Если..

Они выбрались. Леон заглушил двигатель, и наступившая тишина показалась почти неестественной — после всего этого ада, после криков, выстрелов, рычания — просто тишина и плеск воды. Он обернулся к острову. Тот разлетался на куски. Медленно, почти величественно. Огненные языки лизали небо, обломки с грохотом рушились в воду, а где-то там, в этом аду, ещё минуту назад они могли остаться навсегда. Леон смотрел и не мог отвести взгляд. В голове было пусто. Нет, не пусто — слишком много всего сразу, и поэтому — пусто. Адреналин отпускал, оставляя после себя противную дрожь в пальцах и ощущение, что он сейчас либо рассмеётся, либо разревётся, либо просто вырубится прямо здесь, на этом дурацком гидроцикле. Он жив. Она жива. Миссия выполнена. Объект спасён. Эта мысль отдалась где-то под рёбрами холодком. Объект. Эшли. Дочь президента. Он столько раз повторял это про себя за эти часы, что почти поверил. Почти убедил себя, что для него она — только работа. А потом он почувствовал, как её руки, всё это время судорожно вцепившиеся в его куртку, разжались. Она убрала ладони с его торса. И это было… странно. Пусто. Как будто что-то важное исчезло. Он хотел бы сказать себе, что просто привык к её прикосновениям за эти бесконечные часы погони, но врать самому себе Леон умел плохо. За спиной раздался выдох. Глубокий, дрожащий, такой… живой. Эшли выдохнула так, будто всё это время не дышала. Будто только сейчас, глядя на гибель этого проклятого острова, она поверила, что действительно выбралась. Леон молчал. Он не знал, что говорить в таких случаях. В Академии не учили, как утешать девушек, которых ты вытащил из лап безумного культа. Не учили, что делать с этим липким чувством в груди, когда понимаешь — сейчас вы вернётесь, ты сдашь её с рук на руки, получишь очередной значок и уйдёшь в закат искать новую неприятность на свою задницу. А она останется. Где-то там. В своём мире. В Белом доме. Среди людей, которые не знают, как пахнет порох и кровь, и как темно бывает в сараях, где держат таких, как она. Он сжал руль гидроцикла сильнее. Костяшки побелели. — Леон… Её голос прозвучал тихо, почти неслышно за грохотом разрушающегося острова. — Спасибо… Что спас меня. Эшли всё ещё смотрела ему в затылок. Леон слышал по голосу — она нервничает. Наверное, сжимает ладони в кулаки там, у себя на коленях. Маленькая привычка, которую он заметил ещё на острове — когда боялась, всегда сжимала пальцы. Он повернул голову. И замер. Солнце уже почти село, но последние лучи всё ещё цеплялись за горизонт, окрашивая небо в густой оранжево-розовый. И в этом свете волосы Эшли горели. Они переливались, струились, обрамляя её лицо тёплым золотом, и Леон поймал себя на том, что не может отвести взгляд. А потом он посмотрел в её глаза. Они сверкали. Не от слёз — от чего-то другого. От надежды? От страха? От того, что она тоже боялась того, что будет после? Они смотрели на него в упор, и в них было столько всего, что у Леона перехватило дыхание. Сердце пропустило удар. А потом забилось где-то в горле, часто-часто, как у мальчишки, который впервые влюбился, а не как у агента, пристрелявшего за последние сутки полсотни мутантов. Гидроцикл был маленьким. Тесным. Она сидела сзади, и между ними было всего несколько сантиметров. Леон вдруг отчётливо понял: если бы места было больше, если бы она не была так близко и одновременно так далеко, он бы не удержался. Он бы просто развернулся и прижал её к себе. Зарылся бы лицом в эти золотые волосы, вдохнул запах, убедился, что она настоящая, живая, тёплая. Но места было мало. Ровно столько, чтобы существовать по отдельности. И он мог только крутить головой, как идиот, и смотреть на неё, боясь моргнуть. Откуда? Мысль пришла неожиданно, обжигающе. Откуда у него вообще мысли об объятиях? Он — Леон Кеннеди, который после Раккун-сити избегал прикосновений. Который не подпускал к себе никого ближе, чем на расстояние выстрела. Который разучился обнимать, чувствовать, доверять. А тут — она. И эти глаза. И этот закат. И это дурацкое желание просто прижать и не отпускать. — Не за что, — ответил он наконец. Коротко. Сухо. Так, как учили. Голос прозвучал хрипло. Чуть охрипше. Он ненавидел себя за этот тон, за эту официальность, но по-другому не умел. — Что будет дальше? — тихо спросила Эшли. — Дальше? — переспросил он, потому что надо было что-то говорить, а мозг отказывался работать. — Дальше я доставлю тебя к твоим. — А потом? — в её голосе послышалась едва уловимая дрожь. — Потом ты уйдёшь? Леон снова отвернулся от неё. Он завёл гидроцикл — двигатель взревел, разрезая тишину вечера. И перед тем как тронуться с места, бросил последний взгляд на остров. Тот догорал. Медленно, нехотя, будто не желая отпускать их. Огненные языки лизали чёрное небо, обломки всё ещё падали в воду, разносясь эхом по заливу. Место, где он мог умереть. Где мог потерять её. — Я должен уйти. Слова прозвучали глухо, почти без эмоций. Он не обернулся, когда говорил их. Не хотел видеть её лицо в этот момент. Потому что боялся, что если увидит — передумает. Гидроцикл рванул вперёд, разрезая воду. В лицо ударил ветер — солёный, тёплый, пропитанный закатом. Леон вёл технику прямо в остатки света, туда, где горизонт уже почти сливался с темнеющим небом. Коричневая тактическая майка облепила тело — мокрая, пропахшая потом, порохом и адреналином. Он даже не замечал этого. И снова он почувствовал это. Её руки. Сначала пальцы Эшли скользнули по его плечам — Леон кожей ощутил, как они задели ремень кобуры. Совсем легко, будто случайно, будто она просто проверяла, всё ли на месте. Это длилось секунду. Меньше. А потом её ладони легли ему на торс. Просто легли. Тихо. Тепло. Она не вцеплялась. Не держалась отчаянно, как там, на острове. Она просто касалась его — так, будто имела на это право. Будто так и надо. Леон чувствовал тепло её ладоней даже через мокрую ткань майки. Два маленьких тёплых пятна на его теле, которые прожигали кожу сильнее любого огня. Её единственный шанс. Мысль кольнула где-то под рёбрами. Раньше он бы согласился. Раньше он бы принял это как должное — да, он спасатель, он щит, он тот, кто вытаскивает людей из ада. Но сейчас, глядя вперёд, в этот уходящий закат, чувствуя тепло её ладоней на своём животе, Леон вдруг понял одну простую и страшную вещь. Нет. Это не я её единственный шанс. Это она — мой. Она — единственное живое, тёплое, настоящее, что случилось с ним после всего дерьма. После Раккун-сити, после бессонных ночей, после того, как он разучился чувствовать что-то кроме вины и усталости. Она вернула ему пульс. И сейчас он вёз её туда, где она станет чужой. Где её руки больше не будут касаться его. Где он останется один. Гидроцикл летел вперёд. А Леон молчал. Потому что говорить было нечего. И потому что если бы он открыл рот сейчас, то сказал бы то, что говорить агенту нельзя. Он хотел бы остаться. Где-то глубоко внутри, в том месте, которое он прятал даже от самого себя, жило это желание. Просто остаться. Быть рядом. Чувствовать, как её ладони греют его живот, и знать, что это не ради спасения — а просто потому, что она хочет быть рядом. Но он знает. Знает, что пока не может. Внутри слишком много боли, слишком много дерьма, которое он не переварил. Раккун-сити, эти часы на острове, всё, через что он прошёл — это не исчезает за один закат. Он принесёт ей только свою тьму, если останется сейчас. Может быть, позже. Если она будет ждать. Если он сможет стать тем, кто достоин быть рядом. Если... Леон стиснул руль. Гидроцикл нёс их в темноту. А он просто вёл его вперёд. Потому что выбора не было.