. Гаденько, низко, с той самой чеширской ухмылкой. — Сам от себя не ожидал, — признался он, откидываясь назад и глядя в небо. — Но… он такой… мощный. Как будто может взглядом страну на колени поставить. И при этом… спокойный мужик. Я… даже не знаю. Просто… красиво.       Тэхён всё ещё смеялся, негромко, задыхаясь, утирая слёзы с глаз кончиками пальцев. — Ты… ты в порядке, — прошептал он, но в голосе не было осуждения. Только тёплая и нежная ирония. — Но… я тебя понимаю. Иногда… залипаешь. И всё.       Чимин кивнул серьёзно. — Да… — сказал он. — Залипаешь. И ничего с этим не поделать.       Они замолчали. Туман клубился вокруг, фонари отражались в лужах, где-то вдалеке лаяла собака.       Тэхён вдруг повернулся к Чимину, глаза блестели, губы дрожали в улыбке. — Знаешь… — выдохнул он. — Я рад, что у меня есть ты. Чтобы… говорить о таком.       Чимин улыбнулся тепло, почти ласково.

***

      Чонгук вошёл в кабинет Юнги без стука. Дверь отъехала в сторону с низким гулом гидравлики, впуская его в тесное пространство. Воздух здесь стоял сухой, прохладный и насквозь пропитанный знакомыми запахами: крепким бергамотовым чаем из термоса, сигаретным дымком, который не могла вытянуть даже вентиляция с HEPA-фильтрами, и лёгким металлическим привкусом от работающего оборудования. Холодный свет ламп дневного света падал ровно, без теней, обнажая каждую деталь: бетонные стены с облупившейся серой краской, мониторы с мигающими красными точками утечек и синими линиями подозрительных звонков. Стол хозяина кабинета тонул под ворохом распечаток, парой ноутбуков и обсидиановой пепельницей, доверху забитой окурками.       Директор ГБГР сидел неподвижно. Коротко стриженный, с глубоким шрамом на левой щеке от виска до подбородка — память о мине на перевале Ксар, когда он вытаскивал раненого из-под огня. Серый костюм без галстука, рукава закатаны до локтей, открывая жилистые предплечья в старых следах ожогов. Он не встал, просто кивнул гостю и указав на стул напротив. — Садись, — бросил он хриплым, низким голосом с лёгким северным акцентом. — Чай будешь?       Чонгук опустился на место, металлическая спинка отозвалась холодом, стул жалобно скрипнул. Он качнул головой, отказываясь без лишних слов. Выглядел визитёр измотанным: под глазами залегли тени, мокрые от мороси пряди прилипли ко лбу. Пальто он оставил в машине, и теперь влажная от пота и напряжения рубашка неприятно липла к спине.       Юнги откинулся на спинку кресла, которая снова заскрипела, и потянулся к термосу. Из крышки, куда он плеснул чаю, ленивыми спиралями поднялся пар, окончательно заполняя комнату ароматом бергамота. — Докладываю, — начал старший без предисловий. — Допрос тех двоих окончен. Натрия тиопентал, четыре миллиграмма на килограмм внутривенно, плюс немного скополамина для подавления воли. Всё чисто. Англия вышла на них полгода назад через анонимный аккаунт в даркнете и шведский Tor-узел, но цепочка железно ведёт к Лондону. Цель — серия «случайных» инцидентов. Первая утечка была лишь пробным шаром. Дальше пойдут нефть, газ, затем мелкие сливы данных Гиберборейского Бюро Государственных Расследований. Всё ради подрыва репутации CCS. Если мир поверит, что наша «чистая нефть» — фальшивка, договоры с Японией и Китаем рухнут. Им нужен контроль над Севморпутём и шельфом.       Чонгук слушал замерев. Взгляд оставался тяжёлым и пустым, но внутри уже закипала ледяная ярость — та самая, что всегда поднималась, стоило кому-то посягнуть на его страну. Перед глазами вдруг возник Тэхён.. Это воспоминание резануло остро, почти болезненно. Чонгук смертельно устал от «холодного мира» и оттого, что каждый их день — это война, пусть и без выстрелов. Но он понимал: если Англия ударит снова, открытый конфликт сломает страну. Сломает людей. И уничтожит тех, кто, как Тэхён, просто хочет жить, танцевать и любить. — Кто именно? — спросил он.       Юнги открыл тонкую чёрную папку с грифом «Совершенно секретно» и вытащил распечатку с камеры наблюдения. С листа смотрел породистый мужчина лет пятидесяти в дорогом костюме, с благородной сединой на висках, но с абсолютно акульими, холодными глазами. — Посол Англии в Эребусе. Сэр Эдвард Ллевеллин. Официально — дипломат, неофициально — резидент MI6. Именно через него шли деньги и инструкции. Мы перехватили три зашифрованных звонка, алгоритм распознал его голос. Он же встречался с инженером в баре на окраине два месяца назад.       Чонгук долго всматривался в снимок, не мигая. Затем один раз кивнул. — Что дальше? — Дальше — по схеме, — Юнги захлопнул папку. — Утечка газа на следующей неделе, потом порция внутренних отчётов ГБГР, чтобы посеять панику. Они хотят, чтобы мы подорвали себя изнутри, чтобы народ засомневался, а Намджун потерял поддержку. А после… — он сделал паузу, постукуя пальцем по столешнице. — После предложат «мирное урегулирование» с возвращением контроля над частью шельфа. Классика. Репутационная война.       Собеседник смолчал, лишь пальцы сжались в кулак. — Намджун уже знает? — Да. Готовит речь на завтра. Будет говорить о технической неисправности, немедленном устранении и о том, что наши стандарты CCS — лучшие в мире. Но… — Юнги посмотрел другу прямо в глаза. — Если они ударят ещё раз, это перестанет быть скрытой войной. Это открытая провокация. — Если ударят ещё раз, — неторопливо повторил Чонгук ровным, но сочащимся сталью голосом, — я отвечу.       Юнги ответил ледяной, сжатой улыбкой — так он улыбался только тем, с кем работал в поле. — Я знал, что ты так скажешь.       Чонгук поднялся резким, но точным движением. — Держи меня в курсе. Отчёт каждые шесть часов, даже если новостей нет.       Юнги кивнул: — Будет сделано.       Дверь беззвучно, но окончательно закрылась. Внутри остался только Юнги, остывающий термос и мониторы, на которых всё так же тревожно мигали красные точки. С чётким пониманием, что безжалостная война за репутацию только начинается.       А Чонгук уже точно знал, как её закончить.