«Бро»

Февраль 2026 года. Милан, Италия. Зимние Олимпийские игры. Неловкие «Бро», которые проскальзывали во время редких пересечений в Бостоне. Ставшие обыденными «Бро», которые смешивались с шумом завтракающей толпы в Милане. Искренне сопереживающие «Бро-о-о», – почти полушёпотом, почти на выдохе, – которыми она осыпáла его после произвольной, крутясь вокруг и мягко, но уверенно поглаживая по спине. Те самые «Бро», которых он не слышал уже несколько дней. Пара дней – те самые, которые, казалось, он не переживёт, потому что давило, прожигало, терзало. Потому что ожидания и надежды нации, соскользнув с ужасным свистом с плеч, распластались где-то там. Там же, где и он – на льду после четверного лутца. Чувство вины – липкое, гнетущее, сосущее под ложечкой – не позволило ему забыться. Ни этой ночью, ни прошлой и, он уверен, не даст забыться завтра. Перманентный стыд – ощущение, будто ты – ошибка, твой прокат – ошибка, и вся твоя жизнь – ошибка; ощущение, будто ты ничего не стоишь и ничего никогда не стоил. Будто ты ничто. Будто ты – бесконечное перечисление этих нескончаемых «ни...» и «не...». Рациональная часть понимает, что это не так. Но в Илье всегда эмоций было больше. Он всегда радовался дольше и сильнее, всегда улыбался шире и свободнее. Поэтому тотальная пустота внутри закономерно поглощает его с избытком – по самые зубцы. Ему казалось, что отсюда не выбраться – хоть он и выходил из номера, посещал тренировки ради показательных выступлений. Нет, отсюда-то он мог выбраться – что ему мешает переступить через порог? Он опустел. Как будто совершенно изжил – искатал – себя. Он жил для – не «ради», для – Олимпийского Золота – все кричали, что он был для него создан. Они повесили на шею заранее – и эта блядская медаль пригвоздила ко льду, раскрутила четверной аксель в бабочку. Можно обвинять их сколько угодно, но правда от этого не изменится – виноват он. Он не мог выкарабкаться из той ямы, в которую себя закопал. Своими словами, словами из интернета – даже не попытался себя изолировать, с полной готовностью приняв все суждения за истинные. И опять же – он понимал, что это не так. Но это понимание так быстро смывалось чувством собственной ничтожности. Он погружался всё глубже, длинные костлявые пальцы сжимали горло по ночам, чтобы чуть ослабнуть днём, великодушно даруя возможность создавать видимость благополучия. Илья не из тех, кто жалуется или ноет. Он и так позволил себе идиотское «Они должны были отправить меня в Пекин», сказанное на эмоциях и без задней мысли. Илья из тех, кто улыбается и сверкает глазами, когда едва удаётся заставлять себя функционировать. Илья из тех, кто не жалеет себя. Это звучит так донельзя театрально, так напыщенно – но так и есть. Зачем кому-то что-то знать? Он продолжает шутить и смеяться со сборной, продолжает вести себя так, словно ничего особенного не произошло, хотя да, произошло. Окружающие из деликатности стараются не лезть с расспросами, неловко улыбаются, даже когда его заносит и он становится слишком громким, пытаясь оборвать тишину внутри. Всепоглощающую, пугающую тишину, в которую превратились те эмоции, что он закрыл в себе. И он тонул. Задыхался в этой стройной, прочной тишине, обволакивавшей особенно тесно, когда он оставался один. Тишина была «эмоциональной», но не «мыслительной». Мысли – критические – продолжали плодиться пчелиным роем. Именно в такой момент – когда подавленность наперегонки с тревогой пытались захлеснуть его с головой – среди неоднозначных мыслей мелькнула маленькая, незначительная: «А где «Бро»?» Он не называл её «Бро». То есть нет, про себя он её так и называл. Но не потому, что она была его бро, а потому что он был её «Бро» из её уст: звонким, весёлым, протяжным. Он неожиданно понял, что не слышал ни одного вот уже несколько дней – с тех самых пор, как, чуть прийдя в себя от ощущения её руки между лопаток, сбивчиво попросил оставить в одиночестве. Она восприняла серьёзно и, как он и попросил, уже который день не подавала признаков жизни. Её, кстати, зовут Айви Маккензи. Выступает за Великобританию. Из тех, кто рад, что после короткой выпал шанс показать произвольную. Из тех, кто никогда не унывает. Они познакомились в Бостоне, на Чемпионате Мира, и ненавязчиво – почти случайно и неощутимо – сблизились: она попросила сфоткаться, выложила в сторис, подписав однозначно «Дива», и он подписался в ответ. Короткое «Ого!» от неё, и завязалась краткая переписка, укреплённая извечными столкновениями лоб в лоб на арене. Он обратил внимание на конкретное качество – она показалась ему до смешного открытой, едва ли не по-наивному настоящей. Её шутки, неназойливое «Бро» и отсутствие каких-либо романтических намерений расслабляли, в её компании было весело и комфортно. Она ни на что не претендовала – и это было такой редкостью в его жизни, полной узнавания и популярности. Илья писал первым, когда на просторах интернета удавалось раздобыть крупицу новости о малоизвестной Айви Маккензи. Обычно не что-то крышесносное: статья о надеждах Великобритании, – впрочем, не самая восторженная и поддерживающая, – новое видео в её тиктоке, – удачный тройной аксель, в остальном почти полумёртвый аккаунт, – или мимолётное упоминание в контексте «среднеуровневого женского катания». Он не понимал до конца, почему с таким рвением двигались пальцы по клавиатуре, – не могло же его покорить её добродушие, ибо его окружали исключительно такие. Но ему не было странно – ему просто было интересно, и он просто утолял свой интерес. Он просто хотел написать, что рад за её тройной аксель, просто хотел написать, что автор статьи о «среднеуровневом женском катании» – ублюдок, и он просто писал. Она отвечала в зависимости от того, когда он писал. Если у него поздний вечер, то ответ приходил с заминкой – Лондон живёт на пять часов позже, чем Вирджиния. Если он писал утром или днём, то ждать почти не приходилось. Она оглушала его энергией даже через экран, резво осуждая автора той самой статьи, – разбивая целостный текст на сообщения по слову и обильно посыпая восклицательными знаками. Потом привычно отмахивалась от раздражающих тем и спрашивала, как он. Не спрашивала про его успехи, а печатала в два слова: «Как ты?» Илья почему-то не мог написать просто «Нормально» или «Хорошо», а рассказывал о том, что чувствует, какие эмоции в последнее время его одолевают, – ему тревожно, – и редко вбрасывал какое-нибудь мелкое предложение о своих переживаниях. Она неизменно обращала внимание и своими ответами все эти переживания развеивала. И всё в рамках пяти минут, потому что больше урвать между тренировками не удавалось. Иногда она просто присылала фотку. На какой-то строила идиотскую рожицу, обязательно захватывая в кадр младшую коллегу по тренерскому штабу в момент, когда та вращается. На какой-то выкручивала яркость в минус, придавая лондонской погоде совсем уж грустный вид. Она скидывала то, чему можно улыбнуться. И если день начинался с уведомления от неё, то он точно обещал быть не таким изматывающим, как обычно. Он знал, что Айви Маккензи мечтала о стабильном тройном акселе и попасть в десятку на Олимпийских играх. Первый получался через раз, на второе, как она однажды призналась, только надеялась. Однако чистый прокат короткой программы обеспечил её третьей разминкой. В Великобритании Айви Маккензи была лучшей. Попала на Олимпиаду благодаря первому месту на Национальном Чемпионате. Однако на неё не ставили – была слишком молодой, неопытной и нестабильной. Верили в её старшую коллегу по сборной, которая, впрочем, произвольную катать не будет. Её первая маленькая, совсем незначительная победа. Илья не знал, в какое время у неё тренировка, поэтому просто написал. И как только его закончилась, поспешил на женскую. Эмбер стрельнула в него воспросительным взглядом, когда он появился на катке, а Айви, кажется, совершенно его не замечала. Она злилась, что он тогда попросил оставить его в одиночестве? Если так, то у неё было право на это. Илья с любопытством следил за тем, как она скользила по льду – как заходила на прыжки, отрабатывала дорожку шагов, вращалась. Наблюдал за дугами и позициями, вдруг подумав, что, будь она в стране с более сильной школой женского одиночного, то успех давно бы пришёл. Он чувствовал, как его ловили объективы камер. Не обращал на это внимание, потому что там, на льду, было интереснее. За те десять минут, что Илья здесь провёл, она зашла на тройной аксель пять раз – чисто приземлила дважды, один степ-аут, два падения. Жёстких и, он прекрасно знал, болезненных. Она поднималась с неизменной спокойной полуулыбкой. Расправляла плечи, потряхивала ушибленной ногой и заходила на следующий прыжок. В ней не было жалости к себе – только решительность и откровенное стремление. Хореография отлично сочетала резкие и плавные движения, которые круто ложились на контрастную музыку. «Falling Down» – Muse. Произвольная программа о надежде и разбитом сердце. О падении. Илье нравилось её смотреть. Он ещё вчера решил, что на женские произвольные придёт к третьей разминке, чтобы не пропустить её прокат и, конечно, прокат Эмбер. Айви была сосредоточена, едва ли не накаленна. Скоро тренировка подошла к концу, рядом с ним оказалась Гленн, и потёк разговор, отвлёкший внимание. Когда желание ей удачи на завтра затихло, он обнаружил, что с катка уже почти все смылись. Эмбер испарилась, накормив надоевшим сопереживанием – о, этот взгляд! Илья в спешке выскочил в коридор, преодолел первый, второй и в третьем наконец остановился. Тонкая фигурка стояла напротив автомата с едой и водой. Замерев, кажется, даже не дыша. Он зашагал. Всё ближе и ближе, но она продолжала оставаться неподвижной, объёмная сумка через плечо словно намертво пригвождала к полу. Илья подкрался незаметно, встал сзади и высунул голову из-за её плеча так, чтобы они были на одном уровне. Проследил за её взглядом, направленным на шоколадный батончик. И радостно предложил в полный голос: — Купить? — Блять! — подскочила она, вмиг обернувшись и тут же схватившись за сердце. Илья широко улыбнулся, разглядывая последствия своего предложения. Айви театрально пыталась отдышаться, подняв на него свои серые большие глаза. С её губ сорвалась усмешка, и она отвернулась к автомату, поспешившему выдать ей бутылку воды. Открыла её с хрустом и двинулась на выход, отпивая на ходу. Он осторожно пристроился рядом, мысль о том, что она злится, назойливой мухой продолжала вертеться в мозгу. Айви закрутила крышку и засунула бутылку в сумку. — Как дела? — буднично осведомился он, надеясь на благосклонность. — О, неплохо! — тут же откликнулась она, сталкивая их взгляды. — Миссис Коутс говорит не прыгать завтра тройной аксель, — живо затараторила Айви, не лишая его возможности наблюдать её жестикуляцию – она всегда говорила «размашисто». — Она права, наверное, мне правда не стоит даже пытаться, если я хочу занять позицию выше пятнадцатой, на которой оказалась после короткой. Мне бы так хотелось занять «однозначное» место, — искренне призналась она, проникновенно заглядывая в глаза. Илья понимающе кивнул, поддерживая дверь арены со вспомогательным катком и пропуская её вперёд. — Мой тройной аксель до ужасного нестабилен, но несложные каскады три-три я прыгаю нормально, — пожала плечами, разглядывая асфальт. — Думаю, получится даже чисто приземлить во второй половине три-два-два. Хотя, конечно, катаюсь я так себе, но стараюсь не унывать. Мне кажется, основа успешного проката – не только тренировки, но и подход, да? Понятно, что я не ослепительна, но мне хочется быть хотя бы выше среднего. С тем, что я заявила, можно попытаться. И я всеми силами постараюсь. — развела руками и вновь взглянула на Илью, тут же словно возвращаясь в реальность. Неловко улыбаясь, на выдохе спросила. — Наверное, звучу смешно, да? — Нет, конечно! Любой труд ценен, — твёрдо произнёс Малинин, и она благодарно кивнула. Они шагали рядом, едва ли не сталкиваясь плечами, это было удобно – ему не нужно было тянуться, чтобы шутливо закинуть руку на её плечо и приблизиться, остановившись посреди дорожки. Она смотрела на него прямо – без смущения или застенчивости. Он почувствовал, как улыбка растянула его губы, и тут же увидел, как она осторожно отразилась на лице напротив. — Знаешь, за то время, что мы знакомы, я пришёл к выводу, что ты страстно горишь фигурным катанием, — приглушённо начал Илья. — Этого будет достаточно завтра. Просто делай то, что любишь, и не думай ни о чём другом. — Полезный совет, — признала Айви и кончиком указательного пальца тыкнула его в щёку, отводя голову в сторону. — Спасибо, бро, — и опять улыбнулась – открыто, широко, с ямочками. *** Она приземлила тройной аксель. Чисто. На плюс один точно. Илья заметил этот маленький жест – сжала кулак и мелко дёрнула. Илья заметил и улыбнулся. Стразы на тёмно-синем платье поблёскивали в ярком свете, когда она поехала на каскад. Тройной лутц – тройной тулуп. Он любил пересматривать её программу. Лутц вышел ниже необходимого, тулуп – приземление на две ноги. Она всегда прыгала этот каскад безошибочно. Илья занервничал – он знал, что она должна сейчас чувствовать, он прекрасно помнил неудавшийся четверной аксель. Он верил в неё, верил в то, что она сумеет не подпустить к себе тревогу, сумеет собраться, как не смог он. Но его вера рассыпалась в ледяную крошку, когда она упала с тройного сальхова, который – тоже – всегда приземляла. Когда под акцентную строчку «Too late», свалилась с тройного риттбергера и судорожно вошла во вращение под «No, it wasn't here». Собственная музыка смеялась над ней. Смена ноги с волчка во вращение стоя. Хореография была обрывистой, страстно-обречённой и в то же время «сдающейся», безнадёжной, так жестикулировал бы тот, кого отвергли и кто не попытался бы что-то исправить, но быстро опустил руки. Она старалась держаться, старалась не терять артистичности. Илья ужасно переживал, чувствовал, как горит лицо, как стучит сердце. Он не хотел, чтобы она пережила подобное. Не хотел её провала. Он боялся, что она будет чувствовать себя так же, как он. Мужской голос красиво тянул: «No, I will not forget you.» Илья понимал, что да, она не забудет. Вторая половина. Ритм нарастал. В песне три раза подряд звучал припев, начинающийся с «Too late»: первый спокойный, второй громче и эмоциональнее, третий – с надрывом. И как раз в тишину перед вторым «Too late» она должна зайти на каскад тройной лутц – двойной тулуп – двойной тулуп. Она ставила на него. Ей не хватило остаточного вращения на третий прыжок. Она приземлилась на две ноги. Илья сжал губы. С третьим, обязательным в произвольной каскадом она всегда рисковала. Тройной флип – двойной аксель. «No, it wasn't you», срывался на крик мужской голос. И тут же затухал, тянул фальцетом – «Falling away...» Степ-аут. «No, I could not forget you...» И на молчание перед дрожащим «Falling down» – трепетным, едва ли не трескающимся – она оставляла последний прыжок. Тройной лутц. Илья помнил, как раскручивал прыжки в бабочки. Помнил свою тотальную растерянность и непонимание, выбившее из-под ног лёд. Он никогда не забудет. Не сможет попросту. Упала. На бедро – жёстко. Но тут же резво поднялась. Ещё два вращения, спираль и дорожка шагов. Сдаваться некогда. Устраивать передышку – тоже. Голос плавно перетакал с дрожащего фальцета в раскатистую твёрдость, набирая ритм и эмоциональность. Либела с плечами вертикально. Он с облегчением определил, что скорости хватало. Но имело ли теперь это значение? Он поставил на себе крест сразу после провального четверного лутца. Дорожка шагов, что логично, продолжала историю хореографии. Движения под стать мелодии становились ещё более рваными, полными боли и искреннего разочарования. Она вкладывала в них то, что испытывала сейчас. И Илья следил с замиранием сердца – чувствовал то, что она передавала, что она на пределе. Находил в этом себя. Так точно, что становилось плохо. Скорости было предостаточно и в спирали. Высокий арабеск. Красивый. Завораживающий. И последнее вращение. Голос тянул на выдохе тонкое «Falling down». С замаха входила в либелу. «Now the world is upside down». Смена ноги в волчок. «I'm heading straight for the clouds». Финальная поза – глаза в небо, рука, поднятая туда же, медленно опускается. Она вышла из образа раньше, чем обычно. Она спокойна. Почти невозмутима. Поклоны в четыре стороны. Покинула лёд, не оглядываясь. Илья смотрел в экран медиакуба, подвешенного под потолком. Её тренер что-то говорила, она кивала, пряча глаза подальше от объективов камер. Он вдруг почувствовал своё бессилие каждой клеточкой тела. Ему хотелось бы быть не здесь. Там. Ближе. Потерянность в Кисс энд край – скользящий взгляд, сжатые в замок руки – она прятала за полуулыбкой, с которой проникновенно внимала словам тренера. Кивки, бесконечные кивки. Потом традиционное помахивание в камеру – негромкие аплодисменты. Илья хлопал, не отрывая глаз от экрана. Он ловил каждый невербальный сигнал. И видел, как она пытается потушить в себе стыд, видел эту совершенно извиняющуюся улыбку. Она хотела казаться в порядке. У неё почти получалось. Илья бы понял, даже если бы не пережил подобное пару дней назад. Потом баллы. Ожидаемо, но от того не менее тягостно – мельчайшие. Последний результат. Она приняла, улыбнулась, поджав губы. Айви Маккензи не была выдающейся фигуристкой – по крайней мере, не на международнем уровне. И она говорила, что если будет расстраиваться после каждого старта, то у неё попросту не хватит нервных клеток. Малинин тогда сопротивлялся, твердил, что важно проживать любые эмоции. Она слушала, соглашалась, но продолжала отмахиваться от грусти. Айви считала её бессмысленной – слёзы не помогут чисто приземлить тройной аксель. Но Айви никогда не выдавала такого проката. Никогда не падала с трёх прыжков за программу, никогда не срывала шесть прыжковых элементов из семи. Приземлив тройной аксель. Как будто этот самый аксель забрал все силы и всю концентрацию. Он сидел как на иголках. Выступление кореянки прошло мимо внимания. Эмбер выступила превосходно. Илья был за неё рад, но внутри теснилось переживание. Заливка льда началась очень вовремя. — Эмбер, крутой прокат! — воскликнул он, когда вошёл в зону раздевалок. Она обернулась на голос и счастливо улыбнулась. — Спасибо! — отозвалась она, хаотично размахивая руками, и также хаотично заключила его в крепкое дружеское объятие. Илья похлопал по спине, не скрывая радости. Эмбер отстранилась и взялась за его плечи. — Если бы не этот блядский риттбергер... — досадливо протянула, выглядя при этом всё-таки довольной. — Закон подлости, — пожал плечами. Она глубокомысленно кивнула и отпустила. — Слушай, ты не видела Айви? — Айви..? — вполголоса задумалась она. — Маккензи? С которой ты переписываешься постоянно? — Её самую. — Когда шла на прокат, она оставалась в раздевалке. Выглядела странно. А что случилось? Плохо откатала? — с сопереживанием спросила Эмбер, и Илья знал, что несмотря на личный успех, это сопереживание было искренним. — Ну, да, обычно катается получше, — уклончиво объяснил он, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. — Я посмотрю, — и пошла до нужной двери, заглянула, повернулась к нему. — Сидит. Мне переодеваться не надо, так что можешь зайти. Раз никто из фигуристок ещё не подошёл, то эта раздевалка вроде как теперь ненужная. Но давай аккуратно, ладно? — Конечно, — благодарно улыбнулся Илья, Эмбер махнула на прощание и двинулась в сторону льда, чтобы по окончании заливки занять место лидера. — Я рад за тебя! — крикнул Малинин. Гленн на ходу обернулась и весело крикнула в ответ: — Спасибо! Илья тихо приоткрыл дверь и зашёл внутрь. Спина, обёрнутая в олимпийку британской сборной, одиноко горбилась на лавочке. Он почувствовал, как сжалось внутри. Сердце, желудок, лёгкие? Неважно. Что-то внутри болезненно схлопнулось и двинуло его к ней. Быстрее бы оказаться ближе. Айви Маккензи из тех, кто никогда не унывает. Айви сидела, уставившись в пол, бесцельно перебирая пальцы. Она словно была соткана из напряжения, сжимающего лёгкие в тиски. Не оторвалась от созерцания линолеума, даже когда он остановился совсем рядом, напротив. Он не видел выражение её лица. И ему так необходимо. — Айв? — тихо, чтобы не напрячь, произнёс Илья. Она тут же подняла голову. — О, Илья, — только и сказала она. Взгляд серых глаз скользнул мимо. — Как ты? Она вернула взгляд, губы исказила неловкая улыбка. Айви небрежно повела плечом. — Ну, это было ожидаемо, — и нижняя губа предательски дрогнула. Она спрятала лицо в ладонях, уперевшись локтями в колени. — Я... Не знаю, как это объяснить, — пробубнила в кожу, имея в виду прокат и свои эмоции одновременно. Илья не знал, куда деть руки, хотелось загрести в них Айви, чтобы она не выглядела такой. Такой до ужаса расстерянной. Почти убитой. Если бы она попросила оставить в одиночестве, он бы не смог. — Я понимаю, — глухо отозвался он, сжимая кулаки. Он правда понимал. Понимал слишком хорошо, слишком глубоко. В горле сплёлся противный клубок. — Мне так стыдно, — сипло призналась она и вновь подняла голову. В серых глазах стояла влага – впервые за то время, что они знакомы, он видел её нежизнерадостной. Впервые она не улыбалась. Слёзы наполнили её серые глаза такой глубиной, такой «объёмностью», что ему пришлось приложить усилие, чтобы оторваться. — Я понимаю. Нижняя губа вновь дрогнула. Илья видел, как она пыталась держаться. Но судорожный вздох всё-таки перетёк в сдавленный всхлип. Влага всё-таки скатилась по щекам. Плечи всё-таки затряслись. Она уткнулась лбом в его живот – по инерции, почти случайно. Он всё по той же инерции положил руку на тёмно-рыжие волосы, стянутые на затылке в тугую гульку. Айви продолжала тихо всхлипывать, Илья продолжал медленно поглаживать по голове. А потом, когда поза стала казаться недостаточно поддерживающей, он сел на корточки и положил ладони на её коленки – аккуратно, чтобы не принести дискомфорта. Она упорно вытирала лицо, грудная клетка крупно сокращалась, когда из неё вырвалось очередное надсадное всхлипывание. Она плакала надрывно, но бесшумно, едва ли не задыхаясь в эмоциях, будто в первый и последний раз. Щёки покраснели, глаза – тоже. Тушь размазалась. Илье было больно. Он не хотел, чтобы она плакала, но понимал, что это лучше, нежели закрыться в себе, как сделал он. Его ладони осторожно поймали её и вновь легли на коленки. — Айви, — позвал. — Айви. Она наконец посмотрела прямо на него. Во взгляде плескалась щемящая тоска. Мягко сжал её ладони. — Я понимаю, каково тебе. И знаю, говорить, что всё хорошо, бессмысленно. Кажется, будто случился конец света, да? — Илья успокаивающе улыбнулся, получив неуверенный кивок. Разговор может хорошо отвлечь. — Но завтра наступит, и станет легче. Правда. Айви вопросительно приподняла брови. — Клянусь, — пообещал Илья. — Не намного, но легче. Главное – не сдаваться. Без препятствий не будет развития. — Круто сказано, — всхлипнула она. — Да ведь? Сам придумал, — лукаво усмехнулся. — Правда, Айв, ошибки нормальны. — Ну не шесть же из семи, — воспротивилась она, и слёзы потекли с новой силой. — Ещё и вращение последнее... Только третьего... Уровня... Илья растерялся. А был так близок к успеху. — Ты чисто приземлила ультра-си. В первый раз на соревнованиях, да? Она согласно мотнула головой. — И дорожка была просто пронзительной. Ты так чётко передала эмоцию. Если бы не нервы, то ты, безусловно, приземлила бы все прыжки, — мягко говорил он, замечая, как дрожащие вздохи стали замедляться. — Они уже в прошлом. Этот прокат не изменить, но можно повлиять на будущие. Тебе всего девятнадцать, вся жизнь впереди. Айви твёрдо кивнула, высвободила руку, чтобы вытереть слёзы. Дыхание стало выравниваться. — Прости за это, — указательным пальцем обвела лицо. — Я рад, что вижу это, — улыбнулся Илья и положил ладони на её щёки, чуть сжав. — Я уж было подумал, что ты никогда не плачешь. А это плохо для организма. Чем хочешь заняться? Ответ смешался с остаточными всхлипами и исказился из-за мягкого давления на щёки, когда она безапелляционно произнесла: — Хочу съесть Сникерс. Его брови взлетели, уголки губ поползли в вверх. Илья вспомнил, почему их случайная встреча на Чемпионате Мира перетекла в крепкую дружбу, которую не убило даже расстояние, – потому что это была она. Потому что после провального проката она хочет съесть Сникерс, а не спрятаться, как этого желал он. Они были похожи в своей эмоциональности и открытости, но в ней эти качества были выкручены на максимум. И это притягивало. Никакой фальши, никаких дежурных улыбок – только искренность. Красные щёки и растёкшаяся тушь. Он убрал руки и вытянул их на лавочке по обе стороны от неё. — Купим Сникерс и пойдём на трибуны? — предложил он, но тут же подумал, что ей, возможно, в данный момент не очень хочется видеть лёд. — Или хочешь вернуться в олимпийскую деревню? — Я бы посмотрела оставшиеся прокаты, — Айви, кажется, окончательно успокоилась. Положила ладонь на его голову и безжалостно потрепала волосы. Жест благодарности. — Не боишься, что подснимут, если будем сидеть рядом? — А мне не всё равно? — кичливо спросил он, не спеша уворачиваться от воздействия на волосы. Они и так в вечном беспорядке. — Тогда дай мне немного пространства, если не хочешь, чтобы в медиакубе я сверкала этим недоразумением, — указала на глаза. — О, я бы с радостью посмотрел на это, но боюсь, что тебя спутают с пандой. Можешь ненароком навлечь на некоторую часть зрителей настольгические чувства, а эта некоторая часть, насколько я понимаю, скучает по двадцать второму году до истерики. Устранять её последствия довольно затруднительно, — скороговоркой пошутил Илья и, увидев честную, ненатянутую улыбку, наконец облегчённо выдохнул. Поднялся и сел рядом, дав ей столько пространства, сколько был способен предоставить. — Я бы с радостью посмотрела, как тебя снесёт цунами из настольгических слёз, но боюсь, что меня тоже заденет, — боднула его в плечо своим. Ещё один жест благодарности. У неё был оптимальный «фигурный» рост, едва ли дотягивала до ста пятидесяти пяти, так что ему пришлось немного склонить голову вниз, чтобы заглянуть в её лицо – до сих пор расстроенное, но уже не такое оглушительно безнадёжное. Они оба из тех, кто перешагнёт и пойдёт дальше. Вперёд – с улыбкой на губах и высоко поднятой головой. *** Середина января 2027 года. Сезон 2026-2027 года. После Чемпионата Европы.       «Айви Маккензи – двадцатилетняя спортсменка, выступающая за Великобританию – никогда не была выдающейся фигуристкой, на её катание было приятно смотреть, прыгала тройные. На Олимпиаде 2026 года чисто приземлила свой первый ультра-си – тройной аксель. Однако заняла только двадцать четвёртое место, не совладав с нервами.       Тройного акселя не хватило, чтобы стать сенсацией, но сорванной программы хватило, чтобы стать национальным разочарованием. Оно, впрочем, не смогло сломить её дух – Маккензи призналась, что после Игр временно изолировала себя от социальных сетей, тем самым сохранив боевой настрой. Это действительно помогло. На Чемпионате Европы выдала максимум – приземлив и тройной аксель, и остальные заявленные прыжки. Она разительно отличалась от себя «олимпийской» и чистым прокатом обеспечила себе околопризовое место, став пятой, сразу после Анастасии Губановой, Нины Петрыкиной, Луны Хендрикс и Нины Пиндзарроне. В прошлом сезоне она заняла только десятое место, так что не преуменьшением будет сказать, что работа была проделана колоссальная.       Великобритания встрепенулась, сделала вид, что массовых обвинений никогда не было, и со всей самоотдачей поддержала фигуристку.» Начало апреля 2029 года. Сезон 2028-2029 года. По окончании Чемпионата Мира.       «Официально: ISU принял решение о допуске российских фигуристов на международную арену.       В связи с завершением определённого обстоятельства и по прошествии с этого момента достаточного количества времени ISU счёл возвращение российских спортсменов возможным и отметил, что оно может состояться уже в следующем сезоне. Их участие на Зимних Олимпийских играх 2030 года не исключено.» Конец февраля 2030 года. Зимние Олимпийские игры. Интернет трещал однообразным:       «Илья Малинин забрал принадлежащую ему по праву золотую медаль! Его программы были исключительны, прыжки – неповторимы в той же степени, что и их количество. Его лидирование было неоспоримым...» И дальше по списку, и ярче по эпитетам. В хвалебных статьях терялось, но не утопало не менее значимое:       «Сборная Великобритании впервые за долгое время смогла составить серьёзную конкуренцию не только в танцах на льду, но и в женском одиночном. Айви Маккензи, весьма значительно выстрелившая в этот олимпийский цикл, неожиданно заняла шестое место – сразу после пьедестала россиянок и двух японок.       В Великобритании без устали трещат, сравнивая с прошлой Олимпиадой, о том, что она стала совершенно другим человеком. Моё же непредвзятое мнение – упорный труд. Только благодаря ему можно запрыгать четверной тулуп, будучи уже, говоря откровенно, не такой воздушной, как в юности. Это восхищает.       Первый свой «соревновательный» квад она приземлила на этапе Гран-при в сезоне 2028-2029. Это был октябрь 2028 года, за полгода до новости о допуске россиянок. Это может говорить о её тяге к самосовершенствованию – на Чемпионате Европы сезоном ранее она взяла бронзовую медаль, проиграв Нине Петрыкиной, взявшей золото, и уступив Анастасии Губановой всего полтора балла. Первая международная медаль в двадцать один год. Никогда не стоит сдаваться, да?       Айви призналась, что пока не намерена прекращать карьеру, хоть прекрасно и понимает, что её пиком был прошлый сезон, в котором за счёт квад тулупа она набирала стабильно больше баллов, чем конкурентки. На недавнем интервью британскому телевидению она пошутила, что сейчас в разработке находится четверной сальхов. Остаётся только пожелать удачи.       Итак, Айви Маккензи – скромная, но такая удивительная в достижениях фигуристка. Будем с интересом следить за ней и ждать новых успехов!»