Светящийся червь

— Знаешь ли ты, что больше половины костей твоего тела находятся у тебя в руках и ногах? — Длинные пальцы в перчатках обхватывают чужой кулак, сжимают его, пока не раздается протяжный стон, вздуваются желваки, утопают в ладони ногти. — Я всегда вспоминаю об этом, когда кто-нибудь мне говорит: «Я переломаю тебе все кости». Рука разжимается — тень приходит в движение. Инструменты обычно ему не нужны, но сегодня время на его стороне — этот факт разливается удовольствием по спине, словно по коже скользит язык любовника. В этой комнате полной запаха пота и страха, он подвижен, он как рыба в воде. Он хватает небольшой молоток, не предназначенный для гвоздей, но тем не менее — точный.  — И сначала я думаю: ну это же бред, слишком много возни. — Он втискивает рукоять молотка в сжатый кулак, вынуждая пальцы разогнуться, и с силой, оставляющей синяки, перехватывает указательный и средний. Их взгляды встречаются. — Но потом понимаю, что могу переломать половину костей твоего тела… Хруст. Крик. — … и даже не вспотею. Еще один всхлип.  Воздух наполняет запах мочи — кисловатый, словно помои. Соуп морщит нос, отвлекается на движение за спиной, краем глаза замечает, что к ним идет Газ. Он встает рядом, они коротко кивают друг другу и наблюдают через окно, как Гоуст выполняет свою работу, Газ содрогается и говорит: — Я рад, что он на нашей стороне. Соуп ему не отвечает. Стекло между ними и Гоустом не такое уж толстое — скорее кусок тонкого пластика. Они в ветхом здании, готовом в любой момент сложиться грудой обломков над их головами. По плану они должны были проторчать здесь еще как минимум неделю, но нужный им человек объявился раньше — пришлось действовать.  Тем хуже для него. Всю следующую неделю его явно никто не ждет, так что у Гоуста есть все время на свете для того, чтобы выдернуть из его головы секреты, убедить поделиться паролями, снять с языка разведданные, которыми он обладает. Соуп уверен, что он насладится каждой минутой этого зрелища. — Ты, оказывается, слабоват на желудок, Газ, — отвечает Соуп хрипло, почти благоговейно. Они находится в комнате пыток, которую Гоуст превратил в храм. Он в экстазе от того, что Гоуст занимает каждый сантиметр пространства размерами тела, своей мрачной аурой. Он разливается дымом на языке Соупа, он — жжение под веками. Крики и стоны боли — его псалмы, запахи пота, крови, мочи — его ладан. Он — божественен, и Соуп не может отвести от него взгляд. Хорошо, что Гоуст слишком сосредоточен на текущем допросе, потому что Соупу хватило бы одного его взгляда через плечо, и в секунду, когда их глаза встретились бы, у Соупа не осталось бы выбора, кроме как пасть на колени. — Я справлюсь, ты не обязан смотреть, — продолжает Соуп, наблюдая как Гоуст с особой жестокостью опускает кулак на лицо жертвы. Макрели? Макаров? Да какая разница, Соуп сейчас ни за что не вспомнит. Голова жертвы откидывается в сторону под зловещий хруст ломающихся костей. Соуп стоит в стойке «вольно», сжав оружие и покусывая изнутри губу.  Реакция Газа совсем не такая, как у Соупа. Он смотрит на эту кровавую бойню — святыню религии Соупа — и ему дурно. Он хочет отвернуться, забыть. Он не может постичь священность кровопролития: когда Гоуст раскрашивает недостойное его полотно острыми, словно бритва лезвиями, выводит узоры костяшками, разбитыми в кровь. Отдает дань богам тайн и смерти. Газ не может понять как судорога в пальцах от чудовищного удара, отдается в душе смесью восхищения и вины. Как сбивается дыхание, когда палач подушечками пальцев скользит по белым осколкам костей и орудиям пыток, словно это любовная ласка. Соуп столько раз наслаждался всем этим, когда стоял на коленях перед Гоустом.  Боже, Соуп никогда не устанет на это смотреть. — Бывай, — слабым голосом произносит Газ, хлопает Соупа по плечу и выходит из здания. Соуп с трудом выдавливает из себя одобрительное мычание, не сводя глаз с Гоуста. Хорошо, что они не на вражеской территории, потому что напади на них кто — Соуп не годится сейчас в часовые, его боевые навыки утекают как песок сквозь пальцы. Газ должен был сменить Соупа, ведь все знают, что допрос с участием Гоуста будет продолжаться до тех пор, пока жертва в сознании. Но, будь он проклят, Соуп не позволит посторонним смотреть на Гоуста в таком состоянии.  Если бы он мог, он бы умер прямо здесь, замуровал бы себя в мрамор, чтобы наблюдать за Гоустом вечно. «Мак», как наконец решает называть его Соуп, отворачивается и сплевывает на пол слюну вперемешку с кровью, прежде чем снова сесть прямо. Гоуст не мешает. Он стоит спиной к свету, как влитой — неподвижно. Позволяет ему распрямиться. Позволяет ему перевести дыхание и поднять глаза, чтобы упереться в скрывающийся во тьме взгляд. Гоуст, наверное, мокрый от пота. Комната для допросов тесная, без кондиционера, а Гоуст до сих пор в полном экипе. Соуп знает, что Гоуста это мало волнует, что он, в отличие от Соупа, бесконечно терпим к жаре и прилипшей к коже одежде. Наблюдая за тем, как Гоуст подходит к Маку, рывком запрокидывает ему голову, требуя выдать секреты, Соуп мечтает о том, как он снимет одежду с широкой спины Гоуста, как услышит тихий вздох облегчения. Представляет вкус пота на своем языке.  Его рот увлажняется и пересыхает, когда Гоуст говорит: — Прямо сейчас мои люди выслеживают и отстреливают твоих дружков, — его голос рокочет в груди. Ресницы Соупа трепещут, он не уверен, но, возможно, от звука. — Облегчи им задачу, расскажи, где находятся ваши убежища, и я гарантирую, ты получишь тюремную камеру с дыркой, в которую можно отлить. Лицо Мака, и без того перекроенное фиолетово-красной мозаикой синяков и сочащейся крови, искажается от унижения и презрения. Он оскаливается и дерзит в ответ Гоусту, впечатляющий подвиг для того, у кого сломан нос: — Иди нахуй, черепушка. Со своих позиций Соуп не видит лица Гоуста, даже если бы мог — оно скрыто под маской, но он знает, чувствует, что Гоуст улыбается. Он коротким тычком откидывает голову Мака, заставляя его зашипеть, а потом отходит в сторону, отворачивается от пленника и наконец-то смотрит в окно. Что-то в выражении лица Соупа заставляет его на миг замереть, когда их взгляды пересекаются. Молча, в пару Гоуст шагов доходит до створки двери разделяющей их, отодвигает ее в сторону и вливается в комнтау как бесшумная, молчаливая тень. Соуп прикладывает усилия, чтобы не наброситься на него прямо тут, но окно в их хибаре прозрачное в обе стороны, и к тому же надо следить за заложником. Но, господи боже, Гоуст выглядит потрясающе.  Энергия и жажда насилия, которой редко позволено проявляться вне боя, исходят сейчас от него как летом тепло от асфальта. И уже давно Соуп — единственный, кто может оценить это по-настоящему. Возможно, думает он, единственный, про кого Прайс знает наверняка: этот выдержит. Соуп вдыхает запах пороха и подсыхающей крови, и Гоуста, в предвкушении его рот увлажняется, он не срывается только в силу огромного опыта. — Тебе что-нибудь нужно, чтобы продолжить? — он кивает на Мака через окно. Допросы иногда идут вечность, особенно если попался крепкий орешек. Гоусту может понадобиться вода, еда или смена одежды, позволяющая, впрочем, сохранить создаваемый образ. Его — Соупа — задача предоставить своему лейтенанту все необходимое и стоять на страже, конечно.  Гоуст молчит — тяжесть его взгляда давит так, будто может поставить на колени против его, Соупа, воли. Он держится стойко, не позволяя себе дрогнуть: подвести своего лейтенанта — почти то же самое, что подвести Саймона — недопустимо. Не дозволено выбрать себе одного, унизившись перед другим.  Гоуст слегка склоняет голову: — Нравится смотреть, сержант? — хрипло спрашивает он. Соуп замирает, запрокинув голову, будто его держат за горло невидимой хваткой. Он чувствует на себе взгляд Мака — если тот не дурак, то внимательно сейчас наблюдает за ними. За тем, как он держится с  Гоустом. Ищет слабое место, узкую трещину в которую можно вклиниться. В любой группе первым ломается не лидер, а его правая рука. Если бы он только знал.  ​​— Так точно, сэр, — хрипло отвечает Соуп.  Он не в силах удержать взгляд: тот скользит по Гоусту, жгучий, почти осязаемый, словно прикосновение. С самой первой их встречи Соупа захлестывало болезненное желание — быть ближе. Знать, что ему нравится, что раздражает, плавиться в жаре приказов своего лейтенанта, пока от него не останется лишь концентрат, которым Гоуст может приправить свои желания и еду.  «Что угодно, — думает Соуп, — лишь бы Гоуст был сыт, а его клыки — остры». Взгляд Гоуста на миг опускается на пол между ними и у Соупа предательски подкашиваются колени от желания рухнуть на них. Он едва сдерживается, сжимая оружие так, что белеют костяшки. Затем взгляд Гоуста перемещается на Мака — тот все еще связан. Он сидит в кресле и тяжело дышит, смотрит на них исподлобья сквозь пластиковое стекло. Их слаженность давно ни для кого не секрет: им понадобилось совсем чуть-чуть времени, чтобы дойти до той точки, когда даже по связи, даже глядя в перекрестье прицела, Гоусту достаточно рявкнуть приказ, и Соуп в деталях поймет, как именно его нужно выполнить. Когда Гоуст пьет чай, Соупу обжигает язык и горло, когда Гоуст наносит удар, у Соупа болят костяшки, он ощущает отдачу в своем плече. Поэтому он знает, о чем сейчас думает Гоуст. О том же, о чем думает сам Соуп: в какой-то момент им, возможно, придется устроить шоу.  Соуп улыбается краешком рта — тем, который Мак не видит, — и коротко кивает. Гоуст ловит его взгляд, затем разворачивается и хищной походкой возвращается в комнату. Приказ прозвучал так же ясно, как будто был отдан вслух: Ждать. Терпеть. Желание, жажда получить одобрение сводят желудок, врезаются кулаком в центр солнечного сплетения, словно удар под дых. Он втягивает воздух и смотрит распахнутыми, преданными глазами, с почти религиозным благоговением, как Гоуст перехватывает сломанные пальцы Мака и выворачивает их резким, беспощадным рывком. Мак орет, запрокинув голову, захлебываясь дыханием, дергается, тщетно пинает воздух связанными ногами, а Соуп прикусывает губу, чтобы не отозваться на этот крик собственным жадным стоном. Не останавливаясь, Гоуст хладнокровно, одну за другой, разделяет и ломает хрупкие косточки пальцев правой руки Мака. А когда пальцы заканчиваются, и он добирается до пястных костей — в ход идет молоток. Каждый удар — выверенный, смертельно точный. Рука наливается красным, затем фиолетовым, затем чернеет от синяков. Кровь проступает и вздувает кожу вокруг каждого перелома, пока правая кисть полностью не обездвижена. И каждый раз — один и тот же вопрос:  — Где ваши убежища? Каждый раз — одно и то же в ответ: — Да пошел ты… пошел ты… пошел ты… — все тише, слабее. Все более жалко. Соуп жадно впитывает звуки, которые издает Мак. Смакует их. Дает липкой сладости таять на языке вместе с запахом пота, крови и ледяного, человеческого страха.  — Знаешь, — начинает Гоуст, закончив с правой рукой Мака. Он переплетает их пальцы и резко дергает, выворачивает, выламывает запястье. Мак воет от боли. — В море живут мелкие люминесцентные черви. У них очень красивые огоньки.  Он делает паузу, ожидая, что скажет жертва. В ответ получает лишь тихий скулеж и свист вдоха сквозь зубы.  Он переходит на левую руку Мака. — Странно все-таки, что им вообще зачем-то нужно светиться. — Указательный палец — хруст, перелом. Мак почти не обращает внимания, только жалобно, тонко скулит. Соуп такое видал, он знает, что в какой-то момент боли становится столько, что мозг уходит в режим выживания, отключается. Скоро Мака совсем захлестнет волной эндорфинов рожденных агонией. Соупу сводит все тело от желания оказаться в центре такого же внимания Гоуста, на короткий момент ему становится завидно.  — Для чего же им это? — продолжает Гоуст. — Они светятся только тогда, когда что-то или кто-то их беспокоит, и этим привлекают внимание хищников. Голодных рыб. — Очередь среднего пальца — он теперь выгнут и выдернут под неестественным, странным углом. Мак теперь никогда не сможет сжать левую руку в кулак. — Сейчас расскажу зачем…  Гоуст делает паузу, а потом резко дергает Мака за волосы, заставляя поднять взгляд. Зрачки у него — точки, сжатые адреналином, страхом и болью в булавочные головки. Он знает, Гоуст не промахивается, какими бы незначительными ни были цели. — Когда этих тварей заглатывают, — говорит Гоуст, — они светятся так ярко, что начинает светиться та рыбешка, что их съела. Словно мишень на спине. — Для наглядности он дергает жертву за густые черные волосы. Мак стонет, Соуп видит как вздуваются сухожилия на шее и челюсти, пока Гоуст трясет его, как тряпичную куклу. — Всегда найдется более крупная рыба, которая всех сожрет.  Гоуст отпускает волосы и с силой заламывает левое запястье Мака вверх и назад. Треск ломающихся костей и рвущихся сухожилий, резкий как выстрел, отдается эхом от стен. Соуп напрягается всем телом и едва не прикусывает язык от оглушительного желания, накрывающего его волной с головой. Его трясет, лихорадит, пробивает горячий пот. — Где убежища? — обнажая под маской зубы, рычит Гоуст. Мак, не выдержав, вырубается. Гоуст с отвращением фыркает и отходит от Мака. Тот не протянул и пары часов. Он не выдал нужную им информацию, но все равно заслужил лишь презрение, и это презрение к чужой слабости стекает Соупу в горло медовой сладостью. Он бы выдержал дольше. Он бы был заложником, которым Гоуст восхищался бы.  Где-то на задворках разума Соуп понимает: такие желания — ненормальны. В его голове что-то дало сбой, замкнуло и заискрило. Знакомство с Гоустом все перекроило в его сознании. Как ребенок, который льет расплавленный металл в муравейник, чтобы увидеть, как связаны все ходы, не задумываясь, сколько при этом убил — Гоуст запустил руки ему в череп и по новому соединил важные проводки. Гоуст зажег внутри Соупа свет — огонек внутри маленькой рыбки, чтобы следить за ним и сожрать, когда время придет. И Соуп будет любить его за это вечно. Гоуст сжимает лицо Мака железной хваткой, раздавив ему губы, трясет так, будто хочет вытрясти из него жизнь, проверяет, не притворяется ли тот, что потерял сознание. Но Мак не шевелится и даже не стонет от боли. Тогда Гоуст отпускает его и бросает молоток обратно в лоток с инструментами. Гулкий металлический лязг разносится по комнате. Соуп вздрагивает и резко вдыхает от нелепого страха, что кто-нибудь услышит, ворвется, увидит, что Гоуст натворил, и прикажет ему притормозить, остановиться. Им следует знать: Гоуст никогда не делает ничего вполсилы. Гоуст еще раз проверяет ремни, удерживающие Мака, и выходит из комнаты. В его обычной кошачьей плавности появляется новая нота — пружинистая, сжатая, как напряжение перед прыжком. От этого зрелища у Соупа пересыхает во рту и он делает шаг вслед за Гоустом, не успев осознать, что движется. Гоуст оборачивается — рука молнией выстреливает вперед и хватает Соупа за шею, удерживая его на месте. Они сейчас вне поля зрения, далеко от пластикового окна. Соуп не отшатывается, не глушит в себе желание вплавиться в крепкую хватку. Ладонь Гоуста на его горле ощущается органично, так же привычно, как бронежилет, тяжелые берцы или вес ствола на груди. — Останься, — шепчет ему Гоуст. Соуп замирает, с трудом сглатывая. Под хваткой Гоуста на шее вверх и вниз движется кадык. В уголках глаз Гоуста заметны морщинки, он притягивает Соупа ближе, так близко, что Соуп губами ловит дыхание Гоуста, проникающее через маску.  — Если он очнется — подари ему надежду.  С этой фразой он отпускает Соупа и исчезает, растворяется в сумраке за открытой дверью. Соуп медленно выдыхает, дрожа, разминает плечи, стряхивая напряжение. Потом возвращается в комнату для допросов, он задерживает взгляд на двери  и лишь затем переводит его на Мака. Здесь намного сильнее, почти невыносимо смердит ссаниной и потом, так, что трудно дышать. Соупу нечасто приходилось допрашивать заложников. Когда такое случалось, он никогда не был тем, кто сидит рядом. И уж точно — не тем, кто слушает и сочувствует. Он обычно играл весьма условного «доброго копа», угрожая привести Гоуста, если заложник не начнет говорить. Но сегодня Гоуст хочет от него именно этого — выслушать, посочувствовать. Ради него Соуп постарается. Мак сможет стоять, если дойдет до этого. Гоуст намеренно не тронул ноги, несмотря на угрозы переломать их. — Двадцать пять процентов, — бормочет Соуп себе под нос, с трудом сдерживая улыбку. Руки Мака почти полностью иссиня-черные, некоторые пальцы вывернуты под неестественными углами.  Если он выживет — а Соуп сильно сомневается, что Гоуст что-то такое планирует, хотя в жизни случается всякое — пройдут месяцы, прежде, чем уйдет боль. Недели, прежде чем Мак сможет шевелить пальцами. Это в лучшем случае. Вероятнее всего, Мак никогда ничего не сможет взять в руки. — Что-то вас насмешило, сержант? Соуп оборачивается на голос Гоуста. — Да так… Думаю, сколько ему придется ждать, прежде чем он снова сможет схватиться за собственный хер. Гоуст наклоняет голову и складывает на груди руки, что, по мнению Соупа, не совсем честно. — Ты всегда думаешь о членах, когда смотришь, как кому-то ломают пальцы? — Если это делаете вы, сэр, — еще как, — ухмыляется Соуп. — Полегче, Джонни, — беззлобно одергивает его Гоуст. В уголках его глаз снова расцветают морщинки. Он смотрит на Мака. — Прайс хочет, чтобы мы подождали, пока он очнется. Даже слушать не стал, когда я сказал, что знаю пару способов его разбудить. — Время у нас есть, лейтенант, — отвечает Соуп. — Рим не за день строился и рухнул тоже не за один. Гоуст сдавленно фыркает, раздраженный и взвинченный, будто зверь, загнанный в угол, и ловит взгляд Соупа. Его глаза снова скользят по нему сверху вниз, обжигая, как раскаленные угли. Он подходит ближе, и у Соупа перехватывает дыхание в груди. Он чуть поднимает подбородок, будто бы приглашает и чувствует себя странно опустошенным, когда Гоуст не хватает его за горло. — Хочу, чтобы ты дождался меня в моей комнате, — говорит Гоуст хрипло, — чтобы ты был готов, когда я приду. Сердцебиение Соупа из ровного срывается в бешеный темп. Он энергично кивает, вытягиваясь по стойке «смирно» сразу во всех смыслах.  — Есть, сэр, — рычит он, и все его тело дрожит в предвкушении. Гоуст улыбается.  — И сохрани боевой настрой, а? Мне нравится как ты звучишь, когда взвинчен. Мягко сказано. Соуп кивает и выходит из здания, когда Гоуст жестом отпускает его, радуясь, что вокруг почти никого нет. Во время допросов обычные люди стараются держаться от Гоуста подальше и не хочется, чтобы кто-то увидел, в каком он сейчас состоянии.  Он мчится к комнате лейтенанта, мысленно благодаря всех богов, включая Гоуста, за то, что удача сегодня на его стороне, и никто не встретился ему по пути. Он вбегает в каморку в их временном квартировании. Гоусту, как лейтенанту по званию, полагается отдельный крошечный блок с душевой. Он расположен достаточно близко к остальным комнатам, чтобы его можно было вызвать в любую секунду и, в то же время, достаточно в стороне, чтобы сохранить видимость личного пространства. В комнате Гоуста нет даже намека на домашний комфорт, но Соупу на это плевать. Есть кровать и есть душ — о большем он не мечтает, пока можно быть рядом с Гоустом. Первым делом он стаскивает берцы, засовывает в них носки и шнурки, и задвигает все под кровать. Следом идут оружие, часы, гарнитура — он складывает их рядом, ровной стопкой — туда же отправляются тактические штаны, куртка, футболка и нижнее белье. Бронежилет. Его он прислоняет к стене, чуть наискось.  Гоуст велел ему подготовиться, и поэтому он в маленькой душевой смывает с себя пот и пыль, которые коркой въелись в кожу за день. Короткая передышка кажется благословением. Он вытирается полотенцем и возвращается в комнату. Кондиционера и вентиляции здесь тоже нет, а день выдался ясным и солнечным, так что он не мерзнет. Пол бетонный, но он легко опускается на колени и устраивается ждать. Возбуждение, как тугая веревка, стягивает грудь, отдается болезненно в налившемся кровью члене. Он не прикасается к себе. Не прикоснется — пока не отдаст приказ Гоуст. Он ждет. Проходит десять минут, и начинает покалывать в икрах, под тяжестью веса немеют лодыжки. Еще десять — отголосок боли в коленях сменяется настойчивым, почти жалобным воем. Еще десять — и спина начинает ныть от того, что он слишком долго сидит неподвижно, держится слишком прямо. Мышцы гудят от напряжения, грозятся свиться в тугие узлы, если он немедленно не пошевелится. Но ему плевать. Проходит еще десять минут, и Соуп словно плывет: вся боль в теле сплетается в водоворот и ударяет в мозг тяжелым, дурным коктейлем. Его веки полуприкрыты, поневоле расслабляются плечи. Даже сцепив руки за спиной и уперевшись большими пальцами в основание позвоночника, чтобы сидеть вертикально, он не в силах удерживать в них напряжение. Он подавляет желание перенести вес с ноги на ногу или размять колени, знает, что это сейчас не поможет, только добавит боли, и мольбы тела о передышке станут еще настойчивее. Еще десять минут. Он сглатывает слюну и стискивает челюсти в попытке остаться в сознании, быть начеку. Отчаянно стараясь быть наготове. Еще пять минут, и его обволакивает вязкая, черная пелена. Его лихорадит, трясет, он хотел бы пошевелиться, но не будет, не будет. Он не проявит слабость, не нарушит простейший приказ — лучше вырубится ко всем чертям, и пусть Гоуст приведет его в чувство пинками. Тьма из углов комнаты наступает, дыхание замедляется так, что если бы он лежал — то сошел бы за труп. Он отчетливо чувствует, что нарушен его кровоток — все в коленях, плечах и висках разливается болью, но стояк по-прежнему каменный. Наконец он слышит шаги, их тяжесть и ритм знакомы, как собственный пульс. Он собирается, выпрямляется насколько это возможно, и только теперь осознает, что мокрый от пота насквозь и дышит с надрывом. Воздух врывается в легкие приливной волной — слишком много кислорода за раз — голова кружится. Гоуст входит в комнату, закрыв дверь за собой, тихо щелкнув замком. Соуп не может поднять тяжелую голову. Его взгляд скользит по покрытым пылью берцам Гоуста, во рту вновь собирается влага и жадное желание к ним прикоснуться. Грубоватые от мозолей пальцы нежно обхватывают подбородок, заставляя поднять голову, и Соуп невольно издает тихий стон — от того, что его наконец коснулись после долгого ожидания. В полумраке глаза Гоуста блестят, как у волка. Он все еще в маске, но уже снял перчатки, и жар его ладони жжет щеку Соупа сквозь щетину. — Смотри-ка, — шепчет Гоуст низким и хриплым от возбуждения голосом, — все это время ты вот так сидел и ждал меня. Очень мило. Он проводит большим пальцем по нижней губе Соупа, вынуждая приоткрыть рот. Слюна вытекает наружу, но Соупу и в голову не приходит ее вытереть. Он позволяет Гоусту размазать ее по подбородку и дать стечь на грудь. У Гоуста снова заметны морщинки в уголках глаз. — Хороший мальчик. Соуп жалобно всхлипывает, плавясь от похвалы. Для тебя, — хочется сказать ему. Всегда — для тебя. Может, Гоуст его услышит, а если нет — не обязательно произносить это вслух. Гоуст склоняет голову, вдавливает большой палец в рот Соупа и глухо рычит, чувствуя, как там влажно, как язык Соупа обвивается вокруг пальца, и как Соуп стонет, уловив привкус крови, пропитавшей перчатки Гоуста во время работы. — Так красиво, — выдыхает Гоуст, почти про себя. — Мне нравится, когда ты такой — тихий и с пустой головой. Хочется сделать с тобой страшные вещи, Джонни. Соуп снова скулит. «Я бы разрешил» — ответил бы он, если бы его рот не был занят и Гоуст не лишил его дара речи. — Ты так хорошо себя вел, — почти убаюкивающе продолжает Гоуст, убирая палец изо рта Соупа и слегка похлопывая его по покрасневшей щеке. — Хоть это и не самое сильное твое качество, думаю, ты заслуживаешь награду за проявленное терпение. Не его и никогда им не было. В Соупе столько неожиданных для него граней личности, о существовании которых он не догадывался, пока Гоуст не вскрыл ему черепушку, и, заглянув внутрь, подсветил все, что там долго скрывалось. Пока не затронул тревожные огоньки в глубине. Соуп проглотил их все до единого. — Какую дырку сегодня ебем, дорогуша? — спрашивает Гоуст, сжимая себя свободной рукой, чтобы Соуп увидел мощный стояк, проступающий сквозь туго натянутую ткань брюк. — Выбирай. Соуп и так позволил бы ему все, что он хочет, мысль о том, что он может выбрать, не приходила ему в голову. Но, увидев, как Гоуст возбужден, он теряет контроль над собой. Он бросается к ногам Гоуста, широко раскрывает рот и влажно облизывает кисть руки, спускается ниже, к очертаниям головки члена и сосет, будто между ними нет ткани брюк. Он скулит, цепляется за бедра Гоуста, слишком оглушенный желанием, чтобы вспомнить, как расстегивается молния и избавиться от слоев одежды. Ему нужно только одно — чтобы Гоуст был в нем. Смех Гоуста — жесткий, хриплый, режущий слух. — Облизываешь хер, как паршивая шавка, — говорит он ласково и похлопывает Соупа по щеке, пока тот не сдается и не прекращает сосать. Ткань брюк темная от слюны, наверняка будет пятно, но Соупу плевать. Его щиколотки и колени отчаянно протестуют, хрустят при резких движениях, вспыхивая хаотичными разрядами боли вдоль нервных волокон, бьют по центрам удовольствия, которые подчиняются Гоусту в любых обстоятельствах. Его член дергается сам по себе, когда Гоуст расстегивает штаны и вытаскивает свой хер через гульфик в нижнем белье, крепко хватает Соупа за ирокез и проталкивает себя сквозь кольцо дрожащих губ в его глотку. Тяжесть на языке и вкус заставляют Соупа жаждать большего. Он натягивается на член Гоуста, пока тот не упирается в горло, сглатывает и принимает еще глубже, пока не утыкается носом в ткань. Вместо воздуха тут пот и запах Гоуста, его пальцы скользят по напряженному горлу, с одобрением гладят выпуклость. Ослепленный желанием, Соуп содрогается так, что на миг ему кажется, что он потерял сознание. Он приходит в себя, когда Гоуст оттягивает назад его голову, жалобно стонет, когда Гоуст снова погружается в глотку, так глубоко, что всхлипы перестают быть слышны. Гоуст задает размеренный ритм, выбивает из него воздух глубокими, медленными толчками. Соуп обхватывает ладонями заднюю сторону его коленей, стараясь удержать равновесие, пока работает ртом. Проводит языком по влажной головке, когда удается, игнорируя боль в горле и невозможность дышать. Экстаз, как бензин, заливает мозг Соупа, он вспыхивает мгновенно, когда Гоуст шире расставляет ноги, обхватывает его голову руками и, зафиксировав, втрахивается в его рот, будто он всего лишь игрушка. Сквозь застилающие глаза слезы Соуп едва различает его: запрокинутая голова, вздымающаяся грудь. Он прекрасен как бог, которому Соуп поклоняется, которому он продолжит приносить жертвы, пока у него не останется ничего. Смазка Гоуста растекается по языку Соупа, забивает горло слюной — Гоуст на грани. Он резко отпускает голову, вынимает член, перехватывает его рукой и, крепко вцепившись в волосы, притягивает оглушенного Соупа ближе к себе. Он так задирает его голову, что Соуп, тяжело дыша, может смотреть только вверх. — Смотри на меня, милый. Вот так, — глухо рычит Гоуст и с непристойным звуком дрочит мокрый от слюны член быстрыми, жесткими рывками. Он направляет головку под подбородок Соупа и, вздрогнув, кончает. Густые, теплые струи спермы стекают по горлу, по ключицам и по груди. Соуп вздыхает, когда пара кажущихся прохладными капель падают на его член, горящий от нерастраченного желания. Он не дергается, просто продолжает смотреть вверх, как ему было велено.  — Черт. Гоуст подтягивает его ближе и снова погружается в его рот, скармливая ему последние несколько капель. Соуп жадно сглатывает, постанывая от благодарности за столь щедрый подарок, оглушенный добротой Гоуста. Он скользит ладонями по бедрам Гоуста, сжимает мышцы, ногти оставляют следы на вызывающе обнаженной полоске кожи, белеющей из-под его приспущенных брюк. Гоуст немного ждет, давая возможность Соупу вылизать его дочиста, потом вздыхает и, наконец отпустив волосы, отстраняется. Соуп прикладывает усилия, чтобы не пошатнуться и не упасть на четвереньки. Опускается на колени, в привычную позу. Сперма Гоуста клеймом высыхает на коже, он не хочет ее смывать, он надеется Гоуст не прикажет ему. Гоуст присаживается на корточки, поднимает его голову за подбородок, чтобы их взгляды встретились. Проверяет его состояние. Вместо ответа, Соуп ему улыбается. Ощущение легкости переходит в полет, он будто падает в какое-то теплое, уютное место, по цвету похожее на глаза Гоуста.  — Хороший мальчик, — шепчет Гоуст и притягивает Соупа к себе за загривок. Его губы, скрытые маской, скользят по мокрому от пота виску. Соуп слабо скулит — ему хочется, чтобы между ними не было ткани и прочих преград. Но сейчас он слишком измотан, чтобы спорить с Гоустом, все что он может — быть молодцом, угождать, делать все, что потребуется, чтобы его лейтенант был доволен.  — До рассвета допрос придется отложить, — говорит Гоуст, и смысл сказанного доходит до Соупа не сразу, будто сквозь вату. Он устало мычит, наклоняет голову и с тихим, довольным вздохом трется щекой о его челюсть. — Думаю, пора спать. Соуп просто кивает, и Гоуст смеется. — Господи, да ты в этот раз совсем выпал, а, Джонни? — поддразнивает он, и Соупу нечего возразить. Так и есть. Обычно Гоуст позволяет дойти до такого уровня только на базе или у себя дома, где времени у них сколько угодно. То, что Гоуст ведет себя так в полевых условиях — почти роскошь, и Соуп сделает все, чтобы ничего не испортить. Гоуст выпрямляется и разводит руки в стороны. — Подготовь меня ко сну. Соуп кивает и на четвереньках подползает к его ногам. Наклоняется и целует берцы, слизывает с них пыль, оставляя языком влажные полосы, тянет за шнурки. Сверху доносится довольное хмыканье. Развязав шнурки, он ждет, пока Гоуст снимает обувь, затем аккуратно складывает шнурки внутрь и отставляет ее в сторону. Возвращается к Гоусту и, приподнимая по очереди каждую ногу, стягивает с него носки. Затем он снова склоняется, обхватывает ладонью левую лодыжку Гоуста и целует выступающую косточку, мягко проводит языком по своду стопы и целует ее, прежде чем перейти к другой ноге и проделать с ней то же самое. Потом он сминает носки в комок и засовывает их в берцы Гоуста. Следом очередь куртки — она уже расстегнута и немного соскользнула с плеч. Не вставая с колен, Соуп тянется и снимает ее с Гоуста, по пути утыкаясь носом и ртом в его живот. Ему позволяют стянуть рукава с запястий. Он аккуратно складывает куртку в отдельную, новую стопку. Затем настает черед брюк — он снимает и их и складывает поверх куртки. Член Гоуста все еще обнажен, поэтому Соуп аккуратно заправляет его обратно в трусы и переключается на бронежилет. Это все, что он может сделать из положения сидя. Суставы заходятся протестующим криком, когда он встает и с глухим стоном разминает ступни и лодыжки. Колени хрустят, когда он выпрямляется, и он чувствует, как кровь устремляется вниз и покалывает обнаженную кожу пяток, касающихся бетонного пола. Он через голову стягивает рубашку с Гоуста и, не в силах сдержаться, прижимает ткань к лицу, чтобы вдохнуть, пропитаться запахом пота, прежде чем неохотно добавить ее в общую стопку.  Он не знает, куда подевались перчатки Гоуста, но их просто нет. Остались лишь маска и белье. Первую Соуп никогда не снимает без явного разрешения, а со вторым — он не уверен, что Гоуст хочет раздеться. Он замирает, впервые не понимая, что делать, и из его груди вырывается низкий, тревожный звук. Он не может выбрать, не умеет решать в одиночку. Что делаем дальше, ЭлТи? Гоуст обхватывает его подбородок, заставляя зафиксировать взгляд. Он улыбается, и это успокаивает нарастающую где-то под ребрами Соупа панику. Гоуст берет ладонь Соупа и кладет ее на край маски, и Соуп медленно, бережно тянет вверх и снимает ее, крепко зажав в руке. Он обязан быть осторожным, он не смеет ее уронить. Эта тряпка — больше, чем просто одежда — это часть самого Гоуста. Гоуст улыбается, черная краска размазалась по скулам и по носу, тенью раскинулась вокруг глаз, щеки алеют, а волосы потемнели и слиплись от пота. Он прекрасен, и Соуп жалеет, что у него не хватает слов, чтобы выразить это вслух.  Не хватает, поэтому он поступает иначе: он притягивает Гоуста за загривок ближе к себе и целует. Сначала в челюсть, потом спускается ниже по напряженной шее к обнаженной ключице. Потом обратно. Слизывает соленый пот с кожи Гоуста, как пес, не прекращает, когда на языке расцветает химический привкус его боевой раскраски. Он не прекращает, он принимает это как благословение, как еще одну грань личности Гоуста, от которой он никогда не откажется.  Гоуст его не останавливает, даже склоняет слегка голову, давая Соупу больше пространства, позволяя вылизывать себя, как котенка. На коже теперь больше слюны, чем пота или краски, но Гоуст все еще улыбается. Его пальцы снова в волосах Соупа. Он издает низкий стон удовольствия, который Соуп ловит языком, повернувшись так, чтобы их глаза встретились. Гоуст раскраснелся и Соуп чувствует, как его член снова наливается кровью в ответ на проявленную Соупом преданность. — Нетерпеливый, — дразнится Гоуст. Соуп вздрагивает и широко улыбается. Это факт, отрицать его Соуп не хочет. Он запрокидывает голову и рука Гоуста снова ложится на его горло, будто там ей самое подходящее место. Гоуст молча ведет его к кровати и, не церемонясь, грубо кидает на спину — поверх покрывал. Рассматривает его, раскладывает так, как ему удобно. Соуп все еще возбужден до боли, но это приятная боль. Такая же сладкая, как в разбитых коленях, ноющих икрах, саднящей щеке и першащем горле. Гоуст сделал это с ним, и все, что ему остается — наслаждаться.  Гоуст улыбается и забирается на него, усаживается верхом на его бедра. Соуп тихо стонет, когда тело и вес Гоуста трутся о его возбужденный член, на мгновение прижимая его к животу. Гоуст отстраняется и смотрит на него сверху вниз. Его зрачки расширены так, что от радужки почти ничего не осталось, и Соуп выгибается и всхлипывает, когда Гоуст обхватывает его член и начинает двигать рукой. Слишком медленно, опять слишком медленно, но Соуп весь день балансирует на бритвенно-острой грани, поэтому ему хватило бы пары прикосновений и похвалы, чтобы залить себя струями спермы с головы до ног. — Так что, заводишься, когда смотришь, как я выбиваю из кого-то дерьмо? — издевательски тянет Гоуст. Его кулак движется слишком лениво, слишком расслабленно, но от этих движений у Соупа внизу живота разливается жар, который выжжет его до тла, если Гоуст не остановится. Соуп кивает, беспомощно скользя ладонями по его обнаженным бедрам. Не в силах пошевелиться. Гоуст сидит как влитой, прижимает его к кровати всей своей массой.  — Что тебе понравилось больше всего, а, Джонни? Как он орал? Кровь? Расскажи мне в деталях. — В-вы… сэр, — шепчет Соуп, сжав челюсти так, что вздуваются желваки. — Ты. То, как ты это делаешь. Мне нравится смотреть, как это делаешь ты. Хватка Гоуста сжимается на его горле, и.. Да! Мать твою! Да! Да, именно так!  — Если бы я продолжил, ты бы спустил в штаны как сопливый подросток, просто от зрелища? Может быть. Возможно. Определенно. Соуп снова кивает, впивается ногтями в бедра Гоуста и глухо стонет сквозь стиснутые зубы. — Мне теперь к тебе даже прикасаться не надо, для того чтобы ты кончил, сержант? — шипит Гоуст, наконец-то, наконец-то крепче сжимая член Соупа и наращивая темп. Соуп до крови прикусывает губу изнутри, лишь бы не начать скулить в полный голос, корчится на кровати под неподвижным, тяжелым Гоустом. Гоуст сдавливает ему шею так, что дышать почти невозможно, но, боже, Соупу необходимо именно это. Он хочет так сильно, что темнеет в глазах. Гоуст внезапно отпускает его член и перехватывает обеими руками шею, наваливается всем весом, придавливая к кровати.  — Давай же, покажи, на что ты способен. Тебе ж так понравилось, ебаный псих. А Соуп, ну, он — хороший солдат. Он отлично умеет подчиняться приказам. Все начинается с капельки паники, которая превращается в водопад. Его сердце и желудок сжимаются от тошнотворного страха, что он не сможет, что Гоуст чуть раньше, чем нужно отпустил его член. Он не может дышать, он не может вдохнуть столько воздуха, сколько нужно, перед глазами плывет, зрение затемняется по краям, в ушах звенит. Гоуст наклоняется и целует его. Он впивается в его задыхающийся, измазанный кровью рот и Соуп срывается.  Он почти не ощущает его физически — только тяжесть на животе и обжигающую боль в легких. Его передергивает: все тело судорожно сжимается и дугой выгибается из-за силы оргазма, будто в огонь подлили еще бензина, когда Гоуст ослабляет хватку и дает ему вдохнуть. Он кричит в рот Гоуста, принимает его язык, зубы, слюну, дрожа от пережитого, смутно осознавая, что ногти так глубоко впились в кожу Гоуста, что наверняка оставят следы. Это тянется бесконечно. Соуп, кажется, снова на мгновение проваливается в темноту, но, придя в себя, понимает, что все еще не отпустило. Густые, теплые струи заливают его живот и грудь, смешиваясь с метками спермы на коже, которые оставил Гоуст. Из глубины горла вырывается низкий, срывающийся всхлип, он не в силах его сдержать. Гоуст наблюдает за ним, затем протягивает руку вниз и сжимает его член жесткой, безжалостной хваткой, и Соуп кричит, мечется, ищет выход. Гоуст выжимает из него все до последней капли, ощущения настолько сильные, что он, кажется, снова кончает, хотя он ни в чем не уверен, он больше не различает, что чувствует. Удовольствие, боль, удушье сливаются в вихрь, оглушительный до вспыхнувших за закрытыми веками звезд. Все в огне, и все — Гоуст. Ощущения наконец истончаются, как вода после прилива, которая отступает, насытившись. Соуп закашливается и всхлипывает, слезы текут по его лицу, а дыхание все никак не выровняется. Гоуст склоняется к нему, чтобы помочь вдохнуть. Он протягивает навстречу дрожащие руки, запускает пальцы Гоусту в волосы и втягивает его в поцелуй, он отчаянно не хочет, чтобы все заканчивалось так быстро. Он умрет, если не сможет прикоснуться к Гоусту прямо сейчас. Гоуст успокаивает его, проводит широкими, теплыми ладонями по бокам Соупа, по его плечам, по покрытой синяками шее. Осторожно, чтобы не вляпаться в подсыхающие лужицы спермы на груди и на животе. Он не хочет стирать оставленные им метки. Он целует Соупа, ласково скользя языком по небу, вдыхая жизнь в легкие, будто хочет его воскресить. Соуп всхлипывает, обмякает и цепляется за Гоуста изо всех сил. — Хороший мальчик… — он понимает, что Гоуст его хвалит, спустя, кажется, вечность. Он приходит в чувства робко и медленно, как полевка после суровой зимы. — Я чертовски горжусь тобой, Джонни. Ты так хорошо справился, мой мальчик. Я здесь, тсс.  Соуп вздрагивает. Наконец-то он может дышать, наконец-то он снова видит. Он фокусируется на теплом, довольном свете в глазах Гоуста, на его мягкой улыбке. Он пытается улыбнуться в ответ, но не понимает, насколько у него получается. Он сглатывает. Горло у него разъебано в хлам, скорее всего завтра — попытка заговорить окажется пыткой. Гоуст моргает, и лицо у него смягчается, когда он замечает, что Соуп немного пришел в себя. Он бережно касается покрасневшей щеки Соупа, убирает липкие от пота пряди волос с его лба. — Вот ты где, — тихо бормочет он, наклоняясь за еще одним поцелуем. — Ты со мной, Джонни? — Ага… — отвечает Соуп хрипло. Звучит как карканье. Его колотит отходняк: он замерз, весь мокрый от пота, даже тепло тела Гоуста не справляется, и он начинает впадать в коматоз. Гоуст засовывает ему в рот два пальца — соленые, перепачканные спермой, — и Соуп жадно их обсасывает, радуясь хоть чему-то, на чем можно сосредоточиться, кроме невыносимой слабости и дрожи, разливающихся по телу. Когда он чуть-чуть приходит в себя, Гоуст вынимает пальцы, целует его, потом слезает с него, вытаскивает одеяло, заворачивает в него Соупа и притягивает к своей голой груди. Соуп сворачивается у него под боком и разрозненные болевые точки, сходятся в одно глухое, теплое, довольное гудение по всему телу. Он утыкается носом в горло Гоуста, тихо поскуливает, пока в ответ не получает теплый смешок и поцелуй. — Отдохни, — мурлычет Гоуст, проводя большим пальцем по ноющей челюсти Соупа. — Ты еще понадобишься мне завтра, у меня кое-что запланировано. От этих слов Соуп настораживается, будто по команде. Гоуст это замечает и снова смеется, прижимаясь к нему лбом. — Позже, — обещает он все тем же тихим, низким, успокаивающим тоном, под который Соуп всегда так легко засыпает. Гоуст целует его в щеку, в закрытые веки, в лоб, потом крепче сжимает Соупа в объятьях, позволяя ему прижаться к груди. Скорее бы наступило завтра.

 ***

Когда раздается сигнал побудки, Соуп чувствует себя так, будто по нему проехался танк, но в приятном смысле. Колени ноют, он едва может говорить, не то что глотать, и ему кажется, что Гоуст приложил его крепче, чем ему изначально казалось: щеки болят адски, особенно когда он пытается улыбнуться. Но выражение, застывшее в глазах Гоуста, стоит того. Они одеваются. Гоуст идет в душ, натягивает чистую одежду, а у Соупа ничего нет, их сперма успела высохнуть у него на груди и начать шелушиться, застряв хлопьями в волосках, но Гоуст не приказывал ему помыться, и он не идет в душ. Они одеваются, затем Гоуст берет его за подбородок, приподнимая голову, чтобы лучше разглядеть кольцо синяков вокруг горла и алые метки на щеках. — Надо было еще и руки тебе разметить, — задумчиво произносит он, и Соуп на автомате протягивает ему собственный боевой нож, но Гоуст отпускает его и отмахивается. — Вот что мы сделаем: я его как следует разогрею для тебя, а потом уйду. Ты вступишься, пообещаешь ему спасение. Сегодня ночью. — В глазах Гоуста снова вспыхивают хищные искры, подчеркнутый маской волчий блеск, и он выглядит еще более диким и опасным. — Мне нужна игра в жалость уровня Шекспира, понял? — Понял, лейтенант, — хрипит Соуп. — Я не подведу. На это Гоуст улыбается и слегка треплет его по подбородку.  — Знаю, что не подведешь. Пошли. Они возвращаются к зданию, где содержится Мак, и сменяют Газа, который выглядит слегка бледным, Мак что-то невнятно бормочет себе под нос. Соуп хмурится.  — Это что, чешский? Гоуст тихо хмыкает.  — Он молится. Соуп косится на него. — Ты знаешь чешский? — Нет. — Гоуст смотрит на него, его взгляд — безразличный, мрачный, пугающий. — Но я знаю, как звучит молитва. Язык тут ни при чем. Желание вышибает из Соупа дыхание как таран. — Господи, лейтенант — бормочет он, незаметно поправляя штаны, пока они все еще вне поля зрения остальных. Гоуст ухмыляется, в углах его глаз опять появляются морщинки. Соуп смотрит на окно, потом снова на Гоуста. — Я так же звучу? — шепчет он. Ему нужно знать, о чем думает Гоуст. Думает  ли он о Соупе во время работы? О Соупе, который жестко и жадно, изо всех сил играет роль, которую ему отвел Гоуст. Чувствует ли он то же самое, что чувствует Соуп. Гоуст склоняет голову.  — Ты верующий человек, сержант? — Истово верующий, — легко отвечает Соуп, — в бога, которого выбрал. Гоуст моргает — медленно, одобрительно, по-кошачьи — и отодвигает створку в сторону, заходя в комнату к Маку. Соуп выдыхает, собирается с мыслями, и следует за ним так, чтобы Мак видел его реакцию, чтобы их спектакль сработал как надо. — О боже… — всхлипывает Мак по-английски, кривясь. А когда замечает Гоуста в комнате — лихорадочно трясет головой и начинает орать: — Нет! Отъебись! Я ничего тебе не скажу! Я ничего не знаю! — Вот и выясним, — бормочет Гоуст. В этот раз он игнорирует молоток и берет старые тонкогубцы, опускается на корточки перед Маком. Поддевает ими первый ноготь и встречается Маком взглядом. — Где ваши убежища? Мак извивается, скалит зубы, он всю ночь плакал, и его лицо опухло от слез, под глазами черные круги, сломанный нос свернут набок. Он снова мотает головой. — Я ничего не знаю, бля, я н-не… да пошел ты! Пошел ты! — он визжит, запрокидывая голову, когда Гоуст дергает и вырывает ноготь, небрежно швыряет его в угол. Соуп заставляет себя вздрогнуть, заставляет себя поморщиться от криков Мака, даже когда во рту пересыхает, а стук сердца набирает темп. По изуродованным, сломанным пальцам Мака стекает кровь. Гоуст вытирает пассатижи о его грязные, обоссанные штаны и подцепляет ими ноготь среднего пальца.  — Мое терпение на исходе, — почти весело говорит он. — Имена. Адреса. Или я начну отрывать пальцы целиком.  Он широко ухмыляется, хотя Мак, скорее всего, не видит этого из-за маски, но в голосе Гоуста сквозит открытая, хищная радость. Он не ждет ответа и легко выдирает второй ноготь, а потом отбрасывает его в сторону, так же равнодушно, как и первый.  — Я не знаю! Не знаю! — кричит Мак, и слезы струятся по его лицу. Он смотрит на Соупа, который корчит виноватую гримасу и отворачивается, будто не в силах смотреть. Гоуст замечает взгляд Мака и резко разворачивается к Соупу.  — Хочешь что-то сказать, сержант? — рявкает он тем самым пугающим тоном, которым орет на новобранцев, когда те его бесят. Внутри у Соупа все обрывается, хочется съежиться и, черт возьми, притвориться мертвым, хоть он и знает, что поведение Гоуста — часть шоу. — Н-нет, лейтенант. Клянусь, — говорит он, втайне гордясь тем, как заикается и едва выговаривает слова. Гоуст сверлит его взглядом, он полностью в образе, и та часть Соупа, что хочет «прикинуться мертвым», сейчас хочет рухнуть на колени и вымаливать у него слова одобрения, знаки того, что он не злится. Но сейчас этого делать нельзя. У них нет стоп-слов, нет красной кнопки, чтобы остановить игру. Гоуст подходит к нему, обхватывает ладонью его саднящую шею и задирает его лицо вверх, заставляя их встретиться взглядами.  — Мне не нужна, блядь, нянька, — шипит он. Голос у него по-прежнему угрожающий, но Соуп чувствует, как большой палец скользит по его пульсу на шее — едва заметно, почти ласково. Он видит просвет в мрачной буре взгляда: что-то нежное, ласковое. Что-то свое. Соуп собирается с силами. — И мне не нужен слабак без яиц, который дергается, будто он — мой ебучий заложник. Ты меня понял? Соуп кивает, судорожно сглатывая, и молится, чтобы Гоуст скрыл его из поля зрения Мака, чтобы тот не увидел, насколько он возбужден. Гоуст слегка встряхивает его, сжимает его шею так, как Соупу нравится — мягко, почти успокаивающе. — Ты. Меня. Понял. Сержант? — Так точно, сэр. Понял. Четко и ясно. — Хорошо, — рявкает Гоуст, резко отпуская его и возвращается к Маку. — Принеси воду и полотенце. Хватит с меня игр в добряка. — Нет, нет! Блядь, помогите! Кто-нибудь, на помощь! Соуп разворачивается на каблуках и почти бегом устремляется вон из комнаты, тяжело дыша, но не от страха. Он возбужден и охвачен огнем ощущений. Он бежит к полевой столовой, хватает большую бутылку воды, миску и полотенце, и в спешке чуть не врезается в Прайса на обратном пути. — Извините, сэр, — бормочет он, вытягиваясь по стойке «смирно». — Не заметил вас. Прайс окидывает его взглядом: от предметов в руках до синяков на шее, румянца на щеках и, несомненно, безумного блеска в глазах. Он хмурится, в нитку сжав губы так, что усы их скрывают полностью. Потом он бросает взгляд через плечо, на здание, где они держат Мака. — Слишком быстро набрал обороты, да? — спрашивает он. Соуп сглатывает, не в силах выдавить ни слова. Ему хочется ответить: «Да. <i>Разве это не прекрасно? Разве он не прекрасен?</i>» Но Соуп понимает, что Прайс не оценит подобный подход, так же как не смог оценить Газ. Прайс поворачивается к нему и, возможно, улавливает, что Соуп чего-то не договаривает. Он шумно выдыхает через нос и качает головой.  — Гоуст хочет, чтобы я забрал его в девять ноль ноль, — сообщает он, Соуп смотрит на часы. Остался час. — Говорит, это нужно для отвлекающего маневра. Полагаю, ты в курсе? — Так точно, сэр, — отвечает Соуп, радуясь, что разговор свернул в привычное русло. — Хочет, чтобы я сыграл хорошего парня, который сочувствует Маку. Надеется, что он выведет меня к их убежищам или расскажет, где их искать. Прайс кивает так, будто и до разговора все знал. Скорее всего, знал. Может, просто хотел убедиться, что у всех одна версия. — Тогда не буду мешать, — говорит он и уходит быстрым, уверенным шагом. Соуп на мгновение замирает, стараясь собраться мыслями, надевает маску сожаления и внутреннего протеста, прежде чем вернуться в комнату для допросов. Гоуст снова сверлит его взглядом, отбирает у него полотенце и миску, ставит их на стол, берет бутылку, откручивает крышку и смачивает ткань. — Долго же ты ходил, сержант. Не выдерживаешь? На правой руке Мака не осталось ни одного ногтя, на левой не хватает двух. Соуп сглатывает просьбу, он хочет, чтобы Гоуст смочил свои пальцы, и он вылизал бы их начисто. — Нет, сэр, — бормочет он, его потряхивает. — Простите, сэр. — Готов сапоги лизать, подхалим — бурчит Гоуст. Соуп вспыхивает от воспоминаний, до боли кусает внутреннюю сторону опухшей нижней губы. Полотенце мокрое. Гоуст ставит миску на пол за Маком, резко запрокидывает ему голову и расправляет полотенце, накрывая все лицо целиком. Соуп выдыхает — хоть на какое-то время ему не нужно следить за лицом. Он подходит ближе и с любопытством, широко раскрыв глаза, смотрит, как Гоуст натягивает ткань, и Мак начинает задыхаться. Гоуст кивает в сторону открытой бутылки, и Соуп протягивает ее ему. Гоуст медленно начинает лить. — Знаешь, мы, люди, в процессе эволюции научились распознавать кислоты, — говорит Гоуст. В его низком голосе звучит темное предвкушение. Мак сдавленно, приглушенно кричит под полотенцем. Соуп знает — по ощущениям это как будто ты тонешь, хотя телу ничего не угрожает. Порой психологические пытки действуют там, где физические бессильны. — Все очень просто. Когда углекислый газ встречается с водой, образуется угольная кислота. Он прекращает лить воду, на секунду приподнимает полотенце, давая воздуху попасть внутрь, а потом снова прижимает его лицу Мака, с усилием удерживая на месте, пока Мак бьется, всхлипывает и пытается вырваться. — Это значит, что наше тело замечает углекислый газ, — продолжает Гоуст, — но не может определить избыток или нехватку кислорода. Мак жалобно всхлипывает, когда Гоуст убирает полотенце. Соуп успевает надеть маску сочувствия, заставляет себя поморщиться и отвести взгляд. — Так что, в ситуациях, когда нам не хватает кислорода, мы не понимаем, что происходит, пока продолжаем выдыхать углекислый газ. Гоуст встречается с Соупом взглядом, брошенным поверх головы Мака и прижимает ладонь к его рту, заглушая жалкие всхлипы, одновременно запрокидывая ему голову так, что дышать, даже без полотенца, становится трудно. Соуп не может отвести глаз. — Если мы перестанем вдыхать кислород, то просто уснем и умрем, — тихо произносит Гоуст, вкрадчиво, почти ласково, тем самым тоном, от которого у Соупа каждый раз все внутри вспыхивает. Их взгляды прикованы друг к другу, и сердце Соупа мечется в груди. — Но если позволить уровню углекислого газа подняться, начнется паника. — Гоуст зажимает Маку нос второй рукой и усмехается, когда он начинает отчаянно сопротивляться.  — Мы боремся, — произносит он, и Мак выгибается всем телом, будто отвечая на вызов.   — Мы ломаемся. — Мак жалобно воет, его сопротивление ослабевает. — Пока, наконец, не умрем. — Гоуст одновременно убирает обе руки.  Мак резко бросается вперед, захлебываясь воздухом, кашляя. Его рвет на ноги. Соуп отступает, морщась от омерзения. Запах желчи, резкий и горький, заполняет комнату. — Говори, — рычит Гоуст, снова прижимая полотенце к открытому рту Мака и дергая его голову назад, — где ваши чертовы убежища. Мак кричит. Кричит до тех пор, пока полотенце не пропитывается кровью, алые пятна расцветают на сером фоне. Кричит, пока в легких не заканчивается воздух, пока тело не начинает судорожно дергаться, будто в предсмертных конвульсиях. Кричит, пока Гоуст наконец не отпускает его. Мак сгибается пополам, рыдая и дрожа от слабости. — Гоуст! Голос Прайса заставляет Соупа вздрогнуть от неожиданности. Он оборачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как капитан, чуть пригнувшись в дверном проеме входит в комнату. Он хмуро смотрит на них, затем на Мака, который из последних сил цепляется за остатки сознания, изо рта у него течет кровь и желчь, кровь сочится из изувеченных пальцев, а одежда испачкана мочой и желудочным соком. — Господи боже, — бормочет Прайс, и Соуп, хоть убей, не может понять то ли Прайс и правда шокирован, то ли тоже играет отведенную ему роль.  Соуп сдерживает улыбку, гордясь тем, что он способен переварить и найти что-то хорошее в том, от чего даже Прайса воротит. — На пару слов, — бросает Прайс, жестом зовя Гоуста на выход. Гоуст фыркает, отпускает Мака и швыряет грязное полотенце Соупу. — Когда вернусь, принесешь мне еще воды, — звучит как команда. Соуп кивает и провожает его взглядом. После их ухода в комнате остаются только он и Мак. Время второго акта. — Господи… — бормочет он, проводит рукой по волосам и качает головой. Он смотрит на Мака, взгляд у него мутный, затуманенный. Соуп берет бутылку с водой. Мак широко раскрывает глаза и отрицательно мотает головой, но Соуп его успокаивает, осторожно подносит горлышко к губам. — Все хорошо, я не сделаю тебе больно. Черт, то, что он с тобой вытворяет — просто зверство какое-то.  Мак делает три больших глотка воды. Соуп всматривается в его взгляд, пытаясь уловить малейшую искру надежды, и радуется, когда замечает ее. — Ты обязан вытащить меня отсюда! — скулит Мак, отчаянно дергаясь в своих путах. — Этот человек — монстр. Нелюдь. Ты должен спасти меня, пока он меня не убил! «Я знаю», — мысленно произносит Соуп, слова сладко перекатываются внутри его черепа. — «Ты понимаешь, как тебе повезло, что ты оказался в центре его внимания?» Он качает головой и бросает тревожный взгляд через плечо, будто Гоуст вот-вот вернется.  — Я не могу… Он мой командир. У меня приказ… Его собственные интонации кажутся ему жалкими. Отлично. — Пожалуйста! — снова пытается уговорить его Мак, пытается ухватиться за Соупа руками, у него, конечно, ничего не выходит. Соуп оборачивается к нему и впервые внимательно разглядывает: небесно-голубые глаза, лицо, которое, наверное, было бы красивым, если бы не синяки, покрасневшая кожа и дорожки от слез. — Пожалуйста, ты должен меня отпустить. Мои люди ждут меня не так далеко отсюда. Я защищу тебя. Я дам тебе денег. Все, что захочешь, если вытащишь меня. Соуп не удерживается и тихо, недоверчиво хмыкает. — Он нас выследит, — качает он головой, отступая назад. — Я не могу. — Ты должен, — хрипит Мак. — Я обещаю, клянусь. Тебе нужны деньги? Женщины? Наркотики? Оружие? Я могу достать тебе все, что угодно. Мы сможем — я все еще могу ходить. Мы быстро управимся. Пожалуйста. Соуп на секунду задумывается, прикидывает, не стоит ли надавить еще, но снаружи раздается голос Гоуста, и чем ближе, тем сильнее срывается в нарочито злой крик. Соупа содрогается от звука. Мак принимает это за страх: его глаза расширяются, он лихорадочно кивает, глядя на синяки на шее Соупа. — Он обращается с тобой как с дерьмом. Как с псом, которого можно пинать когда вздумается. Я дам тебе все, что захочешь: власть, людей, чертову страну, если понадобится. Только вытащи меня отсюда. Любопытное обещание, учитывая их разведданные. Соуп запоминает это на будущее и кивает. Он дает Маку еще глоток воды, прежде чем убрать бутылку. — Сегодня ночью, — обещает он. — Когда он уснет. Ночью тебя охраняет всего один человек, я легко с ним справлюсь. Я тебя вытащу. — Спасибо, — всхлипывает Мак, его плечи расслабляются от облегчения. — Спасибо. Слишком просто все получилось. Входит Гоуст, и Соуп шугается, как таракан при включенном свете. Гоуст вырывает бутылку у него из рук и указывает на выход. — Принеси еще, — приказывает он. Соуп опускает голову, поспешно ретируется. Найдя еще одну бутылку воды, он приносит ее в комнату.  — А теперь исчезни, сержант. Мне тут не нужны слабаки. Соуп прикусывает язык, подавляя желание огрызнуться. Все идет по плану. Прайс беседует с Газом снаружи. Они кивают, заметив появление Соупа. Глаза Газа округляются, когда он замечает синяки на его шее, но он воздерживается от комментариев. Все воздерживаются от комментариев, так лучше для всех. Гоуст и Соуп слишком хорошо сработались, чтобы их сейчас разлучать. — Выдвигаемся в двадцать три ровно, — говорит Соуп. — С микрофонами для прослушки и GPS. Постараюсь незаметно повесить на него маячок, на случай, если мы разойдемся. Гоуст будет готов. Если Мак не даст мне координаты, у меня хотя бы общее направление будет.  Он переводит взгляд на Газа. — Мне нужно, чтобы ты дал себя легко обезвредить на дежурстве. — Принял, — говорит Газ, снова сглатывая. «Странно, — думает Соуп, — Газ ничуть не хуже любого из них, так же опасен в бою. Но, возможно,  насколько Гоуст завораживает и заводит Соупа, для Газа он настолько же чистый, безжалостный ужас, вызывающий у него тошноту от страха, от осознания того, как далеко Гоуст может зайти. Волк, которого лучше держать на привязи, чем бежать рядом с ним». Прайс прочищает горло и кивает в знак согласия.  — Зайди в медпункт, возьми спрей для горла, сержант, — приказывает он. — У тебя такой голос, будто ты стекло жрал. Соуп не удерживается и ухмыляется. — Есть, сэр. Сейчас же займусь.

***

Двадцать ноль ноль. Гоуст заходит к нему в комнату и находит Соупа бодрствующим и подготовленным. Он бросается к Гоусту, прижимается к нему, трется, пока тот с не начинает смеятся. Гоуст стягивает маску, чтобы поцеловать его. Гоуст запускает руку в перчатке под одежду Соупа и сжимает его член, кровь, пропитавшая ткань перчаток, оставляет следы на их коже. Двадцать один ноль ноль. Соуп на коленях вылизывает ботинки Гоуста, пока он тянет его за волосы, дразнится, спрашивает, понравилось ли ему, когда Гоуст назвал его тряпкой и чуть не задушил на глазах у заложника. Соупу едва удается сдержаться, чтобы не кончить в этот момент. Двадцать два ноль ноль. Гоуст показывает Соупу ногти, вырванные у Мака — все десять, — они лежат у него в ладони, когда он дает Соупу пощечину, оставляя на коже тонкие кровоточащие царапины. Двадцать два тридцать. Гоуст уже трижды почти довел Соупа до оргазма, и когда тот в четвертый раз почти кончает, запрокидывает его голову назад и кусает его за горло, так сильно,  что идет кровь. Он приказывает ему не кончать, и Соуп впивается в свой язык так сильно, что почти раскусывает его пополам. Лишь бы не нарушить приказ. Двадцать два сорок пять. Гоуст целует его так, что Соупу не хватает воздуха, он теряет контроль над собой и спускает горячо и влажно в штаны. Его руки дрожат. Гоуст вкладывает ему в ладонь один из своих любимых ножей. — На всякий случай, Джонни. Нежный поцелуй в распухшие губы. — Я знаю, ты меня не подведешь. Двадцать два пятьдесят. Соуп пытается привести себя в порядок, хотя понимает, что выглядит мечущимся комком нервов. Он направляется к месту, где на посту стоит Газ, выманивает его из здания Мака, изображая борьбу с ним при помощи нарочитого ворчания и шума, который заложник, возможно, даже не слышит. Двадцать два пятьдесят пять. База притихла. Патруль, по приказу Прайса, стороной обходит здание, в котором держат Мака. Готовая к действию оперативная группа ждет подтверждения данных от Соупа на дальней стороне базы. Двадцать три ноль ноль. Соуп прокрадывается внутрь и ножом Гоуста перерезает веревки на руках и ногах Мака. — Дай мне пистолет, — говорит Мак. Соуп, не верит ушам и смотрит на его изуродованные руки. Отрицательно мотает головой. — Я прикрою тебя, — обещает он, помогая Маку подняться. Соуп морщится, когда Мак опирается на него, размазывая по его плечу следы крови и грязи. Мак все еще может идти — Гоуст пожалел его ноги, и они остались относительно целыми. Они выбираются наружу. Соуп проверяет, что путь чист, и ведет Мака за угол здания, к деревьям. В наушнике раздается голос Гоуста, он подтверждает, что видит их, за ним следует подтверждение от Прайса, который ждет их у входа на базу. Они ныряют в лес, и у Соупа по затылку пробегают мурашки внезапного осознания, что за ними охотятся. — Куда мы идем? — хрипло бросает он, как только Мак заканчивает обматывать ладони оторванными от собственной рубашки рукавами. Соуп ловит себя на мысли, что в иных обстоятельствах начал бы им восхищаться: он бледен, едва держится в сознании, но идет, превозмогая боль. — На север? На запад? Мак отрицательно качает головой. — В трех километрах к югу есть здание, — говорит он Соупу. Соуп хмурится. Так близко? Они искали на севере, где есть лес, где можно спрятаться. На юге находится небольшая деревня, чуть дальше за ней побережье. — Мы можем укрыться там. У меня есть друзья, которые нас приютят, а потом вызовут подкрепление. Соуп обдумывает предложение, выкрутив фонарь на минимальную мощность, чтобы не привлечь внимание, но все-таки видеть дорогу.  — Слишком близко, — шипит он, оглядываясь через плечо. — Нас поймают. — Укрытие под землей, — ухмыляется Мак, — под церковью. Соуп заставляет себя ответить улыбкой, хотя внутри все сводит от отвращения и ярости. — Ты это слышал, Прайс? — раздается в наушнике голос Гоуста. — Принял. Уже высылаю группу. Они будут там раньше тебя, Соуп. Соуп не может ответить вслух, поэтому дважды щелкает языком, выдавая это за нервный тик и надеясь, что рация передаст звук. — Там у нас хватит оружия, чтобы спалить к черту весь этот лагерь, — шипит Мак, глаза у него блестят в предвкушении. Соуп, в общем-то, ни в чем его не винит, но настроения Мака ему не нравятся. — И что потом? На лодке уйдем? — настаивает Соуп, зная, что Гоусту нужно как можно больше информации перед штурмом. Мак спотыкается, и Соуп ловит его прежде, чем он приземлится на искалеченные руки, поднимает на ноги и незаметно сует в задний карман трекер. Место так себе, но сойдет. Все равно Мак вряд ли переживет следующий километр. — Да. Вверх по течению, в город. Там моя главная база, — отвечает Мак, сияя от возбуждения и преждевременного торжества. Город в десяти милях выше по побережью, считай совсем рядом, особенно если идти быстро и выдвинуться прямо сейчас. — Мои друзья, Руссо и Светлана, все для тебя сделают, дружище. Ни в чем нуждаться не будешь. Вот увидишь. — Светлана, — повторяет Гоуст в наушнике. — Та самая, у которой связи с Алексеевым? Американцы его давно ищут. Понимаешь? Мелкая рыбешка съела светящегося червя и теперь у нее на спине мишень. Соуп рад, что тьма скрывает его улыбку. — Как ты можешь работать на такого монстра… — Мак поворачивается к нему, словно только сейчас решив узнать его имя. — Мактавиш, — отвечает Соуп, не придавая вопросу значения. Мак эту ночь все равно не переживет. — А. Шотландец, — бурчит Мак, будто не разобрал акцент. — Как ты можешь работать на такого монстра, а? Я бы никогда на такое не пошел. — Он неуклюже дергает изуродованными руками и морщится от боли. — Варвар. Настоящий демон. — Вижу цель, — шепчет в наушнике Гоуст и его голос ласково скользит по спине. — По твоему сигналу. Соуп кивает, зная, что Гоуст его видит. Он ведет Мака немного дальше, чисто ради возможности наблюдать, как тот спотыкается и шипит проклятия на чешском. Соуп считает это местью за то, что он говорил о Гоусте. На всякий случай, Соуп вытаскивает подаренный ему нож. — Мы вошли в деревню, — докладывает Прайс. — Движемся к церкви. — По твоему сигналу, Джонни, — напоминает Гоуст. Соуп резко останавливается и Мак снова спотыкается. Он поворачивается к нему, хмурясь от недоумения, и замирает с расширенными глазами, когда Соуп переключается на их с Гоустом закрытый канал и ухмыляется. — Когда будешь готов, лейтенант. Все происходит быстро и без лишней драмы. Раздается выстрел, и Мака отбрасывает назад, он врезается в дерево и оседает на землю. Он диким зверем смотрит на Соупа, не веря в его предательство, зажимая рану. На груди из под его рук сочится кровь. Пуля прошла навылет, чуть в стороне от сердца. Рана чистая, хотя это теперь не важно.  — Ты… — хрипит он. Легкое пробито. — Ты… ублюдок. — Так себе выстрел, лейтенант, — дразнит Соуп, подходя ближе к Маку, с ножом наготове. — Теперь твоя очередь наблюдать за мной? К его удивлению, голос Гоуста срывается, когда он отвечает: — Да. Соуп приседает над двигающимися ногами Мака, запрокидывает его голову, чтобы Мак мог видеть его глаза, морщась от света фонаря, бьющего прямо в лицо. Он прикладывает нож Гоуста к краю челюсти Мака и проводит аккуратную линию поперек его горла. Ровно и тщательно, будто делает очередной набросок в блокноте. Мак булькает, захлебываясь кровью, и умирает, судорожно хватаясь разбитыми пальцами за горло и грудь. Соуп смотрит, как в его глазах гаснет жизнь, а потом оборачивается на звуки движения справа. Поднимает голову и видит, что к нему идет Гоуст, его огромная тень чернее самой темноты. Соупа пробирает сладкой дрожью. — Цель нейтрализована, — докладывает Гоуст Прайсу. — Соуп со мной. Избавимся от тела и возвращаемся. — Принял. Отличная работа, парни, — отвечает Прайс, и связь обрывается. Гоуст молча наблюдает, как Соуп вытирает нож о рубашку Мака и убирает его в ножны, а потом просто разворачивается и опускается на колени перед Гоустом. Луч фонаря скользит по его ногам, и Соуп видит, он возбужден. Он до мозга костей ощущает все секунды лишения и отчаянного желания и нужды, которые в него вложил Гоуст, отправляя его на это задание. Соуп смотрит вверх, на него. — Ты мной гордишься, лейтенант? — шепчет он. — Черт… — Гоуст срывает маску, наклоняется, опрокидывает Соупа и вжимает его в спиной землю, целует его агрессивно, прикусывая нижнюю губу, так, что идет кровь. Соуп отпихивает свой пистолет в сторону, и он лязгает о винтовку Гоуста, еще горячую после выстрела, а потом ему уже все равно, потому что Гоуст седлает его и рвет на нем одежду, как одержимый. — Ты так охрененно справился, Джонни, чертов хороший мальчик, — рычит Гоуст, стаскивая с Соупа штаны до бедер и задирая рубашку, оголяя его грязный, покрытый засохшей спермой живот. Он расстегивает собственные брюки и стягивает их вместе с бельем, зависает над членом Соупа. — Идеально… ты идеален, черт. Глаза Соупа расширяются, когда, не останавливаясь, Гоуст обхватывает его член и одним плавным движением насаживается на него. Он мокрый, растянутый, он подготовил себя, пока Соуп был занят побегом Мака. Подготовился на скорую руку, но этого им сейчас хватит: обжигающее тепло и крепкие мышцы внутри тела Гоуста заставляют Соупа всхлипнуть и выгнуться навстречу в приступе жадного отчаяния. Гоуст хватает его за челюсть и притягивает к себе для еще одного грубого поцелуя, зарываясь коленями в пропитанную кровью грязь, втрахивает его в землю так, будто это его смысл жизни. Соуп с радостью бы допросил, изувечил, обманул и убил еще тысячу человек, если бы Гоуст каждый раз реагировал так. — Не кончай, — приказывает Гоуст, сжимая рукой шею Соупа. Соуп назвал бы это не совсем верным подходом, если бы у него оставались хоть какие-то мысли. Большой палец вдавливается в самый свежий след от укуса на его шее, и Соуп стонет в очередной поцелуй, удерживаясь от оргазма буквально на силе воли. — Не смей… не сейчас… еще нет… Гоуст замедляется, захлебываясь дыханием, сжимается вокруг Соупа, как тиски и обхватывает свой член. Доводит себя до оргазма быстрыми, жесткими движениями кулака и кончает на живот Соупа, пачкая низ рубашки и куртки. Соуп стонет ему в рот, впиваясь пальцами в его поясницу, ловит губами его язык и жалобно всхлипывает, когда Гоуст снова кусает его. — М-м… — Гоуст замедляется и замирает на бедрах Соупа. Вместо нужного Соупу ритма, он медленно описывает бедрами круги. Внутри его жарко и тесно, но даже так — это больше всего похоже на сладкую пытку. Соуп понимает, что без особых усилий снова соскальзывает в знакомое теплое, золотое пространство. Он задыхается, прижимаясь к челюсти Гоуста, и впивается зубами в его шею, потому что хочет всего его. — Пожалуйста, — шепчет он, выдыхая эти слова почти как молитву в покрытую потом шею Гоуста, в его острую линию его челюсти. — Пожалуйста, сэр… Саймон… пожалуйста. Гоуст вздыхает, убирает прядь волос с лица Соупа, и ловит его взгляд.  — Ладно, Джонни, — говорит он, уголки глаз снова расцветают морщинками, его маска приподнята и Соуп видит, что он широко улыбается. — Давай. Возьми меня. Соуп едва успевает сделать два толчка и кончает в Гоуста, заливает его изнутри горячей спермой, и на миг ему кажется, что он выбил из лейтенанта дух. Гоуст тихо стонет, прильнув к нему всем телом, выжимая его до капли, и целует его снова, лишая остатков разума и кислорода:  — Хороший мальчик. Им приходится прерваться, чтобы избавиться от тела, но Соуп не выдерживает и пары минут без того, чтобы не прикоснуться к Гоусту: переплести пальцы, скользнуть ладонью по плечу, уткнуться носом в грудь. Гоуст позволяет ему все с той же теплой, мягкой улыбкой. Каждый поцелуй и каждое прикосновение — это награда, такая же, как похвала, как тихое «ты справился» и подтверждение того, что, что бы Гоуст ни говорил, Соуп сделал все правильно, и Гоуст им гордится. Он бы мог умереть счастливым и охотно бы умер, если бы это не значило, что вот это вот, что между ними только что было, навсегда прекратится. — Знаешь, ты был прав, — вдруг говорит Гоуст, после того, как они закопали тело и выдвинулись обратно. — М? — отзывается Соуп. Он не совсем в этой реальности, он все еще плавает теплом, рассеянном тумане, спокойный и довольный. Ему не обязательно возвращаться, он не заблудится, ведь Гоуст ведет его за собой. — Когда ты молишься и когда умоляешь, ты звучишь одинаково. Соуп улыбается и тянется, чтобы поцеловать Гоуста через маску — они подошли достаточно близко к базе, и Гоуст снова натянул ее на лицо, но Соупу все равно. Он знает: Гоуст понимает настоящий смысл этого жеста, понимает что Соуп его любит, обожает, со всеми слоями, со всеми масками, со всеми ролями, которые Гоуст играет. — Как я и говорил, — тихо мурлычет Соуп. — Я истово верующий. — Это уж точно, Джонни, — отвечает Гоуст, прижимая его к себе, пока они идут к его комнате. Пьянящая радость от хорошо выполненной работы и обещание ночи, проведенной в постели Гоуста, заставляют его двигаться, удерживают на ногах, не смотря на то, что каждая клеточка его тела вырубается. За окном почти три часа ночи, он все сделал правильно. — Пора отдыхать. Они засыпают, обнявшись, прикасаясь друг к другу каждым сантиметром обнаженной кожи и в этот раз Соупу даже не жаль, что перед этим не было их обычных забав.  Он вымотан.  И Гоуст прав — пора спать.