Между строк

Гермиона проснулась резко, как после падения с высоты, и какое-то время лежала, наблюдая за полётом пылинок в воздухе. В камине потрескивали догорающие угли, а утренний зимний свет ложился на пол серой дымкой. Абсолютно ясно: всё, что было — только сон. Грейнджер села, откинула одеяло и почти машинально начала перечислять про себя признаки нормальности происходящего, как когда-то в палатке во время войны: она в своей комнате, Хогвартс стоит, мир не рушится, никакие ученики не появлялись посреди ночи, никто не говорил шёпотом вещей, которые нельзя повторять вслух. Сон, всего лишь сон, вызванный переутомлением, переизбытком интеллектуальной стимуляции и побочным эффектом не до конца корректно проведённого ритуала. Эта мысль звучала достаточно разумно, чтобы за неё зацепиться. Она оделась строже обычного и выбрала платье и мантию без малейшего намёка на легкомыслие, словно ткань могла выступить дополнительным слоем защиты. На уроке пришлось хуже. Мел скользил под движениями палочки, фразы складывались правильно по учебнику, голос звучал уверенно. Но всё равно в поверхности доски ей всё время мерещилось зеркало и другое отражение. Не умный профессор с пучком и пуговицами под горло. А она раскрасневшаяся, растрепанная, полуголая и немного растерянная между длинных рук Тома с проводами вен. Гермиона поймала себя на том, что дважды подряд повторила одну и ту же мысль, и резко кашлянула. Кто-то из учеников хмыкнул. Грейнджер закрыла глаза на долю секунды. Соберись. Ты пережила войну и точно переживёшь собственный дурацкий сон. После урока МакГонагалл поймала её в коридоре. — Мисс Грейнджер, — проговорила она на бегу, твёрдо ухватив Гермиону за локоть, — мне нужно, чтобы вы заглянули в архив. Через пару часов к нам нагрянет инспекция из Министерства, хочу убедиться, что у нас там порядок. К Альбусу, видит Годрик, привязывались гораздо меньше, чем ко мне. Гермиона кивнула слишком энергично: сейчас ей воистину лучше провести некоторое время с бумажками, а не людьми. Архив в подземельях встретил её глубокой тишиной, узкими проходами между стеллажей и легким беспорядком. Кажется, что последние пару десятилетий новые поступления здесь просто сгружали на ближайший шкаф. Папки, свитки, стопки пергаментов опасно накренились и зависли на краю полностью заставленной верхней полки, без магии тут не обошлось. Директор поручила особенно проверить архивные материалы по одному из старых дел, связанному с реорганизацией школьных программ в середине прошлого века: списки старост, отчёты по факультетам. Работа была скучной, пыльной и требовала внимательности, но Гермиона была более чем довольна. Она работала сосредоточенно, пока взгляд не зацепился за знакомый наклон букв. За слишком аккуратную, почти демонстративную чёткость, за то, как остро черточка в «т» пересекала соседние буквы. Сердце ухнуло куда-то вниз, а рёбра сдавило льдом. Сон оказался вещим. Том Марволо Риддл. Отчёт старосты. 1943 год. Гермиона села прямо на пыльный пол. — Нет-нет-нет, — шептала она. — Это невозможно. Это совпадение. Графология — же это не точная наука, почерк может меняться, да и разные люди пишут похоже… Она вытащила письмо из внутреннего кармана мантии и разложила рядом с архивным листом, зная, что проверяет очевидное, но не в силах остановиться. Наклон, соединения — совпадение было безжалостным и полным. Отрицание заняло ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы бегом вернуться в библиотеку и схватить лист. Гермиона писала резко, зло, не выбирая формулировок и не пряча страха. Она писала, что знает, кто он и кем он станет. Что он не имеет права, что мир — это не доска для его экспериментов, а волшебники и маглы — не инструменты. Грейнджер сыпала датами, деталями, которые знала слишком хорошо, пугала худшими из последствий. Ответ пришёл быстро и был коротким, холодным, без флирта и мягкости, к которым она успела привыкнуть. Том писал, что это хорошая попытка, но мир уже горит и его идеи, он уверен, сделают не хуже, а лучше. И что, если она по-настоящему узнала его, верила в него, то не станет делать из него монстра и останавливать. А если нет — то всё, что было между ними — лишь ложь. После этого Гермиона молчала, а ящик стола оставался пустым. Две недели она открывала его по инерции, не ожидая ничего и одновременно испытывая глупую, упрямую надежду, которую невозможно было обосновать логически. На четырнадцатый день она заметила новое письмо. Почерк был тот же, но строчки шли неровно, словно рука (или мысль) колебалась.

Гермиона,

Я не могу пообещать, что не стану тем человеком, о котором вы мне писали. Но теперь я знаю, что у меня есть выбор из большего количества вариантов, чем я думал, и этот выбор в моей голове получил ваше имя.

Если между нашими мирами действительно есть связь, я не хочу, чтобы она прервалась на этом письме. Мне важно знать, что по одну её сторону вы всё ещё верите мне и готовы ответить.

Том.

Гермиона долго сидела, держа письмо в руках, чувствуя, как привычная уверенность в причинно-следственных связях даёт сбой, а мир, вопреки всем расчётам, оставляет место не только для катастроф, но и для возможностей. Потом аккуратно сложила письмо и положила в ящик ответ. Грейнджер не знала, станет ли он в своем будущем тем, кем стал в её прошлом. Не знала, изменит ли он хоть что-то. Но знала одно: иногда даже микроскопическая трещина в мраморе его мировоззрения — уже шанс. А шанс — это куда больше, чем ничего.