Тайна двух миров

После той ночи в Торонто Шейн вернулся во дворец с ощущением, что у него на лбу написано «Я только что переспал с сыном президента России». Каждое утро, просыпаясь в своей огромной кровати, он первым делом хватался за телефон не для того, чтобы проверить почту, а чтобы убедиться, что переписка с «Лили» зашифрована и удалена. Он проверял карманы пиджаков, прежде чем отдать их в стирку, — нет ли там случайно забытой записки, чека из отеля, презерватива. Он смотрел в глаза Жан-Полю и искал в них осуждение или подозрение. Телохранитель оставался невозмутим, но Шейну казалось, что даже стены дворца шепчутся за его спиной. На третье утро после возвращения он проснулся в холодном поту. Приснилось, что они с Ильёй стоят на балконе во время официального приема, а вокруг вдруг замолкает толпа, и все смотрят на них, и чей-то голос объявляет: «Принц Шейн Холландер и Илья Розанов любовники». Он сел в кровати, тяжело дыша, и несколько минут приходил в себя, убеждая себя, что это только сон. — Ты сегодня опять не спал, — заметил отец за завтраком. Король Дэвид намазывал масло на тост и смотрел на сына с привычной тревогой. — Мешки под глазами как у енота. Работа или что-то другое? — Работа, пап. — Шейн выдавил улыбку, отпивая чай. — Готовлю доклад по климатической инициативе. — По климатической? — переспросила мать, входя в столовую. — Ты же говорил, что сдал его в пятницу. — Дополнения. — Шейн почувствовал, как щеки теплеют. Он ненавидел врать родителям, ненавидел это чувство липкой фальши, оседающей на языке, но правда была страшнее любой лжи. Королева Юна обменялась взглядом с мужем и села напротив сына. — Шейн, мы не хотим лезть в твою личную жизнь, — начала она мягко. — Но последние месяцы ты сам не свой. То ходишь мрачнее тучи, то сияешь, как рождественская ёлка. Вчера я видела, как ты улыбался телефону. Кто-то особенный? — Мам, нет. — Шейн заставил себя рассмеяться. — Просто друг. Переписывались. — Друг, — повторил отец с лёгкой усмешкой. — И этому другу ты улыбаешься так, будто он подарил тебе луну? — Дэвид, не дави, — остановила его королева. — Шейн, мы просто хотим, чтобы ты знал: что бы ни случилось, мы на твоей стороне. Даже если этот друг... не совсем тот, кого ожидает увидеть королевский двор. У Шейна перехватило дыхание. Неужели они знают? Нет, не могут знать наверняка, это просто общее родительское чутьё. Он заставил лицо оставаться спокойным. — Спасибо, — сказал он тихо. — Но правда, ничего такого. Просто... появился человек, с которым можно быть собой. Это много значит. — Тогда мы рады, — кивнула мать. — И не будем мешать. Только обещай нам одну вещь. — Какую? — Будь осторожен. И убедись, что этот человек стоит риска. Шейн кивнул, чувствуя, как внутри разливается горечь. Он уже знал, что Илья стоит риска, но цена этого риска была так высока, что иногда по ночам ему становилось физически плохо. В те дни, когда не было встреч, Шейн жил в постоянном напряжении. Каждый звонок телефона заставлял сердце пропускать удар — вдруг это Илья, но вдруг это кто-то, кто узнал? Каждое официальное мероприятие превращалось в испытание: он входил в зал и сканировал взглядом лица, выискивая тех, кто смотрит слишком пристально, кто улыбается слишком понимающе. Однажды на приеме в честь дня Канады он заметил мужчину в темном костюме, который не отрываясь смотрел на него из дальнего угла. Шейн похолодел, мысленно перебирая варианты: журналист? сотрудник спецслужб? человек отца Ильи? Он пробрался к Жан-Полю и тихо спросил: — Тот мужчина в углу, ты его знаешь? Жан-Поль проследил за его взглядом и хмыкнул: — Это Пьер Леблан, сэр. Он возглавляет фонд помощи ветеранам. Вы пожимали ему руку полчаса назад. Шейн выдохнул и заставил себя улыбнуться, но внутри всё дрожало. Это становилось невыносимым.

***

В ту ночь Шейн задержался на работе допоздна. Он сидел в своём кабинете во дворце, разбирал бумаги, и чувствовал, как слипаются глаза. На часах было далеко за полночь, но он знал, что Илья всё ещё не спит — у них была негласная договорённость звонить в любое время, даже если очень поздно. Телефон завибрировал. Видеозвонок от «Лили». Шейн ответил, поправив очки для чтения — он надевал их только когда работал за компьютером и обычно ненавидел этот момент, потому что в очках чувствовал себя уязвимым, почти голым. Но сегодня было уже всё равно. На экране появилось лицо Ильи — чуть помятое со сна, со светлыми волосами, торчащими в разные стороны, и с хитрой улыбкой. — Привет, Джейн. Ты в очках, — заметил он с хрипотцой. — Очень сексуально. — Заткнись, — буркнул Шейн, но щёки предательски заалели. — Не могу. Ты в очках, с этими своими веснушками... — Илья прищурился, разглядывая его. — Знаешь, я, кажется, никогда не говорил тебе, как сильно меня заводит, когда ты вот такой — уставший, растрёпанный, в очках. Настоящий. — Я всегда настоящий с тобой. — Знаю. — Илья вздохнул. — Скучаю. Дико. — Я тоже. Повисла пауза, наполненная тем, что они оба чувствовали, но не решались произнести вслух. Шейн смотрел на экран и видел, как Илья проводит рукой по волосам, как облизывает губы, как смотрит — голодно, отчаянно, тепло. — Илья, — выдохнул Шейн, и голос сорвался. — Я... я хочу... — Что? — Илья подался ближе к камере. — Скажи. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. — Шейн зажмурился, не веря, что произносит это вслух. — Знаю, это безумие, но я не могу больше... не могу притворяться, что мне достаточно просто разговоров. Илья смотрел на него несколько секунд, и в его глазах разгорался тот самый опасный огонь, который Шейн видел в Париже, в Лондоне, в Торонто. — Ты предлагаешь секс по телефону, принц? — спросил он низко, почти мурлыкая. — Да. — Шейн открыл глаза и посмотрел прямо в камеру. — Если ты не против. — Не против? — Илья усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Шейн, я мечтал об этом с той самой ночи в Торонто. Только не решался предложить. Думал, ты испугаешься. — Я боюсь, — честно признался Шейн. — Но хочу сильнее. — Тогда раздевайся. Шейн дрожащими пальцами снял очки, положил на стол, потом подумал и надел снова — Илья сказал, что так сексуальнее. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки, обнажая ключицы, и посмотрел в экран. Илья уже стянул футболку и сидел перед камерой по пояс голый, с горящими глазами. — Боже, — выдохнул он, глядя, как Шейн медленно расстёгивает остальные пуговицы. — Медленнее. Дай мне насладиться. Шейн повиновался. Он никогда не думал, что раздевание перед камерой может быть таким интимным, таким возбуждающим. Каждое движение отзывалось дрожью в животе. Когда рубашка упала на пол, он услышал, как Илья шумно выдохнул. — Твоя кожа... — прошептал Илья. — Я помню, какая она на вкус. Помню каждый сантиметр. Как ты дрожишь, когда я целую тебя вот здесь, — он коснулся своей шеи, показывая, — и здесь, — провёл пальцем по груди. — Хочу снова. — Я тоже, — выдохнул Шейн, проводя рукой по своей груди, ниже, к поясу брюк. — Что мне делать? — Всё, что захочешь. — Илья облизнул губы. — Но если хочешь моих указаний — сядь поудобнее, расстегни брюки и дай мне посмотреть, как ты трогаешь себя. Шейн откинулся на спинку кресла, расстегнул ремень, молнию. Член уже стоял, натягивая ткань боксеров. Он медленно стянул и их, освобождая себя, и провёл пальцами по головке, собирая выступившую смазку. — Да, — выдохнул Илья. — Вот так. Медленно. Представь, что это мои руки. Мои губы. — Я представляю, — голос Шейна сел до хрипоты. — Каждую ночь. — Расскажи. — Илья тоже расстегнул штаны, и Шейн видел, как его рука двигается под тканью. — Что ты представляешь? — Как ты входишь в меня. — Шейн закрыл глаза, усиливая ощущения. — Как целуешь шею, кусаешь плечи. Как говоришь что-то по-русски, низко, хрипло. Я не понимаю слов, но это заводит ещё сильнее. — Я говорю, что хочу трахнуть тебя до потери сознания, — прохрипел Илья. — Что ты самый красивый мужчина на свете и я ненавижу каждый километр между нами. — Больше, — попросил Шейн, сжимая член и ускоряя движения. — Говори ещё. Илья заговорил — по-русски, быстро, горячо, и Шейн не понимал ни слова, но от звука его голоса, от интонаций, от хрипотцы, проступающей сквозь шёпот, внутри закипало что-то нестерпимое. — Я близко, — выдохнул он. — Илья, я... — Открой глаза, — приказал Илья. — Смотри на меня. Кончи для меня. Шейн открыл глаза и встретил его взгляд — тёмный, жадный, любящий. И через секунду мир взорвался белым светом. Он кончил с хриплым стоном, разбрызгиваясь на живот, и сквозь пелену удовольствия видел, как Илья дёргается, зажмурившись, и тоже изливается себе на руку. Несколько минут они просто тяжело дышали, глядя друг на друга через экраны, разделённые океаном. Потом Илья рассмеялся — тихо, устало, счастливо. — Это было... — начал Шейн. — Невероятно, — закончил Илья. — Мы идиоты, что не сделали этого раньше. — Мы идиоты, что вообще пытаемся делать вид, будто мы просто друзья. Илья помолчал, вытираясь салфеткой, и посмотрел на Шейна серьёзно. — Шейн, давай не будем больше притворяться. Мы можем быть... ну, не знаю. Друзьями с привилегиями. Без обязательств, без чувств, просто чтобы выпускать пар. Шейн сжал зубы. Без чувств. Без обязательств. Легко сказать, когда ты уже по уши в этих чувствах. Но он кивнул. — Хорошо. Друзья с привилегиями. — И никакой драмы, — добавил Илья, и в его голосе Шейну послышалось что-то похожее на грусть. — Договорились? — Договорились. Они попрощались, и Шейн долго сидел в темноте кабинета, глядя на погасший экран. Друзья с привилегиями. Звучит так... фальшиво.

***

Через неделю Шейн получил конверт. Настоящий, бумажный, с марками и штемпелями, с обратным адресом какого-то благотворительного фонда в Москве. Сердце пропустило удар, когда он узнал почерк — размашистый, летящий, с наклоном вправо. Внутри было письмо. «Дорогой Джейн, Я знаю, что мы договорились не заниматься ерундой и не писать друг другу признаний, но мне вдруг захотелось написать тебе по-старинке. В эпоху, когда каждое сообщение могут прочитать чужие глаза, бумага кажется безопаснее. Или это просто ностальгия по временам, когда люди умели ждать. Сегодня был в приюте. Коля, тот самый мальчик, о котором я тебе рассказывал, спросил, есть ли у меня друг. Я сказал, что есть, самый лучший, но он далеко. Коля сказал: «Значит, надо писать письма, чтобы он не забывал». Вот я и пишу. Здесь всё как обычно: отец сверлит взглядом, мать молчит, брат делает карьеру. Я делаю вид, что меня устраивает моя жизнь, хожу по этим дурацким мероприятиям, улыбаюсь нужным людям. Но на самом деле единственное, чего я хочу — это снова оказаться с тобой в одной постели и не думать ни о чём. Просто чувствовать твоё тепло, твой запах, твои руки. Скучаю. Лили. P.S. Вчера видел рекламу канадского кленового сиропа и сразу вспомнил твои веснушки. Ты слаще.» Шейн перечитал письмо три раза, спрятал в тайник за картиной и сел писать ответ. Перо скользило по бумаге, выплёскивая то, что он никогда не решился бы сказать в голос. «Лили, Твоё письмо сделало мой день. Неделю. Месяц. Я тоже скучаю. Иногда до физической боли, до спазма в груди. В такие моменты я достаю телефон и смотрю на твои фото — те немногие, что ты присылал. На одном ты смеёшься, запрокинув голову, и у тебя такой счастливый вид, будто нет ни отцов, ни политики, ни границ. Только ты и этот момент. Сегодня на приёме в честь каких-то важных гостей из Европы я поймал себя на том, что ищу тебя глазами. Глупо, конечно — ты за тысячи километров, но привычка есть привычка. Один мужчина со спины был похож на тебя — такие же светлые волосы, такой же разворот плеч. У меня сердце остановилось на секунду. Потом он обернулся, и оказалось, что это австралийский атташе лет шестидесяти. Жизнь здесь течёт размеренно. Мама с папой что-то чувствуют, но молчат. Я вру им каждый день, и это разъедает душу. Но правда убьёт их, я знаю. Убьёт всё. Иногда я думаю: а что, если бы мы встретились в другой жизни? Где не надо прятаться, бояться, лгать. Прости, я знаю, мы договорились без чувств. Просто иногда они выплёскиваются, как вода через край. Твой Джейн. P.S. Кленовый сироп и правда сладкий. Но ты слаще. Я проверял.» Переписка стала их тайным ритуалом. Письма приходили раз в неделю, иногда реже. Они писали о погоде, о работе, о смешных случаях, но между строк всегда пряталось то, о чём молчали вслух. Илья писал: «Сегодня мыл руки в ванной и представил, что ты стоишь сзади и обнимаешь меня, уткнувшись носом в мою шею. Пришлось постоять под холодной водой, чтобы остыть. Ты — моё личное бедствие, принц.» Шейн отвечал: «Ночью снилось, как ты целуешь мои веснушки. Проснулся в холодном поту. Хорошо, что в соседних покоях никого нет — я кричал во сне твоё имя. Или не во сне?» Иногда они позволяли себе больше: «Илья, я сегодня надел тот свитер, в котором был в Торонто. Он всё ещё пахнет тобой. Или мне кажется. Я зарываюсь в него лицом и схожу с ума.» «Шейн, если ты не перестанешь писать такие вещи, мне придётся срочно лететь в Канаду, и плевать на отца, на охрану, на всё. Ты меня с ума сводишь.» В каждом письме была хотя бы одна фраза, от которой сердце заходилось. И они оба делали вид, что это просто игра, просто дружеские шалости. Потому что признать правду было слишком страшно.

***

В Москве Илья менялся на глазах, хотя никто из близких не мог понять причину. Он перестал мотаться по клубам, перестал пить, перестал приводить в свою квартиру случайных людей. Друзья удивлялись, враги злорадствовали, отец подозревал. Утро Ильи теперь начиналось рано. В семь он уже был на ногах, в восемь — в спортзале, в десять — в благотворительном фонде, которым начал плотно заниматься. Он ездил в детские дома, в приюты для животных, в больницы. Возил игрушки, лекарства, просто приезжал поиграть с детьми, поговорить с врачами, выслушать проблемы. Дети его обожали. Он садился на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне, рассказывал смешные истории, показывал хоккейные финты (насколько позволяла травмированная нога). Одна девочка, лет пяти, спросила его: — Дядя Илья, а почему у тебя глаза грустные, когда ты думаешь, что никто не видит? Илья растерялся. — С чего ты взяла? — Я вижу, — серьёзно сказала девочка. — Моя мама тоже так смотрела, пока не умерла. Ты скучаешь по кому-то? Он не знал, что ответить. Просто погладил её по голове и пообещал привезти в следующий раз новую куклу. Вечером он написал Шейну: «Сегодня пятилетняя девочка спросила, почему у меня грустные глаза. Я чуть не расплакался. Ты — моя тайна, которую видно даже детям.» Шейн ответил через час: «Ты — моя тайна, о которой кричит всё моё сердце. Приезжай скорее. Я больше не могу ждать.» Отец Ильи вызывал его на разговоры всё чаще. — Ты что, монахом решил стать? — спросил он как-то за ужином, буравя сына тяжёлым взглядом. — Ни пьянок, ни девок, ни скандалов. Даже странно. Раньше хоть живым был, а теперь... — А теперь что? — Илья поднял глаза от тарелки. — Теперь я занимаюсь делом. Помогаю людям. Разве не этому ты меня учил? Быть полезным? — Я учил тебя быть мужчиной, а не нянькой при детях. — Времена меняются, папа. — Илья усмехнулся. — Может, и тебе стоит попробовать? Съездить в детский дом, улыбнуться кому-то просто так. Глядишь, и рейтинг подрастёт. Отец побагровел, но сдержался. Он чувствовал, что с сыном что-то не так, но не мог понять, что именно. Илья стал неуязвим для его критики — он делал всё правильно, идеально, безупречно. И это бесило больше, чем любой скандал.

***

В Канаде Шейн тоже менялся, и это было заметно всем. Он чаще улыбался, охотнее общался, его глаза сияли, когда он думал, что никто не видит. Придворные перешёптывались: принц влюблён. Журналисты строили догадки: кто же эта счастливица? Родители молчали, но обменивались понимающими взглядами. Однажды мать застала его за улыбкой в телефон. — Шейн, — сказала она, садясь рядом. — Можно тебя спросить? — Конечно, мам. — Ты счастлив? Он замер. — Что? — Я спрашиваю, ты счастлив? По-настоящему? Не потому что должен, а потому что внутри всё поёт? Шейн посмотрел на неё и вдруг понял, что не может врать. Не сейчас. — Да, мам. Я счастлив. — Тогда всё остальное не важно. — Она коснулась его щеки. — Кто бы это ни был, где бы он ни был, я рада, что он у тебя есть. Ты заслуживаешь счастья. Шейн обнял её, пряча лицо у неё на плече, чтобы она не видела слёз. — Спасибо, мам. На официальных мероприятиях он теперь всегда искал кого-то взглядом. Входил в зал и сканировал толпу, хотя точно знал, что Ильи здесь быть не может. Привычка, от которой невозможно избавиться. — Ваше Высочество, вы кого-то ищете? — спросила как-то пожилая дама из комитета по культуре. — Нет-нет, что вы. Просто... рассматриваю зал. Прекрасная архитектура. Дама проследила за его взглядом, увидела колонны и лепнину и удовлетворённо кивнула. А Шейн подумал: «Господи, я схожу с ума. Я ищу его в каждой толпе, в каждом лице, в каждом случайном прохожем».

***

Им удалось вырваться только через два месяца. Официально Шейн летел на экономический форум в Чикаго, Илья — на хоккейный матч Россия—США, который проходил там же. Неофициально они сняли номер в отеле на окраине города, маленьком и неприметном, где можно было не бояться чужих глаз. Шейн приехал первым. Номер был крошечным по меркам тех апартаментов, к которым он привык, — одна комната, большая кровать, ванная, никакого панорамного вида. Но здесь было чисто, тихо и безопасно. Он заметался по комнате, проверяя, всё ли чисто, нет ли камер, не подслушивают ли. Паранойя не отпускала ни на минуту, даже сейчас, когда он знал, что всё в порядке. Илья должен был приехать с минуты на минуту. Когда в дверь постучали условным стуком — три коротких, пауза, два длинных, — он подпрыгнул. Открыл и впустил Илью внутрь, сразу захлопнув дверь и прижавшись к ней спиной, будто за ним гнались. Илья стоял в двух шагах, тяжело дыша после быстрого подъёма по лестнице (лифт показался им слишком рискованным), и смотрел на Шейна так, будто тот был миражом, готовым исчезнуть в любую секунду. — Привет, — выдохнул он. — Привет, — ответил Шейн, и больше не мог сдерживаться. Он бросился к нему, врезался в объятия, впился губами в его губы. Илья зарычал, прижимая его к себе, сминая пальцами ткань пиджака, зарываясь носом в волосы. — Тихо, тихо, — прошептал он между поцелуями. — Мы успеем. Никуда не денемся. — Не могу, — выдохнул Шейн, расстёгивая его рубашку дрожащими пальцами. — Слишком долго ждал. Илья усмехнулся и подхватил его на руки, понёс в спальню. Они упали на кровать, сплетаясь в тугой узел из рук, губ, жадных прикосновений. Шейн снимал с Ильи одежду с отчаянием утопающего, Илья отвечал тем же, покрывая его лицо, шею, ключицы поцелуями, от которых у Шейна темнело в глазах. — Ты даже не представляешь, — хрипел Илья между поцелуями, — как я хотел тебя. Каждую ночь, каждую минуту. Твои письма... они сводили меня с ума. — Представляю, — отвечал Шейн, задыхаясь. — Потому что сам сходил с ума. Илья перевернул его на живот, прижимая грудью к матрасу, и провёл языком по позвоночнику — от шеи до поясницы. Шейн выгнулся, застонав, вцепившись пальцами в простыни. — Илья... — Молчи, — прошептал тот, целуя ягодицы, раздвигая их языком. — Дай мне попробовать тебя. Всего. Я об этом мечтал. Шейн закусил губу, когда горячий язык коснулся самого чувствительного места. Илья вылизывал его медленно, смакуя, дразня, заставляя выгибаться и умолять. — Пожалуйста, — простонал Шейн. — Хватит, я не выдержу. — Выдержишь. — Илья поднял голову, улыбаясь той самой хищной улыбкой, от которой у Шейна подкашивались колени. — Я хочу, чтобы ты кончил сначала от моего языка, а потом ещё раз — от моего члена. Он снова погрузился в него, теперь быстрее, настойчивее, одной рукой поглаживая член Шейна. Тот закричал, когда оргазм накрыл его внезапной волной, разбивая на миллион осколков. Илья дал ему минуту прийти в себя, перевернул на спину и навис сверху, глядя в затуманенные глаза. — Ты как? — Я... — Шейн облизал пересохшие губы. — Я хочу тебя. Внутри. Илья потянулся к тумбочке, ведь знал, где Шейн хранит смазку и презервативы. Подготовил его быстро — Шейн был уже расслаблен после оргазма — и вошёл одним плавным движением. Оба застонали в унисон. — Боже, — выдохнул Илья, замерев на секунду, давая им обоим привыкнуть к ощущению. — Ты такой тёплый. Такой родной. Как я по этому скучал. — Двигайся, — попросил Шейн, обхватывая его ногами. — Сильнее. Не жалей меня. Илья двигался. Сначала медленно, глубоко, почти нежно, а потом, когда Шейн застонал «быстрее», темп стал бешеным. Он вбивался в него с ритмом, от которого у Шейна темнело в глазах, кровать скрипела в такт их движениям, смешивались запахи пота и секса. — Да, — кричал Шейн, не сдерживаясь. — Вот так, Илья, да, пожалуйста, не останавливайся... — Ни за что, — рычал Илья ему в ухо. — Ты мой, слышишь? Только мой. Всегда будешь моим. — Твой, — выдохнул Шейн, кончая второй раз, разбрызгиваясь на их животы. Илья догнал его через несколько толчков, с хриплым стоном впиваясь зубами в плечо, замирая и вздрагивая в последней судороге. Долго лежали, не в силах пошевелиться, тяжело дыша, сплетённые в мокром от пота коконе. Потом Илья перевернулся на спину, притягивая Шейна к себе. — Я скучал, — прошептал он в макушку. — Так, что дышать больно. — Я тоже, — ответил Шейн, пряча лицо у него на груди. — Эти два месяца были пыткой. — Но мы справились. — Илья поцеловал его в лоб. — Мы всегда справляемся. Они лежали в тишине, слушая стук сердец друг друга. За окном шумел Чикаго, а здесь, в этой маленькой комнате, был их собственный мир, где не существовало ни политики, ни границ, ни страха. Илья хотел сказать что-то важное, но промолчал. Ещё не время.

***

Утром пришлось выбираться по отдельности, и это было самым сложным. Илья ушёл первым, через чёрный ход, переодетый в форму обслуживающего персонала — спасибо знакомому менеджеру отеля, которому щедро заплатили за молчание. Шейн ждал полчаса, потом вызвал Жан-Поля, сказав, что был на утренней пробежке. Телохранитель посмотрел на его помятый вид, на тёмные круги под глазами, на свежий засос на шее, который Шейн забыл прикрыть, но ничего не сказал. Только вздохнул. — Ваше Высочество, я не спрашиваю, чем вы занимаетесь в свободное время. Но будьте осторожны. Если что-то случится, я не смогу вас защитить, если не буду знать, где вы. — Знаю, Жан-Поль. — Шейн похлопал его по плечу. — И спасибо за... невмешательство. — Я на вашей стороне, сэр. Всегда. Шейн посмотрел на него с благодарностью. Жан-Поль был единственным человеком во дворце, которому он доверял полностью, не считая родителей. В самолёте, возвращаясь в Оттаву, Шейн поймал себя на том, что улыбается в иллюминатор. Тело ныло приятной усталостью, на губах всё ещё чувствовался вкус Ильи, в памяти всплывали отдельные моменты ночи. Он достал телефон и написал: «Джейн: Я уже скучаю. Спасибо за эту ночь.» Ответ пришёл через час, когда самолёт уже шёл на посадку: «Лили: Я тоже скучаю. Это было... невероятно. До следующего раза, принц. Береги себя.» Шейн улыбнулся и убрал телефон. До следующего раза. Он уже жил этими встречами.

***

Через два дня Шейн был в Оттаве на очередном приёме. Он улыбался, жал руки, говорил правильные слова, но краем глаза всё время искал выход — туда, где ждало новое сообщение от Ильи. В перерывах между рукопожатиями он заходил в туалет, чтобы перечитать их переписку и убедиться, что она всё ещё зашифрована. Родители заметили его отрешённость, но молчали. Только мать однажды сказала: — Шейн, если тебе когда-нибудь понадобится помощь... мы рядом. Даже если ты не можешь рассказать, в чём именно проблема. — Спасибо, мам. — Он поцеловал её в щёку. — Я знаю. В Москве Илья тоже вернулся к реальности. Отец встретил его подозрительным взглядом. — Хорошо съездил? — Отлично. Россия выиграла 4:2. — Я не про хоккей. — Отец приблизился, вглядываясь в лицо сына. — Ты какой-то... другой стал. Счастливый. От чего? — От того, что наша сборная выиграла, — спокойно ответил Илья. — И от того, что делаю полезное дело. Разве это плохо? Отец долго буравил его взглядом, но ничего не сказал. Только когда Илья уже выходил из кабинета, бросил в спину: — Смотри, Илья. Я всё равно узнаю, что с тобой происходит. И тогда пожалеешь. Илья замер на секунду, но не обернулся. — Мне нечего скрывать, папа. Врать отцу становилось всё труднее. Но сказать правду было невозможно.

***

Вечером того же дня они снова говорили по телефону. Шейн лежал в кровати, слушая, как Илья рассказывает о своей новой благотворительной программе. — ...и там такие дети, Шейн. У них глаза горят, когда видят, что кто-то приехал не ради галочки, а по-настоящему. Я вчера играл с одним мальчиком в шахматы, он выиграл. Так счастлив был, что чуть не заплакал. Представляешь? — Представляю. — Шейн улыбнулся в темноту. — Ты хороший, Илья. Ты сам, наверное, не понимаешь, насколько. — Я не хороший. — В голосе Ильи послышалась горечь. — Я просто... с тобой стал другим. Ты меня меняешь. В лучшую сторону. — И ты меня. Шейн помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил тихо, почти шёпотом: — Илья, я должен признаться тебе. У меня паранойя. Серьёзно. Мне кажется, что каждый встречный знает. Я проверяю карманы по десять раз, прежде чем отдать вещи в стирку. Я смотрю на Жан-Поля и ищу в его глазах осуждение. Мне приснилось, что нас объявили на весь зал во время приёма. Я просыпаюсь в холодном поту. Илья слушал молча, не перебивая. — Это нормально, — сказал он наконец. — Я тоже через это прошёл. Первые недели после Торонто я шарахался от собственной тени. Думал, что отец уже всё знает и просто выжидает удобного момента. — И что ты делал? — Напоминал себе, что мы осторожны. Что у нас чисто. Что никто не может знать, потому что неоткуда знать. — Голос Ильи стал мягче. — И ещё я думал о тебе. О том, как ты улыбаешься, когда читаешь мои сообщения. О том, какие у тебя тёплые глаза, когда ты смотришь на меня. Это помогало. — А если они узнают? — Шейн сжал телефон так, что побелели костяшки. — Если отец Ильи узнает? Если мои родители узнают? Что тогда? — Тогда будем решать проблемы по мере поступления. — Илья говорил спокойно, будто речь шла о погоде. — Шейн, мы не можем контролировать всё. Мы можем только быть осторожными и надеяться на лучшее. А если случится худшее... мы справимся. Вместе. — Ты правда так думаешь? — Правда. — Илья помолчал. — Слушай, я знаю, что это страшно. Я сам боюсь. Но когда я представляю жизнь без тебя... это страшнее любого скандала. Шейн выдохнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Спасибо, Илья. — За что? — За то, что ты есть. За то, что успокаиваешь. За то, что... просто есть. — Всегда пожалуйста, принц. — В голосе Ильи проскользнула улыбка. — А теперь спи. Завтра у тебя куча дел, а у меня поездка в детский дом. И если я не высплюсь, дети меня заклюют. Шейн тихо засмеялся. — Спокойной ночи, Лили. — Спокойной ночи, Джейн.

***

Месяц спустя судьба снова свела нас в одном городе. На этот раз Нью-Йорк. Я был здесь на каком-то дурацком форуме по спортивному маркетингу, Шейн — на заседании ООН по климату. Официальные графики, официальные мероприятия, официальные лица. Но вечером, когда толпа рассосалась, мы встретились в баре отеля «Плаза» — вполне легально, на виду у всех, чтобы никто не заподозрил ничего странного. Он сидел за столиком у окна в идеально сидящем тёмно-синем костюме, с бокалом воды в руке, и улыбался мне той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Я подошёл, заказал виски и сел напротив, чувствуя, как зал наполняется людьми, которые могут нас видеть. Но это было безопасно. Мы просто два знакомых, случайно встретившихся в баре. — Ваше Высочество, — я поднял бокал. — Какими судьбами? — Мистер Розанов, — он кивнул с идеальной светской улыбкой. — Работа. А вы? — То же самое. Мы говорили ни о чём. О погоде, о хоккее, о политике. Обычный светский разговор, который могли слышать все. Но под столом его нога коснулась моей, и я чуть не поперхнулся виски. — Как ваш благотворительный фонд? — спросил он официально. — Хорошо. Дети радуют. — Я смотрел на него и видел, как в его глазах пляшут искры. — А ваши климатические инициативы? — Продвигаются. — Он облизнул губы, и я понял, что ещё немного — и сорвусь. Мы допили напитки, обменялись ничего не значащими фразами и разошлись в разные стороны. Я вышел через чёрный ход, он — через главный. Встретились мы в номере, который сняли заранее, — небольшом, в отеле на окраине, где не спрашивали лишнего. Он влетел внутрь через пять минут после меня, и мы набросились друг на друга, не говоря ни слова. Всё, что копилось месяцами, все эти официальные улыбки и светские разговоры, — всё выплеснулось в жадных поцелуях, в дрожащих руках, в тихих стонах. Это было быстро. Почти грубо. Я прижал его к стене, едва успев захлопнуть дверь, и вошёл в него без предисловий, потому что мы оба хотели этого слишком сильно, чтобы ждать. Он вцепился мне в плечи, кусал губы, чтобы не кричать, и это было самое горячее, что я видел в жизни. А потом мы лежали на сбитых простынях, тяжело дыша, и я смотрел, как потолок отражается в его глазах. — Это было... — начал он. — Безумно, — закончил я. — Но хорошо. — Хорошо, — согласился он и повернулся ко мне. — Илья... — М? — Спасибо. За то, что ты есть. Я улыбнулся и поцеловал его в висок. И вдруг, в этом потоке эйфории, когда всё внутри пело от счастья, слова вырвались сами, прежде чем я успел подумать: — Я люблю тебя, Шейн. Он замер. Я почувствовал, как напряглось его тело, как перестало биться сердце под моей рукой. А потом он отодвинулся. Сел на кровати. Посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, полными ужаса. — Что? — прошептал он. — Я... — я растерялся. — Я люблю тебя. Я думал, ты... — Нет. — Он замотал головой. — Нет, Илья, не надо. Мы же договорились. Без чувств. Без обязательств. Мы не должны... — Шейн, — я протянул руку, чтобы коснуться его, но он отшатнулся. — Нет! — Голос его сорвался. — Ты не понимаешь. Если мы... если это станет настоящим... я не смогу. Я не выдержу. Они узнают. Они все узнают. Мне уже каждую ночь снится, как нас объявляют на весь мир. Я не могу... не могу... Он вскочил с кровати и начал лихорадочно собирать разбросанную одежду. Я смотрел на него, не веря своим глазам. — Шейн, подожди. Давай поговорим. — Не о чем говорить. — Он натягивал брюки дрожащими руками, путаясь в штанинах. — Прости. Прости меня, Илья. Я не должен был... это я виноват. Я повелся. Я разрешил себе слишком много. Прости. — Шейн! Но он уже был у двери. Обернулся на секунду — и я увидел в его глазах слёзы. — Прости, — выдохнул он и выскочил в коридор. Я остался один в номере, голый, сбитый с толку, с бешено колотящимся сердцем. Минуту я просто сидел, пытаясь осознать, что только что произошло. Он убежал. Он плакал. Он просил прощения. Я провёл рукой по лицу и потянулся за телефоном. Открыл нашу переписку. Напечатал: «Прости. Я всё испортил.» Отправил и отбросил телефон в сторону, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота.

***

В лифте Шейн наконец позволил себе разрыдаться. Он прижался лбом к холодной металлической стене и трясся всем телом, пытаясь заглушить всхлипы. Что он наделал? Зачем убежал? Илья сказал, что любит его. Любит. А он сбежал, как трус. Но страх был сильнее. Страх, что об этом узнают. Что увидят. Что скажут. Что Илью заберут, а его запрут во дворце, и они никогда больше не увидятся. Этот страх жил в нём каждый день, каждую минуту, и сейчас, когда Илья произнёс эти слова, страх накрыл его с головой. Он достал телефон, увидел сообщение от Ильи и разрыдался с новой силой. «Прости. Я всё испортил.» Нет, это он испортил. Он, Шейн. Он не достоин такой любви, если не может её принять. Лифт остановился, двери открылись. Шейн вытер слёзы рукавом пиджака, расправил плечи и вышел в холл с видом человека, у которого всё в порядке. Принц не имеет права плакать на людях. Но внутри у него всё кричало.