Гиперборея

«Долгим взглядом твоим истомленная, И сама научилась томить. Из ребра твоего сотворенная, Как могу я тебя не любить?» Анна Ахматова.

Долгим взглядом твоим истомленная

      Чонгук стоял на широком каменном балконе резиденции, кутаясь в мягкий серый кардиган, который он накинул поверх простой чёрной футболки. Прохладный февральский ветер тихо играл с его тёмными волосами, слегка колыхая их, приносил с собой острый запах влажного снега, смолы от старых сосен и далёкого солоноватого моря. Мужчина затянулся сигаретой, чувствуя, как тёплый дым заполняет лёгкие, а потом выдохнул, наблюдая, как серая струйка растворяется в ночной темноте. Внутри него тяжело ворочались мысли, густые и вязкие, словно зимний туман над горами Эребуса. Завтра, двенадцатого февраля, вся Гиперборея будет праздновать День подписания договора в Осло, тот самый день, когда в две тысячи четвёртом году закончилась долгая и кровавая война с Англией, когда наконец прекратились бои на арктических льдах и в холодных северных водах. Праздник мира, который всегда приносил ему смешанные чувства гордости за свою страну и тяжёлой усталости от груза ответственности, который он нёс на своих плечах уже много лет.       В спальне за его спиной Тэхён спал дивным, глубоким сном после очень утомительного рабочего дня в Императорском театре. Ангелочек так старался, продолжал стараться каждый день, отдавая танцу всю свою душу и тело, и Чонгук не мог не восхищаться этим упорством, но одновременно беспокоился, что его любимый слишком много берёт на себя. Горный Бог перевёл взгляд на фонари внизу, расставленные около резиденции, их тёплый жёлтый свет дрожал на мокром после недавнего снега асфальте и на голых ветвях кустов. Его тёмные глаза прищурились, когда дверь на балкон тихо скрипнула. Мужчина резко повернулся боком, лицом к двери, и увидел мужа, который сонно протирал кулачками глаза, сладко зевая. — Чонгу? — тихо позвал Тэхён, его голос был ещё полностью сонным, мягким и немного растерянным.       Горный Бог тут же потушил сигарету в пепельнице быстрым виноватым движением, чувствуя, как внутри него поднимается волна нежности, смешанной с лёгким уколом совести. В прошлый раз его ангелочек был очень недоволен, увидев мужа в одной футболке с сигаретой в руках на этом же балконе. — Здесь холодно. Зачем вышел? — произнёс Чонгук низко, хрипловато, но заботливо, делая шаг навстречу.       Платиновые волосы Тэхёна были взъерошенными, несколько прядей падали на лоб, а на хрупком теле была лишь белая пижама с мелким нежным принтом каких-то цветов, тонкая ткань слегка обрисовывала фигуру. Парень недовольно скуксил лицо, сразу же подходя к своему мужчине поближе, обнимая его поперёк талии тёплыми руками и вглядываясь в родное лицо снизу вверх. Его голубые глаза с лёгкой гетерохромией были ещё припухшими ото сна, ресницы дрожали, а дыхание было мягким и тёплым, касающимся груди Чонгука. — Ты чего посреди ночи тут? Нам рано завтра вставать. Или тебе работать надо? — спросил Тэхён, в его голосе слышалась капризная забота, смешанная с искренним беспокойством, губы слегка надулись.       Горный Бог сразу же распахнул пуговицы своего серого кардигана и укутал в него Тэхёна, обхватывая мужа сильными руками, прижимая к своей широкой груди, чувствуя, как тонкое тело ангелочка ищет тепла. Ткань кардигана мягко облегала их обоих, сохраняя тепло большого тела Чонгука. — Не спится. Мыслей много, — ответил Чонгук коротко, но честно, зарываясь носом в платиновые волосы мужа, вдыхая родной, успокаивающий запах.       Прошло почти семь месяцев, как Ангел стал официально мужем Горного Бога. За это время у них практически не поменялось отношение друг к другу, просто Тэхён стал более открытым и перестал стесняться всего, показывая свой истинный упрямый характер, который Чонгук любил всё сильнее с каждым днём. Это упрямство сейчас светилось в каждом движении ангелочка, в том, как он крепче прижимался, не собираясь отступать.       Тэхён хмыкнул, поглаживая мужчину по спине тёплыми ладошками, движения были полными нежности. — Из-за завтрашнего дня? — спросил он, поднимая лицо и внимательно вглядываясь в тёмные глаза Чонгука.       Чонгук коротко кивнул, легко поднимая своего ангелочка за ягодицы, удерживая на весу, и вглядываясь в родные голубые глаза. Сердце Горного Бога стучало тяжело и ровно, внутри него переплетались мысли о завтрашнем празднике, о договоре в Осло, и о том, как важно сохранить этот хрупкий мир, но ещё важнее сохранить тепло в глазах своего мужа. — Может быть. Не знаю. Обо всём думаю, — произнёс он низко, голос его слегка дрогнул от переполнявших чувств.       Ангел расстроенно выдохнул, обнимая мужчину за шею, пальцы нежно перебирают волосы на затылке, и поцеловал его ласково в лоб, губы тёплые, мягкие, полные любви. — Ну ты чего, Чонгу? Расскажи мне, — прошептал Тэхён, в его голосе звучала нежная настойчивость, глаза смотрели с такой заботой, что у Чонгука внутри всё сжималось от переполнявшей нежности и лёгкого страха открыться полностью.       Мужчина несогласно мычит, неспешно бродя в сторону входа в их спальню, неся Тэхёна на руках. Тэхён недовольно сопел, упрямо смотря в его тёмные глаза, не отводя взгляда ни на секунду. — Не смотри так на меня, — произнёс Чонгук тихо, с лёгкой улыбкой в голосе, хотя внутри него бушевал целый шторм эмоций, воспоминаний и сомнений.       Тэхён не собирался сдаваться, его пальцы продолжали ласково гладить шею мужа, дыхание становилось глубже, а взгляд оставался твёрдым и полным любви. В спальне царила мягкая полутьма от ночника, воздух был тёплым, пропитанным их общим запахом, кровать всё ещё хранила следы сна ангелочка, а за окном тихо шелестел февральский ветер, напоминая о приближающемся важном дне. Чонгук чувствовал, как тепло тела Тэхёна проникает сквозь ткань, как сердце мужа бьётся рядом с его собственным, и понимал, что в эту ночь ему уже не удастся спрятать свои мысли. Его ангелочек, его упрямый, любимый муж, всегда умел добраться до самой глубины.       Чонгук бережно опустил Тэхёна на постель, чувствуя, как тонкое тело ангелочка мягко погружается в матрас, и сразу же выпрямился, снимая с себя серый кардиган. Ткань ещё хранила тепло их обоих, лёгкий запах сигаретного дыма и его собственного тела. Мужчина молча понёс кардиган в гардеробную, его босые ступни тихо ступали по тёплому деревянному полу спальни, где каждый шаг отдавался едва слышным шелестом. Внутри него всё ещё ворочались тяжёлые мысли о завтрашнем дне. Горный Бог аккуратно повесил кардиган на плечики, пальцы чуть задержались на мягкой шерсти, а в груди разливалась тихая раздражённость на самого себя.       Тэхён сразу же забрался под одеяло, натягивая его до самого подбородка. Ноги замёрзли после короткого выхода на балкон, холод пробирался по коже неприятными мурашками, заставляя пальцы слегка поджиматься. Бррр. Ему совсем не нравилась зима в Гиперборее, эта пронизывающая, влажная стужа, которая проникала даже сквозь стены резиденции. Мыслями он улетел куда-то в июнь прошлого года, на свою свадьбу, где солнце ласково грело кожу, где воздух был наполнен ароматом цветов и моря у острова, где Чонгук смотрел на него так, будто весь мир принадлежал только им двоим. Сердце ангелочка сжалось от сладкой тоски по тому теплу.       Он промаргивался, когда мужчина быстро вернулся назад и лёг к нему под одеяло, сразу же обнимая за талию сильной, горячей рукой. Тэхён приподнялся на подушке, вглядываясь в слабо освещённое лицо мужа. Мягкий свет ночника падал на резкие скулы Чонгука, на тёмные глаза и слегка нахмуренные брови, создавая глубокие тени, и в комнате, где тяжёлые шторы были плотно задёрнуты, а воздух оставался тёплым и густым от их общего присутствия. — Что такое? — тихо спросил Тэхён, его голос прозвучал мягко, но с заметной ноткой беспокойства, глаза внимательно изучали каждую черточку на лице любимого.       Горный Бог хмурился ещё сильнее, отворачиваясь, чтобы выключить ночник на тумбочке около кровати. Комнату мгновенно накрыло густой, бархатной темнотой, только слабый серебристый отсвет луны пробивался сквозь щель между шторами, рисуя неясные силуэты на стенах и потолке. Похоже, мужчина совсем не был настроен на разговор в эту ночь. Тэхён недовольно поджимал губы, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна разочарования, смешанного с пониманием. Он отстранился от мужа и повернулся к нему спиной, натягивая одеяло выше на плечи. Тонкая ткань пижамы слегка шуршала при каждом движении, а холод от замёрзших ног всё ещё не хотел отступать.       За эти семь месяцев он наконец-то узнал Чонгука с другой, более скрытой стороны. Узнал, что Горный Бог не любит говорить о том негативе, который скапливается у него на душе, что чаще всего он просто молчит, замыкаясь в себе, либо исчезает в работе, хотя и делает это не специально, а потому что считает это своей обязанностью. Разбило ли это Тэхёна? Не совсем. Он лишь стал взрослее, перестал так отчаянно вешаться на мужа, давая ему личное пространство, которого тому иногда так не хватало. Но с каждым разом становилось всё труднее и труднее сдерживать эту растущую внутри тревогу, это желание просто обнять и не отпускать, пока все тяжёлые мысли не уйдут.       Чонгук лежал неподвижно, глядя в спину своего ангелочка, и внутри него разгоралось раздражение на самого себя. Да, может, он имел право не говорить всё Тэхёну, защищая его от лишней тяжести, но это дико раздражало, когда он видел, как расстраивает своего супруга. Молчание между ними всегда было либо комфортным, либо спокойным, наполненным тихой близостью. Но в последнее время оно стало неприятным. Очень неприятным. Оно висело в воздухе тяжёлым, густым покрывалом, заставляя сердце сжиматься от нехватки тех слов, которые он так и не произнёс.       Тэхён вздохнул, чувствуя тепло большого тела мужа совсем рядом, но не прикасаясь к нему намеренно. Его дыхание было ровным, но внутри бушевал целый океан эмоций, воспоминаний о свадьбе, о тех месяцах, когда они учились быть вместе по-настоящему, о том, как он научился давать пространство, но как это пространство иногда ранило сильнее, чем любое слово. Пальцы ангелочка незаметно сжимались на краю одеяла, губы были плотно сжаты, а в груди разливалась ноющая, тёплая боль любви, которая не хотела оставаться в стороне. Комната вокруг них казалась слишком большой и слишком тихой, только далёкий шелест ветра за окном напоминал о февральской ночи и о завтрашнем празднике, который требовал от Чонгука новой порции сил.       Горный Бог тяжело вздохнул тоже, его большая ладонь сама собой потянулась к талии Тэхёна под одеялом, но остановилась в нескольких сантиметрах, не решаясь прикоснуться. Он смотрел в темноту, чувствуя, как раздражение на себя перерастает в тихую, глубокую нежность и вину.       Чонгук тяжело выдохнул, всё же позволяя своей большой ладони опуститься на любимое тело под одеялом, чувствуя сквозь тонкую ткань пижамы тепло кожи Тэхёна, которое всегда действовало на него успокаивающе, словно якорь в бурном море. Он придвинулся ближе, его широкая грудь прижалась к спине ангелочка, и губы мужчины мягко коснулись шеи супруга, оставляя там серию тёплых, неторопливых поцелуев. Дыхание Чонгука было глубоким, горячим, обжигало чувствительную кожу, а нос вдыхал обожаемый запах слабой ванили, который теперь смешался с его собственным одеколоном, создавая неповторимый аромат ветивера и ванили, Горного Бога и Ангела, двух половинок, которые всё ещё учились оставаться единым целым даже в моменты молчаливых бурь. — Ты же знаешь, что я люблю тебя? — прошептал он низко, почти в саму кожу шеи, голос его дрогнул от переполнявшей нежности и вины.       Тэхён приоткрыл глаза, выдыхая дрожаще и тихо: — Знаю.       Горный Бог продолжал мягко выцеловывать шею супруга, его губы двигались с благоговением, язык едва касался кожи, оставляя влажные следы, которые тут же остывали в прохладном воздухе спальни. Но Тэхён недовольно сопел, убирая с себя чужие руки решительным, но усталым движением, и посильнее укутывался в одеяло, натягивая его до самого подбородка. Ноги всё ещё хранили неприятный холод от балкона, а внутри разливалась тяжёлая усталость, смешанная с обидой, которая накапливалась уже не первый месяц. Ему не хотелось сейчас этой нежности, когда слова так и не были сказаны.       Чонгук коротко прикрыл глаза, глядя в невидимый потолок в полной темноте, и тихо шепнул, голос его звучал хрипло, с едва заметной трещиной: — Я сильно переживаю по поводу завтрашнего дня. Такое чувство, что я никогда не привыкну говорить речь перед всем народом. Ангелочек, не отворачивайся от меня.       Тэхён тут же привстал на локте, поворачиваясь к мужу, его платиновые волосы растрепались ещё сильнее, а в голубых глазах с искрой вспыхнуло возмущение, смешанное с болью. Губы его слегка дрожали, когда он тихо, но с каплей возмущения пробубнил: — Ты не хочешь со мной делиться своими мыслями? Почему?       Мужчина цокнул языком в тишине комнаты, укладываясь обратно на подушки и оставляя вопрос без ответа. Комнату заполняла густая, почти осязаемая темнота, только слабый серебристый свет луны пробивался сквозь щель в тяжёлых шторах, рисуя призрачные узоры на стенах и потолке. Воздух был тёплым, пропитанным их запахами, но сейчас в нём витала напряжённая тишина, прерываемая лишь тихим дыханием двоих мужчин.       Ангел тут же вновь разочарованно вздохнул, понимая, что сон окончательно ушёл. Да и как тут спать, когда сердце сжимается от этого постоянного ощущения стены между ними? — Чонгук, что с тобой происходит? — продолжил Тэхён, его голос стал чуть громче, наполненным расстройством, которое он больше не мог сдерживать. — Я понимаю, что ты сейчас пытаешься вести переговоры с Норвегией. И ты сильно устаёшь. Но ты стал таким сразу после нашего медового месяца.       Слова лились из него расстроенной рекой, каждое следующее тяжелее предыдущего, заставляя Чонгука хмуриться ещё сильнее, сжимать челюсти так, что на скулах проступили желваки. Он не хотел говорить об этом. Просто не хотел. Не хотел грузить своего светлого ангелочка всеми этими политическими тенями, страхами, тяжестью ответственности за всю страну.       Чонгук прервал тираду, повернувшись и обхватывая Тэхёна за плечи: — Прости. Я просто не хочу тебя этим всем нагружать. Это слишком тяжело для тебя, моя любовь.       Тэхён подобрался ближе, ложась щекой на широкую, горячую грудь мужа, чувствуя, как сильное сердце Чонгука бьётся под его ухом, ровное, но мощное. Настроение ангелочка катилось к нулю в геометрической прогрессии, глаза начали щипать от подступающих слёз, которые он упрямо не хотел отпускать. Тонкие пальцы сжались на ткани футболки супруга, тело слегка дрожало от холода ног и от внутренней боли. — Я тоже тебя люблю. Знаешь же? — прошептал он, голос его надломился. — И ты никогда меня этим не сможешь нагрузить.       Горный Бог молчал, глядя раскрытыми глазами в темноту на тело супруга, лежащее рядом с ним. Его большая ладонь гладила спину Тэхёна, но движения были механическими, словно он пытался удержать дистанцию даже в этой близости. Внутри него бушевал настоящий шторм, сомнения, страхи, воспоминания о медовом месяце, когда всё казалось таким лёгким и правильным, и о том, как реальность после него снова навалилась всей своей тяжестью.       И всё же он тихо произнёс, почти нехотя: — Давай поговорим об этом всём позже. Я не настроен на разговор.       Тэхён закусил губу, чувствуя острый укол обиды, которая пронзила грудь словно тонкая игла. Снова убегает от разговора? Снова закрывается в своей крепости, оставляя его снаружи? — Хорошо, — ответил он тихо, почти безжизненно, отстраняясь и снова поворачиваясь спиной.       Они лежали в этой тяжёлой тишине, думая, что после того, как официально станут друг для друга мужьями, всё будет проще, светлее, легче. Нет. Как же тяжело. Тэхён чувствовал, как слеза всё-таки выскользнула из уголка глаза и впиталась в подушку, а Чонгук, сжимая кулаки под одеялом, боролся с желанием притянуть мужа к себе и рассказать всё, но привычка защищать, привычка нести груз в одиночку снова взяла верх. Февральская ночь за окном продолжала тихо шелестеть ветром в соснах, напоминая о приближающемся дне, который потребует от них обоих новых сил, а в спальне между двумя любящими мужчинами повисла та самая неприятная тишина, которую ни один из них не знал, как разрушить в эту минуту.

***

      На главной площади Горного Бога в самом сердце Эребуса уже разворачивалось величественное действо. Парад шёл ровным, торжественным шагом, сотни военных сапог отбивали повторяющийся, тяжёлый ритм по заснеженному асфальту, словно само сердце Гипербореи билось в унисон с этим маршем. Лёгкий снегопад кружил в воздухе белыми, невесомыми хлопьями, опускаясь на плечи людей, на флаги, на тёмные мундиры и яркие шарфы. Воздух был морозным, свежим, с едва уловимым запахом дыма от далёких печных труб, хвои и праздничного напряжения, которое витало над всей площадью. Толпа собралась огромная, тысячи лиц смотрели вверх, на балкон департамента внешних сношений, где уже стоял величественный силуэт президента.       Намджун стоял прямо, высокий, широкоплечий, в строгом военном кителе тёмно-синего, почти чёрного цвета с серебряными погонами и тонкой золотой вышивкой по воротнику и манжетам. Китель сидел на нём безупречно, подчёркивая мощь фигуры, на груди блестели орденские планки и значок, символизирующий окончание войны две тысячи четвёртого года. Тяжёлая ткань слегка поскрипывала при каждом движении, когда он наклонялся к микрофону, оглядывая свой народ внимательным, полным ответственности взглядом. Президент не начинал речь, терпеливо ожидая, пока военные колонны дойдут до мемориала в память о погибших, где уже горели вечные огни, отбрасывая дрожащие отблески на белый мрамор и свежий снег.       В специально отведённом, скрытом от посторонних глаз месте на балконе стояли несколько самых близких людей. Чимин опирался на руку Юнги, его тело слегка прижималось к старшему мужчине, ища опоры и тепла. На нём была лёгкая бордовая шуба из мягкого меха, которая красиво оттеняла его светлую кожу и карамельные волосы. Чимин смотрел на Намджуна с тёплой, чуть грустной улыбкой, сжимая руку Юнги в своей перчатке. Его второй мужчина не мог быть рядом в этот официальный момент, и от этого в груди Чимина тихо ныла знакомая пустота, которую он старательно прятал за улыбкой.       Розанна стояла рядом с Хосоком и Сокджином. Хосок сдержанно держал свою возлюбленную за руку, его пальцы в чёрных кожаных перчатках переплетались с её пальцами. Девушка была в элегантном тёмно-синем пальто, из-под которого выглядывал строгий галстук в тонкую полоску, добавлявший ей официозности и одновременно подчёркивавший её статус дочери президента. Она должна была выступить с речью сразу после Горного Бога.       А его не было.       Зато здесь был Тэхён.       Тэхён стоял чуть в стороне от всех, в бежевом пальто, которое мягко облегало его хрупкую фигуру и действительно напоминало французское печенье — тёплое, воздушное, с едва заметным золотистым отливом. Руки его не были спрятаны в перчатках, и на левом безымянном пальце ярко блестело обручальное кольцо, холодный металл слегка обжигал кожу на морозе. Он так и не смог сомкнуть глаз до самого рассвета. Когда Чонгук в шесть утра тихо поднялся и начал собираться, Тэхён сделал вид, что крепко спит, ровно дыша в подушку, хотя внутри всё сжималось от обиды и невыплаканных слёз. Как только дверь за мужем закрылась, он позволил себе разрыдаться, тихо, в подушку, чтобы никто не услышал. Слёзы лились долго, горькие, горячие, пока он собирался, пока наносил косметику, тщательно скрывая следы бессонной ночи и душевного раздрая.       Никто не догадывался.       На его лице лежал идеальный слой косметики, глаза не были красными, лишь слегка опухшими, что легко списывалось на мороз и снег. Тэхён улыбался. Он продолжал мягко улыбаться, стоя среди своих, глядя на площадь, где всё ещё шёл парад, и ожидая появления своего мужа. Внутри же всё дрожало. Сердце стучало тяжело, неровно, воспоминания о ночном молчании, о том, как Чонгук снова закрылся, как отказался говорить, как снова выбрал одиночное несение груза, жгли грудь изнутри. Пальцы Тэхёна слегка дрожали, когда он незаметно сжимал их в кулаки, а потом разжимал, пытаясь успокоиться. Холодный ветер трепал платиновые пряди, снег ложился на плечи бежевого пальто, а он всё улыбался, потому что так было нужно. Потому что он был мужем Горного Бога и не мог позволить миру увидеть трещину между ними.       Внутри него крутились мысли, тяжёлые и болезненные. «Почему ты снова отталкиваешь меня? После всего, что мы пережили… После свадьбы, после медового месяца… Почему?» Он чувствовал себя уставшим, опустошённым, но при этом полным любви, которой не хотелось сдаваться. Тэхён слегка переминался с ноги на ногу, стараясь согреться, и продолжал смотреть туда, где вот-вот должен был появиться Чонгук. Его улыбка оставалась светлой, почти нежной, но в голубых глазах пряталась глубокая, тихая боль, которую пока видел только он сам.       Горный Бог ещё не появился, а военные колонны наконец достигли мемориала в память о погибших. Стройные ряды солдат в парадной форме остановились с идеальной синхронностью, повернувшись лицом к балкону департамента внешних сношений, где стоял президент. Их сапоги тяжело впечатались в свежий снег, и ритм марша затих, сменившись торжественной, почти священной тишиной. Снег продолжал падать мягкими, густыми хлопьями, кружась в воздухе и ложась на плечи, на фуражки, на мрамор мемориала, где вечно горели яркие огни, отбрасывая дрожащие золотисто-красные отблески на белые плиты с высеченными именами. Тысячи людей на площади затаили дыхание, холодный февральский воздух щипал щёки и носы, но никто не шевелился.       Намджун кивнул, наклоняясь к микрофону. Его голос, глубокий, уверенный и тёплый, разнёсся по всей огромной площади, усиленный динамиками, отражаясь от стен зданий и проникая в каждое сердце: — Дорогие граждане Гипербореи. Сегодня, двенадцатого февраля, мы снова стоим здесь вместе, чтобы вспомнить и почтить тот день, когда в две тысячи четвёртом году был подписан мир в Осло. День, когда кровь перестала литься на арктических льдах, когда наши корабли вернулись в родные порты, а наши солдаты смогли наконец обнять своих близких. Этот мир дался нам невероятно высокой ценой. Мы потеряли братьев, сестёр, отцов и матерей. Но мы не сломались. Мы выстояли. И сегодня я стою перед вами не просто как президент, а как один из вас, как сын этой суровой, но прекрасной земли, и говорю: мы сделали это. Мы сохранили Гиперборею. Мы сохранили нашу свободу, нашу гордость, нашу гору под ногами. Пусть этот день всегда напоминает нам, что настоящая сила не в том, чтобы никогда не падать, а в том, чтобы подниматься каждый раз, когда нас пытаются поставить на колени. Слава Гиперборее!       Голос Намджуна звучал мощно, с искренней дрожью эмоций в конце, и площадь взорвалась аплодисментами, криками и овациями. Снег продолжал кружить, словно сама природа салютовала этому моменту.       Чимин влюблённо улыбался, слушая голос своего мужчины, его глаза сияли настоящей, глубокой нежностью, а щёки слегка порозовели от мороза и переполнявших чувств. Он сильнее сжал руку Юнги, прижимаясь к нему плечом. Юнги скосил на него взгляд, его обычно спокойное лицо смягчилось, и он позволил себе тёплую улыбку, наклоняясь, чтобы нежно поцеловать Чимина в висок. Губы старшего задержались на секунду дольше, вдыхая знакомый запах волос баскетболиста. Чимин тут же повернул к нему лицо, улыбаясь ещё шире, его глаза искрились счастьем и тихой грустью одновременно, потому что второго их мужчины сейчас не было рядом.       Когда президент Ким закончил речь и отступил на шаг назад, гордо подняв голову и оглядывая реакцию народа с тихим удовлетворением, на балкон вышел Горный Бог. Под восхищённые, почти благоговейные вздохи тысяч борейцев Чонгук шагнул вперёд. Высокий, широкоплечий, в строгом тёмном пальто с высоким воротом и военными знаками отличия, он выглядел именно так, как должен был выглядеть истинный символ страны, воплощение непоколебимой силы. Толпа зашумела ещё громче, скандируя его имя.       Намджун отошёл чуть назад, поднимая голову ещё выше, внимательно наблюдая за реакцией народа. Он не был удивлён. Так было всегда.       Чонгук подошёл к микрофону, его тёмные глаза обвели площадь спокойным, тяжёлым взглядом. Снег ложился на его тёмные волосы и плечи, но он стоял неподвижно, как настоящая гора. Голос его, низкий, мощный и чуть хрипловатый от волнения, разнёсся над всеми: — Сегодня мы вспоминаем не только мир, но и тех, кто отдал за него самое дорогое. Я стою здесь перед вами не просто как Горный Бог, а как сын своего отца, Чон Сонхо. Я горжусь тем, что продолжаю носить его имя. Несмотря на то, что вы приняли меня как истинного Горного Бога, как продолжение той силы, что всегда защищала нашу землю, я никогда не забуду, чьё наследие я несу на своих плечах. Я надеюсь, что мой отец, Чон Сонхо, смотрит на нас сейчас с небес и видит, как Гиперборея стоит, словно гора, не сдвигаясь с места, несмотря ни на какие бури, ни на какие испытания. Мы выстояли. Мы стоим. И мы будем стоять всегда. За наших павших. За наших детей. За нашу вечную Гиперборею!       Площадь снова взорвалась овациями, криками и аплодисментами, снег кружил всё сильнее, а люди смотрели на него с настоящим восхищением и верой.       Тэхён стоял чуть в стороне от близких, в своём бежевом пальто, и поджал губы, разглядывая своего мужа. На глаза навернулись горячие слёзы, которые он быстро сморгнул, боясь, что косметика может подвести. Сердце сжималось так сильно, что было трудно дышать. Всё равно любит. Несмотря на ночное молчание, несмотря на обиду, несмотря на стену, которую Чонгук снова возвёл между ними, Тэхён смотрел на эту величественную фигуру и чувствовал, как любовь внутри него разливается ещё глубже, ещё болезненнее. Его пальцы сжались в кулаки внутри рукавов, обручальное кольцо холодило кожу, а улыбка, которую он продолжал держать на лице, стала чуть дрожащей. Никто вокруг не заметил. А он стоял и смотрел на своего Горного Бога, чувствуя, как слёзы всё-таки скатываются по щекам, смешиваясь с тающим снегом.       Розанна с удивительной быстротой появилась на балконе, легко ступая по заснеженному камню в своих элегантных зимних сапожках. Она подошла к микрофону с лёгкой, уверенной улыбкой, адресованной тысячам людей, собравшихся на площади. Снег продолжал падать густыми хлопьями, ложась на её тёмно-синее пальто и блестя в свете прожекторов, а ветер слегка трепал кончики её волос. Голос девушки разнёсся над площадью, тёплый и вдохновенный, но Тэхён почти не слышал ни единого слова. Он стоял неподвижно в своём бежевом пальто, которое теперь казалось ему слишком лёгким для этого холода, и вглядывался в глаза своего мужа, не в силах отвести взгляд.       Чонгук смотрел прямо на него. Прямо сквозь снег и расстояние, разделявшее их. Он не улыбался. Стоял гордо, с прямой спиной, рядом с Намджуном, его широкие плечи были расправлены, а тёмное пальто подчёркивало мощь фигуры, делая его похожим на настоящую неприступную гору. В его тёмных глазах отражался весь этот день, вся тяжесть ответственности и что-то ещё, глубокое и тяжёлое, что Тэхён не мог до конца прочитать. Лучший друг, Намджун, был в курсе стены, выросшей между двумя супругами за последние месяцы. Он не осуждал Чонгука, зная его с самого подросткового возраста. Тот всегда был закрытым в своих переживаниях, носил их глубоко внутри, словно камни в груди, намного больше, чем, например, директор ГБГР. Юнги был таким же сдержанным, но всё равно находил в себе силы открывать душу, когда состояние становилось совсем раздробленным. Этот инцидент уже был однажды из-за Чимина, так ведь? В подробности лучше не вдаваться.       Ангелочек мягко улыбнулся, хотя внутри всё сжималось. Он быстро смахнул предательские слёзы с ресниц кончиками пальцев, не позволяя им скатиться по щекам и испортить макияж. Холодный воздух обжигал кожу, снег таял на лице мелкими ледяными каплями, а сердце билось тяжело, неровно, отдаваясь болью в каждой клеточке тела.       Горный Бог сжал губы в тонкую, жёсткую полоску, чувствуя, как внутри него поднимается волна жгучего раскаяния. Его большие руки, спрятанные за спиной, с силой сжимались в кулаки, костяшки побелели под кожей. Он хотел побежать прямо сейчас, прямо через весь балкон, забрать это чудо, своего ангелочка, в свои объятия, прижать к груди, зарыться лицом в платиновые волосы и извиниться за всё. За ночное молчание. За то, что снова не смог раскрыться. За то, что даже не поцеловал его утром, когда уходил в шесть часов, оставив спящего мужа одного в холодной постели.       Конченный кретин. Снова.       Чонгук отвернулся от мужа, вглядываясь в спину Розанны, которая продолжала говорить, и это движение стало ошибкой, которую он понял слишком поздно. Он не видел, как изменилось лицо Тэхёна.       Тэхён раскрыл глаза шире, чувствуя, как сердце пропустило удар, а потом заколотилось с новой, болезненной силой. Принимать ли это ему на свой счёт? То, что он не получил ни намёка на тёплый взгляд, ни улыбки, ни хотя бы едва заметного кивка? Хотя. Кто его спрашивает? Внутри него поднялась новая волна обиды, смешанной с усталостью и любовью, которая никак не хотела угасать. Губы слегка задрожали, дыхание стало прерывистым, морозный воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе. Он опустил голову вниз, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, и тихо отступил назад, шаг за шагом приближаясь к двери, ведущей внутрь здания, чтобы сбежать с этого балкона, от этих взглядов, от этой тяжёлой, давящей атмосферы праздника, который сейчас казался ему насмешкой.       В этот самый момент Чонгук резко повернул голову обратно, и его тёмные глаза расширились от искреннего испуга, пронзившего душу холоднее любого февральского ветра. Блять. Ну как так? Он увидел, как его ангелочек, его любимый муж, опускает голову и пятится назад, словно пытается исчезнуть, скрыться от него, от всего этого. Большое сердце Горного Бога сжалось в тугой, болезненный комок. Руки за спиной разжались, пальцы слегка задрожали, а в груди поднялась настоящая паника, смешанная с жгучим стыдом. Он хотел окликнуть его, броситься следом, но тело словно окаменело на секунду, прикованное к месту долгом и тысячами глаз, смотрящих на него снизу с площади. Снег продолжал падать между ними, создавая белую, зыбкую завесу, а расстояние, которое разделяло их сейчас, казалось Чонгуку непреодолимым.       Тэхён уже почти скрылся за дверью, его бежевое пальто мелькнуло в проёме, а Чонгук стоял, чувствуя, как внутри него всё рушится. Холодный ветер хлестал по лицу, но настоящий холод был гораздо глубже, внутри, где любовь к своему мужу боролась с привычкой закрываться и нести всё в одиночку. Он не мог отвести взгляд от того места, где только что стоял его ангелочек, и понимал, что сегодняшний праздник, этот важный день для всей страны, для него сейчас превратился в личную, тихую катастрофу.

***

      Через полчаса, после того, как всё внимание народа окончательно обратилось к мемориалу, где продолжали гореть вечные огни, все приближённые президента быстро и организованно садились в чёрные бронированные машины, чтобы уехать в президентскую резиденцию. Снег всё так же падал густыми хлопьями, приглушая звуки, а воздух наполнился гулом двигателей и тихими голосами охраны. Все, кроме Тэхёна, который скрылся в глубине государственного здания, словно тень, растворившись среди длинных коридоров.       Чонгук быстро шёл по широким, освещённым мягким светом коридорам, его тяжёлые шаги эхом отдавались от мраморных полов и высоких потолков. Сердце Горного Бога колотилось тяжело и неровно, внутри него бушевала смесь паники, вины и нежности, которая душила сильнее любого холода. Где он? Плачет ли? Он ведь у него такой нежный, такой ранимый, его ангелочек, которого Чонгук поклялся защищать от всего мира, а вместо этого снова причинил боль своими молчанием и стенами. Мужчина почти пролетел через узкий боковой коридор, его тёмное пальто развевалось за спиной, когда до него добрался тихий, едва различимый стук челси по каменному полу.       Чонгук резко завернул в маленький, укромный коридорчик, предназначенный для короткого отдыха высокопоставленных гостей. Там, в самом конце, у высокого окна, выходящего на площадь, он увидел край бежевого пальто. Горный Бог быстро добежал до своего мужа, заворачивая за угол в этот маленький, полутёмный уголок для отдыха, где стояли мягкие кресла и низкий столик с едва теплой водой в графине. Снег за окном продолжал кружить, создавая белую, размытую пелену, через которую едва пробивались огни площади внизу.       Тэхён стоял к нему спиной, глядя на народ внизу, его хрупкие плечи были сильно сжаты, а тонкое тело слегка дрожало. Он плакал. Тихо, беззвучно, но плечи вздрагивали, а пальцы судорожно сжимали подоконник.       Мужчина сокрушённо вздохнул, подходя ближе, его тяжёлое, горячее дыхание нарушило тишину. — Ангелочек? — тихо позвал Чонгук, голос его прозвучал низко, хрипло, полным вины и нежности.       Тэхён тут же сжался сильнее, словно пытаясь стать меньше, и скрыл лицо в своих нежных руках, плечи его задрожали ещё заметнее. Горный Бог осторожно взял его за плечи, разворачивая к себе лицом. Его тёмные глаза сразу же упали на обручальное кольцо на безымянном пальце мужа, которое блестело даже в полумраке. Если бы не он, если бы не его упрямое молчание, эта ситуация никогда не дошла бы до такого абсурда. В день такого значимого праздника, в День подписания договора в Осло, Тэхён должен был светиться от счастья, а вместо этого стоял здесь, сломленный и одинокий.       Горный Бог не в силах унять чужую боль, с нежностью произнёс, обхватывая ладонями мокрое от слёз лицо: — Любовь моя, ты чего? Прости меня… Тэхён? Не плачь, пожалуйста.       Тэхён продолжал рыдать, когда Чонгук сжал его в своих сильных объятиях, прижимая к широкой груди, целуя несколько раз в макушку, в платиновые волосы, вдыхая родной запах. Он качал его в своих руках, словно ребёнка, пытаясь убаюкать боль, но ноги балеруна подгибались, и он почти повис на муже, дрожа всем телом. — Не молчи, ангелочек. Не плачь. Бей, ругайся, но не плачь, — прошептал Чонгук отчаянно, его голос дрогнул, большие ладони гладили спину Тэхёна через бежевое пальто, пытаясь передать всё тепло, которое только мог.       Тэхён внезапно отпрянул от него, стряхивая слёзы с глаз резкими движениями. Его взгляд, похожий на разбушевавшееся северное море, впился в родное лицо напротив. Губы дрожали, зубы стучали от холода и нервов, да и всё тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Голубые глаза с лёгкой гетерохромией и разгоревшейся золотой искрой были полны боли, обиды и накопившейся усталости. — Я д-думал, что мы будем г-говорить друг с другом! — вырвалось у него дрожащим, надломленным голосом, который постепенно набирал силу. — Я не понимаю, что у тебя в мыслях, когда ты смотришь на меня своим взглядом и молчишь! Как ты отстраняешься от меня! Каждый день! Каждый божий день, Чонгук!       Чонгук стойко выдерживал этот крик, чувствуя, как сильная вина пронзает грудь раскалённым ножом. Он стоял неподвижно, только челюсти сжимались, а тёмные глаза не отрывались от лица мужа.       Тэхён сделал шаг назад, но потом снова шагнул вперёд, его маленькие кулачки сжались у груди. — Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я не чувствую, как ты закрываешься? Ночью на балконе с сигаретой, утром уходишь, даже не поцеловав… А я лежу и делаю вид, что сплю, потому что знаю, ты всё равно не расскажешь! Я твой муж, Чонгук! Твой муж!       Голос Тэхёна сорвался на всхлип, слёзы снова хлынули по щекам, смывая остатки косметики. Он тяжело дышал, грудь вздымалась, а пальцы дрожали, когда он вытирал лицо. — Я устал быть сильным в одиночку рядом с тобой… Я тоже хочу нести этот груз. Хочу знать, что у тебя внутри. А ты… ты снова и снова строишь стену. Даже сегодня, в такой день! Ты смотрел на меня, как на чужого! Я думал, после свадьбы, после медового месяца всё изменится… А оно только хуже стало!       Чонгук сделал шаг ближе, его руки потянулись к Тэхёну, но тот отшатнулся, хотя в глазах плескалась не только боль, но и отчаянная любовь. — Ангелочек… — начал было Горный Бог, голос его был низким, полным раскаяния. — Нет! — перебил Тэхён, всхлипывая. — Не называй меня так сейчас! Ты говоришь «прости», а потом снова всё по-старому! Я люблю тебя, Чонгук, так сильно, что иногда дышать больно… Но я не могу больше так. Не могу притворяться, что всё хорошо, когда внутри меня всё рушится каждый раз, когда ты молчишь!       Он замолчал, тяжело дыша, слёзы продолжали катиться по щекам, а тело дрожало так, что казалось, ещё немного, и он просто упадёт.       Снег за высоким окном продолжал падать густыми хлопьями, приглушая далёкие звуки праздника на площади, где всё ещё горели огни мемориала и звучали приглушённые голоса. Полумрак коридора окутывал их двоих мягкой, почти интимной темнотой, только слабый свет от настенных бра отбрасывал длинные тени на стены и на заплаканное лицо Тэхёна. Горный Бог смотрел на своего мужа, на дрожащие губы, на мокрые от слёз ресницы, на то, как хрупкое тело балеруна мелко тряслось, и внутри него всё разрывалось на тысячи острых осколков.       Он сделал осторожный шаг ближе, большие ладони поднялись и мягко, но настойчиво легли на плечи Тэхёна, не давая тому отстраниться окончательно. Пальцы Чонгука слегка дрожали, передавая через ткань бежевого пальто всё то тепло, которое он только мог отдать. — Ангелочек… пожалуйста, выслушай меня, — произнёс он низко, хрипло, голос его звучал надломленно, с глубокой, искренней виной, которая душила его уже давно. — Я не закрываюсь потому, что не доверяю тебе. Я закрываюсь потому, что слишком сильно люблю тебя.       Тэхён всхлипнул, пытаясь вырваться, но Чонгук крепче удержал его, притягивая ближе к своей груди, пока их тела не соприкоснулись. Горячее дыхание мужчины обжигало платиновые волосы мужа. — Ты думаешь, мне легко? — продолжил Чонгук, его тёмные глаза были полны боли и нежности одновременно, взгляд не отрывался от голубых глаз Тэхёна с лёгкой гетерохромией. — Каждый день я несу на плечах всю эту страну. Весь этот груз. Переговоры с Норвегией, которые могут сорваться в любой момент, ответственность за то, чтобы Гиперборея стояла крепко, как гора. Я Горный Бог. Люди смотрят на меня и видят силу. Они не должны видеть сомнения. Они не должны видеть страх. А я… я боюсь, что если расскажу тебе всё, что у меня внутри, эта тьма коснётся тебя. Ты мой свет, Тэхён. Мой ангелочек. Ты танцуешь, ты улыбаешься, ты светишься даже в такие дни, как сегодня. Я не хочу, чтобы эта тяжесть погасила тебя. Не хочу, чтобы ты начал просыпаться по ночам с теми же мыслями, что и я. Не хочу, чтобы ты плакал из-за того, что я не могу защитить даже наш маленький мир от всего остального.       Чонгук говорил всё тише, но каждое слово выходило с трудом, словно он вытаскивал их из самых глубин души, где они лежали тяжёлыми камнями много месяцев. Его руки скользнули выше, одна ладонь легла на затылок Тэхёна, пальцы нежно запустились в платиновые пряди, а вторая обхватила талию, прижимая мужа к себе так крепко, словно боялся, что тот растворится. — Во время медового месяца… когда мы были только вдвоём, когда мир исчез и остались только ты и я, я впервые за долгое время почувствовал себя просто человеком. Просто твоим мужем. А потом мы вернулись и всё навалилось снова. Каждый день я думаю: «Если расскажу ему, как тяжело на душе, он будет переживать. Будет улыбаться через силу. Будет пытаться меня спасать, вместо того чтобы жить своей жизнью, танцевать, быть счастливым». Я не хочу быть для тебя ещё одной ношей. Я хочу быть твоей опорой. Твоей горой. Даже если это значит, что иногда я буду молчать и казаться холодным. Я знаю, что это неправильно… Я вижу, как ты страдаешь. Сегодня утром я ушёл, не поцеловав тебя, потому что если бы задержался хоть на секунду, то не смог бы уйти. Я бы остался и рассказал тебе всё, а потом ненавидел бы себя за то, что испортил тебе этот день.       Голос Чонгука дрогнул, он прижался лбом к виску Тэхёна, чувствуя солёный вкус его слёз на своих губах, когда поцеловал мокрую щёку. Большое тело Горного Бога слегка дрожало от напряжения, сердце билось так сильно, что Тэхён наверняка мог это слышать через пальто. — Прости меня, любовь моя. Я конченый кретин, да. Я боюсь потерять тебя, если покажу всю свою тьму. И боюсь потерять тебя, если продолжу прятать. Я не знаю, как правильно. Но я люблю тебя. Так сильно, что иногда это пугает даже меня самого. Ты моё сердце. И если тебе тяжело от моего молчания, то скажи. Бей меня, кричи, требуй. Только не плачь вот так… пожалуйста. Я не выдерживаю, когда ты плачешь.       Чонгук едва успел договорить, как Тэхён заревел пуще прежнего. Слёзы хлынули из его голубых глаз с новой, почти отчаянной силой, плечи задрожали, а дыхание превратилось в прерывистые, болезненные всхлипы. Было ли это удивительным? Нет. Для такого нежного, чувствительного сердца, которое столько месяцев копило обиду и страх быть ненужным, каждое искреннее слово мужа становилось последней каплей, разрушающей все плотины внутри.       Ангелочек резко обвил руками шею Чонгука, впиваясь в его губы солёным, жадным, полным боли поцелуем. Губы Тэхёна дрожали, были горячими и мокрыми от слёз, он целовал мужа так, словно боялся, что тот снова исчезнет за своей стеной. Закрыв глаза, балерун полностью упал в объятия своего Горного Бога, отдаваясь ему всем телом, всем сердцем, которое болело и любило одновременно так сильно, что казалось, вот-вот разорвётся. Он думал, что Чонгук просто не считает обязательным говорить ему что-либо, что его желание помочь, быть рядом по-настоящему, поддерживать в тяготах, супругу глубоко безразлично. Эта мысль ранила особенно остро.       Горный Бог мгновенно подхватил Тэхёна, как всегда легко приподнимая его над полом на несколько сантиметров, крепко обхватывая за талию и спину. Сильные руки окутали мужа заботой и теплом, прижимая хрупкое тело к своей широкой груди так плотно, словно хотел защитить от всего мира, от холода коридора, от собственных прошлых ошибок. Запах ванили, смешанный с солью слёз и лёгким ароматом косметики, заполнил всё вокруг.       Чонгук отстранился всего на пару сантиметров, тяжело дыша, и тихо прошептал прямо в приоткрытые, дрожащие губы Тэхёна, его низкий голос вибрировал от переполнявших чувств: — Я так люблю тебя. Больше такого не повторится. Я обещаю. Я верю, что ты можешь выдержать это. Прости, что заставил плакать. Мы ведь семья, так ведь?       Ангел всхлипнул, кротко кивая, его платиновые волосы растрепались и прилипли к мокрым щекам. Тонкие пальцы продолжали цепляться за шею мужа, пока он утирал слёзы тыльной стороной ладони, пытаясь справиться с дрожью в теле. Сердце Тэхёна колотилось уже не так бешено, но всё ещё болезненно, отдаваясь в висках и в груди.       Горный Бог ласково улыбнулся так, как улыбался только своему мальчику, только своему ангелочку. Его тёмные глаза горели чистой, глубокой любовью, в них отражался весь свет, который он прятал даже от себя. Чонгук смотрел на заплаканное, прекрасное лицо мужа с такой нежностью, что казалось, воздух вокруг них потеплел. — Какой ты у меня самый красивый, мой ангелочек, — прошептал он, голос стал мягче бархата. — Прости, что сегодня ты не услышал ни одного комплимента от меня. Красивый.       Тэхён сжал губы, на которых осталась еле заметная размазанная помада после частых нервных покусываний. Он отвёл взгляд в сторону, всё ещё дрожа, и тихо, с лёгкой обидой в голосе спросил: — Только когда накрашен?       Чонгук нахмурился, сразу же наклоняясь и целуя его в скулу долгим, тёплым поцелуем. Язык мягко прошёлся по солоноватым от слёз щекам, собирая каждую каплю боли, которую сам же и причинил. Поцелуи были благоговейными, полными раскаяния и любви. — Глупости, — прошептал он между поцелуями, голос низкий и тёплый. — Что с косметикой, что без. Ты всегда самый красивый для меня. Всегда.       Тэхён отвёл взгляд окончательно, выглядя настоящей обиженной тучкой, с надутыми губами и мокрыми ресницами. Его пальцы всё ещё сжимали ткань пальто мужа, но тело слегка отстранилось. — Я так ждал комплимента… Любого. Даже просто твоей улыбки. Взгляда. Как ты всегда на меня смотришь…       Но.       Но вместо этого он увидел лишь то, чего совсем не ожидал. Что-то отрешённое. Вводящее в ступор. Неправду, которая перевернула все его мысли с ног на голову, заставив поверить в то, чего никогда не было. Тэхён снова всхлипнул, пряча лицо на груди Чонгука, вдыхая его родной запах ветивера и тепла, и тихо, почти беззвучно прошептал в ткань пальто: — Я думал, тебе всё равно… Что я тебе не нужен в этом. Что ты справишься и без меня.       Чонгук тяжело вздохнул, его широкая грудь поднялась и опустилась, словно на неё всё ещё давил тяжёлый груз вины и нежности одновременно. Он сдвинулся с места, всё ещё крепко держа Тэхёна в своих руках, и спокойными, размеренными шагами дошёл до мягкого кресла, стоявшего в углу маленького коридора для отдыха. Большое тело Горного Бога опустилось в кресло с тихим скрипом кожи, и он сразу же устроил мужа у себя на коленях, прижимая его к себе, чтобы тот не мог больше отстраниться даже на сантиметр. Тёмные глаза Чонгука вглядывались в милое, заплаканное лицо напротив с такой глубокой, почти болезненной любовью, что воздух вокруг них, казалось, стал гуще и теплее. — Ни за что на свете, — произнёс он низко, хрипло, каждое слово выходило весомо, словно клятва. — Ты для меня всегда в приоритете. Не было ни одной секунды, чтобы мне было всё равно на тебя, малыш. Понял?       Тэхён шумно вздохнул, его дыхание дрогнуло, грудь поднялась и опустилась под тонким бежевым пальто. Он возвращал мужу слегка обиженный взгляд, глазки всё ещё блестели от слёз, ресницы были мокрыми и слипшимися, а губы припухли от рыданий и поцелуев. Но та ледяная, истинная и вязкая обида, которая так долго сжимала его сердце, уже начала таять, обогретая сильными, горячими руками любимого мужчины, его дыханием, его запахом и этими словами, которые он так долго ждал. Тело ангелочка всё ещё мелко дрожало, но уже не от холода и отчаяния, а от переполнявших эмоций, от облегчения, смешанного с остатками боли.       Он молчал. Не знал, что именно сказать теперь. Слова застревали в горле, перемешиваясь со всхлипами, которые он пытался сдержать. Пальцы Тэхёна нервно перебирали ткань пальто Чонгука на его груди, а взгляд то опускался вниз, то снова поднимался к родному лицу, полному вины и нежности.       Чонгук видел эту нерасторопность, эту милую растерянность своего мужа, и его губы тронула мягкая, едва заметная улыбка. Он наклонился вперёд, утыкаясь лицом в грудь Тэхёна, прямо в мягкую ткань бежевого пальто, и глубоко вдохнул. Аромат эксклюзивных духов, которые он сам подарил ему на день рождения, обволакивал его, сладковато-цветочный, с тёплыми древесными нотами и ванилью, смешанный теперь с лёгким запахом слёз и кожи ангелочка. Чонгук вдыхал этот запах жадно, словно пытался запомнить каждую молекулу, закрыв глаза и зарываясь носом глубже, чувствуя, как тепло тела мужа проникает сквозь одежду и согревает его изнутри. — Я так скучал по этому запаху на тебе… — прошептал он глухо, не поднимая лица, его горячее дыхание проникало сквозь ткань. — По тебе. По тому, как ты прижимаешься вот так. Прости меня, Тэхён. Я действительно думал, что защищаю тебя. Но вместо этого… делал тебе больно. Каждый день видел, как ты улыбаешься через силу, и всё равно молчал. Я идиот.       Его большие ладони скользнули под пальто мужа, обхватывая талию через тонкую ткань костюма, пальцы нежно гладили спину, поднимаясь и опускаясь в успокаивающем ритме. Чонгук чувствовал каждую дрожь Тэхёна, каждое прерывистое дыхание, каждый всхлип, который ещё иногда прорывался. В маленьком коридорчике было тихо, только их дыхание и далёкий, приглушённый шум праздника за окном, где снег продолжал падать густой белой пеленой, скрывая огни площади. Полумрак, мягкий свет бра и тепло их тел создавали крошечный, отдельный мир, в котором сейчас существовали только они двое.       Тэхён сидел на коленях мужа, чувствуя, как сильные руки обнимают его, как горячее дыхание согревает грудь, и внутри него разливалось тёплое, почти болезненное облегчение. Обида таяла, оставляя после себя только усталость и огромную, переполняющую любовь, которая никогда никуда не уходила. Его пальцы запустились в тёмные волосы Чонгука на затылке, слегка поглаживая, а губы всё ещё дрожали, когда он наконец произнёс: — Я так боялся, что ты… что я тебе больше не нужен в этом. Что ты справишься и без меня…       Чонгук поднял голову, его тёмные глаза блестели, он смотрел на мужа снизу вверх с такой открытой нежностью и раскаянием, что у Тэхёна снова защипало в глазах. Мужчина прижался лбом к его лбу, их дыхания смешались, носы почти соприкоснулись. — Ты всегда мне нужен. Каждый день. Каждую минуту. Даже когда я молчу, как дурак. Особенно тогда, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Давай больше не будем так. Хорошо? Я постараюсь. Я очень постараюсь, мой ангелочек.       Снег за окном кружил всё так же спокойно, а в маленьком укромном уголке два мужа собирали друг друга по кусочкам, обнимаясь крепче, чем раньше, чувствуя, как после бури приходит тихое, тёплое примирение. Чонгук продолжал гладить спину Тэхёна, целуя его в висок, в мокрые щёки, в уголок губ, а Тэхён просто позволял себе быть слабым в этих сильных руках, которые всегда, в конце концов, возвращались к нему.

***

      Через несколько минут они всё же нашли в себе силы выйти из государственного здания. Снегопад усилился, превращая мир вокруг в мягкую, белоснежную сказку. На улице уже никого не было из официальных лиц и охраны — все приближённые давно разъехались в тёплые салоны машин, а простые люди толпами двигались дальше по широкой улице, смеясь, обнимаясь и направляясь к местам народных гуляний, чтобы продолжить праздновать День подписания договора в Осло. Воздух был наполнен далёкими голосами, запахом горячего вина с пряностями и свежим, морозным дыханием февраля.       Чонгук нахмурился, разглядывая непокрытую голову своего мальчика. Платиновые волосы Тэхёна уже были слегка припорошены снегом, который таял на них маленькими блестящими капельками. Мужчина начал идти в сторону восточных ворот резиденции, его шаги были тяжёлыми и уверенными по заснеженному тротуару. Тэхён сразу же взял супруга под руку, прижимаясь ближе, и влюблённо, тихо вздохнул, выдыхая облачко пара. После разговора на душе стало легче, будто тяжёлый камень наконец сдвинули с груди. Он надеялся всем сердцем, что мужчина больше не будет молчать, зная, насколько важна для него эта открытость между ними, эта возможность делить не только радость, но и тяжесть. — Надо было хотя бы шляпку надеть. Или платок, — проворчал Чонгук низко, его голос звучал заботливо и немного ворчливо. — Заболеешь же. Такой снег идёт. Не знаю, как доедем до Намджуна.       Тэхён на это наконец стеснительно и ласково улыбнулся, пожимая плечами, его щёки порозовели не только от мороза. — Хотел быть красивым, — мягко ответил он, голос всё ещё чуть хриплый после слёз. — Чимин надел к шубе, а я решил, что не буду.       Чонгук задумался, разглядывая его бежевое пальто так внимательно, словно видел в первый раз. Его тёмные глаза скользнули по хрупкой фигуре мужа, по тому, как пальто мягко облегает талию и плечи. — Давай тебе тоже шубу купим? — предложил он вдруг, в голосе послышалась нежная настойчивость.       Ангел тут же отрицательно покачал головой, платиновые пряди качнулись. — Мне такое не подойдёт, — тихо возразил Тэхён.       Чонгук усмехнулся, встречаясь с ним глазами, его взгляд потеплел ещё сильнее. — Беленькая. Пушистая. М? Как тебе? — продолжал он ворковать, низкий голос обволакивал Тэхёна, словно тёплое одеяло.       Тэхён фыркнул, отворачиваясь и пряча смущённую улыбку в воротник пальто. В животе разлетелись знакомые бабочки, трепеща крылышками так сильно, что дыхание на миг сбилось. Сколько бы времени ни прошло после их свадьбы, после медового месяца, после всех этих месяцев, его тело и сердце никогда не переставали так реагировать на эту особенную интонацию Горного Бога, предназначенную только для него.       Чонгук на секунду подвис, очарованно глядя на то, как снег нежно падает на белоснежные, платиновые волосы его мужа, ложась искрящимся инеем. Тэхён повернул голову вперёд, показывая свой точёный, изящный профиль лица — прямой носик, мягко очерченные губы, длинные ресницы, на которых тоже блестели снежинки. Точно ангел. И эта безмятежная, спокойная улыбка, которая только что вернулась на его лицо, заставила сердце Чонгука сжаться от переполнявшей любви.       Мужчина не выдержал. Он резко взял Тэхёна за щёки обеими большими ладонями, слегка отстраняясь, чтобы припасть к его порозовевшим, обветренным губам горячим, глубоким поцелуем. Тэхён широко раскрыл глаза на секунду, испугавшись такого внезапного порыва, но тут же обвил руками шею мужа, закрывая глаза и отвечая. Их дыхания смешались в морозном воздухе, снег продолжал падать вокруг них, а поцелуй был долгим, жадным, полным всего того, что они не смогли сказать словами.       Горный Бог первым отстранился, тяжело дыша, и озадаченно, почти благоговейно смотрел на мужа. Он был настолько сильно влюблён, что иногда это чувство казалось почти невыносимым. Ему хотелось вобрать Тэхёна под свою кожу, спрятать ото всех, укрыть своим телом и теплом, чтобы никто и никогда больше не смог причинить ему боль.       Ангел покраснел до самых ушей, не зная, куда деть себя от этого взгляда. Поэтому он игриво улыбнулся в последний раз, лукаво блеснув глазами, и внезапно сорвался с места, начиная их любимую игру. Его ноги легко заскользили по снегу, а звонкий, дикий и восторженный писк разнёсся по пустой улице. — Догонишь меня, мой Горный Бог? — крикнул он через плечо, смеясь.       Чонгук усмехнулся широко, так глупо и влюблённо, его тёмные глаза загорелись знакомым огоньком. Он дал мужу небольшую фору в несколько секунд, а потом сорвался следом, его тяжёлые шаги быстро догоняли лёгкий бег Тэхёна. — Сейчас догоню и залюблю, ангелочек! — прогремел он низко, с улыбкой в голосе, протягивая руку вперёд, чтобы схватить Ангела за его крыло.       Снег кружил вокруг них, словно празднуя вместе с ними, а двое супругов бежали по заснеженной улице, смеясь, как дети, забыв на эти драгоценные минуты о тяжести мира, о молчании, о боли. Только любовь, только тепло, только они вдвоём под белым февральским небом Гипербореи.