Правила грамматики для тонущих

***

Джухён врет, что учит корейский. Он сидит на неудобном пластиковом стуле в комнате общежития, где пахнет чужим кофе и общей тоской. На столе — учебник, тетрадь, ручка, которую он грызет уже двадцать минут. Напротив, развалившись на продавленном диване, лежит Минсу. Его ноги в кедах закинуты на подлокотник, футболка задралась, открывая полоску живота — там кожа горячая даже на расстоянии трех метров. — Ты смотришь не в ту сторону, — говорит Минсу не открывая глаз. — Я смотрю в книгу. — Ты смотришь на мою шею. Учебник не заслуживает такого голодного взгляда. Джухён давится воздухом. Горло сжимается, как кулак. Ему двадцать два, он должен быть умным, взрослым, рассудительным. Но рядом с Минсу он превращается в подростка, который впервые увидел порножурнал и теперь не знает, куда девать руки. Их нельзя ловить на таких взглядах. Их вообще нельзя ловить. Нигде. Никогда. Минсу на три года старше, но ведет себя так, будто это Джухён должен его воспитывать. Минсу — друг старшего брата. Минсу — тот, кто должен приходить в гости к ним домой, пить чай с его мамой и рассказывать про работу. Минсу — запретная территория с табличкой «Не влезай — убьет», которую Джухён перелезает каждую ночь в своих мыслях. — Иди сюда, — Минсу наконец открывает глаза. В них — ни капли сомнения. Только густая, тягучая уверенность, от которой у Джухёна подкашиваются колени. — Я занимаюсь. — Ты уже полчаса смотришь на одну страницу. Если ты выучил столько за полчаса — ты гений. Если нет — иди сюда. Джухён встает. Ноги не слушаются, но он делает вид, что просто затекли. Три шага через комнату — как три круга ада. Диван продавливается под его весом, когда он садится рядом. Между ними — сантиметр воздуха, наэлектризованного так, что искры сыплются. Минсу не двигается. Только смотрит. — Чего ты боишься? — Что нас увидят. — Здесь только мы. — Ты знаешь, о чем я. Минсу тянет руку и касается его затылка. Пальцы зарываются в волосы, сжимаются в кулак, тянут голову назад. Джухён открывает рот, чтобы вдохнуть, но воздух застревает где-то в трахее. — Я знаю, о чем ты, — шепчет Минсу почти в губы. — Поэтому мы не будем раздеваться. Это звучит как приговор. Как обещание. Как самая странная прелюдия в мире. — Тогда зачем… — Затем, что я хочу тебя чувствовать. Всего тебя. Через эту дурацкую ткань, через кожу, через кости. Я хочу знать, что ты существуешь, даже если не могу тебя трахнуть как следует, потому что соседи услышат, как ты кричишь. Джухён краснеет. Он ненавидит это — способность заливаться краской с головы до ног за секунду. Минсу улыбается — медленно, хищно, довольно. — Ты такой… — Джухён не договаривает. — Какой? — Слишком громкий. Даже когда молчишь. Минсу смеется. Смех у него низкий, вибрирующий, оседающий где-то внизу живота Джухёна тяжелым осадком. — Иди ко мне. Он тянет, и Джухён падает. Буквально — заваливается на диван, прижатый тяжелым телом сверху. Минсу нависает, упираясь локтями по бокам его головы. Их разделяет хлопок футболки Минсу, хлопок толстовки Джухёна, джинсы, белье — километры ткани, через которую сердцебиение проступает слабым телеграфным сигналом. — Скажи что-нибудь, — просит Минсу. — Что сказать? — Всё, что угодно. Я хочу слышать твой голос, пока буду делать с тобой всякое. Джухён сглатывает. Горло сухое, как пустыня. — Я сегодня выучил падежи… Минсу утыкается носом ему в шею, дышит — горячо, влажно, ритмично. Одновременно его колено вжимается между ног Джухёна, и мир схлопывается до размеров этой точки давления. — Какие? — шепчет Минсу в кожу. — Что? — Падежи какие выучил? — Именительный… родительный… — Джухён ловит ртом воздух, потому что колено давит сильнее, и даже через джинсы это ощущается как разряд тока. — Дательный… — А винительный? — Минсу водит носом по скуле, касается губ уголком губ. — Винительный падеж кто? Что? Ты меня винишь? — Нет… — Правильно. Потому что винить некого. Я просто хочу тебя. Так сильно, что готов сдохнуть. Слова падают тяжелые, неудобные, корявые. Минсу не умеет красиво говорить. Он говорит так, как думает — прямо, грубо, хлестко. От этого у Джухёна внутри все переворачивается, потому что в этой прямоте нет лжи. Руки Минсу блуждают по его телу поверх одежды. Ладони горячие даже через толстовку. Они сжимают бока, гладят грудь, останавливаются на сосках — давят, кружат, заставляют выгибаться. — Тш-ш, — Минсу прижимается лбом к его лбу. — Тихо. Соседи. — Нет никаких соседей, — выдыхает Джухён. — Есть. Я их выдумал, чтобы ты не орал. Скажи еще что-нибудь. — Про что? — Про что хочешь. Про погоду. Про спряжения. Про то, как сильно ты хочешь, чтобы я снял с тебя штаны прямо сейчас, но не сниму. Джухён всхлипывает. Не от боли, не от обиды — от перенапряжения. Чувств так много, что они не помещаются в грудной клетке, лезут наружу через глаза, через рот, через поры. — Я хочу… — начинает он. — Я знаю. — Нет, ты не… — Я всё знаю. Я знаю, что ты хочешь. Что тебе нужно. Что тебе снится, — Минсу кусает его нижнюю губу — не больно, скорее щиплет. — Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Это неправда. Но Джухёну хочется верить. Дальше — калейдоскоп ощущений. Минсу трется об него всем телом, создавая трение, от которого ткань нагревается так, что кажется — сейчас вспыхнет. Его руки везде: сжимают ягодицы, гладят спину под толстовкой, задирают футболку, чтобы коснуться голой кожи поясницы. Джухён говорит. Он не замолкает ни на секунду — выплескивает все, что приходит в голову. Про экзамены, про маму, про то, что вчера видел во дворе котенка. Про спряжение неправильных глаголов. Про то, как пахнет волосы Минсу — табаком и мятой. Про то, что если это закончится, он не выживет. Минсу слушает. Кивает. Вжимает бедра в ответ на особо откровенные признания. — Ты такой… — выдыхает он в какой-то момент. — Какой? — Мой. Только мой. Хоть и нельзя. Джухён закрывает глаза. В темноте проступают пятна — оранжевые, красные, золотые. Ему кажется, что он тонет. Что комната заполняется водой, и Минсу — единственный, кто держит его на поверхности. — Не останавливайся, — просит он. — Что? — Говори. Продолжай говорить. Я хочу запомнить твой голос на случай, если завтра всё рухнет. Минсу замирает. Смотрит долго, изучающе, будто видит впервые. — Не рухнет. — Откуда ты знаешь? — Не знаю, — Минсу улыбается — криво, нелепо, по-дурацки. — Но если рухнет, я соберу тебя заново. По кускам. По слогам. Как диктант. Джухён смеется. Сквозь слезы, сквозь дрожь, сквозь эрекцию, которая уже превратилась в тупую, ноющую боль под джинсами. — Из тебя плохой учитель. — Из нас двоих плохой учитель — ты. Потому что не умеешь сосредотачиваться на предмете. — Я умею. Просто предмет — это ты. Минсу выдыхает так, будто ему врезали под дых. Опускает голову Джухёну на грудь, слушает сердцебиение. Считает удары. Или не считает — просто лежит, придавленный весом собственных чувств. Они не кончают сегодня. Не раздеваются до конца. Не переходят черту, за которой обратно не вернуться. Они просто лежат в обнимку на слишком узком диване, покрытые слоями одежды, как броней, и дышат в унисон. За окном темнеет. Где-то в коридоре хлопает дверь — сосед пошел в душ. А они здесь — двое, запертые в мыльной опере собственной жизни, где нельзя ничего, кроме этого. — Минсу. — М-м-м? — Ты останешься? — А ты прогонишь? Джухён молчит. Только прижимается крепче. Ответа не требуется.

***