Ты моя цель

В то время как в «Норе» под полотняным шатром Флёр и Билл обменивались клятвами под прицелом невидимой угрозы, в Вороньей Высоте царила иная атмосфера. Там не было смеха, разноцветных мантий или магических фейерверков. В главном зале замка, где сквозняки вечно шевелили тяжелые гобелены, престарелый церемониймейстер дрожащими руками завершал древний ритуал. Его голос, сухой, как пергамент, эхом отражался от сводов, скрепляя узы супругов Пьюси. Это не было торжеством в привычном смысле — это был акт верности и политической воли. Из приглашенных присутствовали только вассалы рода — суровые люди, чьи семьи веками присягали на верность Вороньей Высоте. Они стояли вдоль стен живыми тенями, безмолвно признавая новую хозяйку замка. В этом ритуальном браке не было легкости, только тяжесть камня и соли. Гермиона помнила холод родовой чаши и спокойный, властный взгляд Адриана, когда он надевал ей кольцо. В тот день она окончательно перестала принадлежать миру Гриффиндора, став частью этой неприступной крепости. Когда церемония завершилась, в зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым гулом прибоя. Вассалы начали расходиться, оставляя молодоженов наедине в пустом, пропахшем ладаном и сыростью пространстве. Гермиона смотрела на кольцо на своем пальце — тяжелое, из темного золота, оно казалось кандалами, скрепившими ее с этим замком и этим человеком. Она всё еще была на него зла. Тот разговор в кабинете, когда она нашла бумаги о спонсировании Сопротивления, не принес облегчения. Напротив, он вырыл между ними пропасть. Она не могла простить ему этого молчаливого покровительства, этой «покупки» ее безопасности, в то время как сама она рвалась к друзьям. Всю последнюю неделю перед свадьбой они не обмолвились и словом. Она выходила за него, стиснув зубы, ради того самого нейтралитета, который он ей навязал. Адриан не пытался коснуться ее. Он стоял рядом — безупречный, холодный, в своем свадебном камзоле, расшитом серебром. — Иди к себе, — негромко произнес он, не глядя на нее. — Слуги уже подготовили комнаты. Она ушла, не оборачиваясь. Каменные лестницы Вороньей Высоты казались бесконечными. Брачная ночь началась в полном одиночестве под тяжелым балдахином. Гермиона сидела на краю постели, глядя, как догорают свечи. Гнев, копившийся неделями, медленно сменялся изматывающим чувством изоляции. Она была Пьюси. Она была леди этого замка. И она была совершенно одна. Дверь скрипнула, когда свечи уже начали оплывать. Адриан вошел медленно, его походка была тяжелой. Он уже снял камзол, оставшись в одной рубашке, расстегнутой у горла. Он остановился в паре шагов, и в полумраке его глаза казались двумя черными провалами. — Ты ненавидишь меня, — это было не утверждение, а сухой факт. Гермиона вскочила, и вся злость, вся обида за Гарри, за Рона, за его «не женское дело» выплеснулась в один резкий жест. Она подошла и с силой толкнула его в грудь. — Ты запер меня здесь! Ты лгал мне! Он не шелохнулся. Он просто перехватил ее руки — его пальцы были горячими, почти обжигающими на фоне ее остывшей кожи. — Я сохранил тебе жизнь, — его голос сорвался на хрип. — Злись. Бей меня. Делай что хочешь. Но ты здесь. Со мной. Он притянул ее к себе, лишая возможности ударить снова. В этом рывке не было нежности, только отчаянная, почти болезненная потребность убедиться, что она реальна, что она в безопасности. Гермиона попыталась вырваться, но стоило ей почувствовать его дыхание на своей шее, как плотина рухнула. Вся ярость этой недели переплавилась в лихорадочную страсть. Примирение было жестким, как камни этого замка. Среди смятых шелковых простыней, под рокот шторма, они наконец заговорили на языке, где не было места спорам о войне и золоте. Адриан брал свое с жадностью человека, который долго ждал конца осады, а Гермиона отвечала ему с той же неистовой силой, принимая его суровую правду через близость, которую невозможно было отрицать. Только здесь, в темноте их первой ночи, тишина Вороньей Высоты наконец перестала быть враждебной.